Текст книги "Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)"

Автор книги: Кристина Миляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц)

Глава 7
Серенады звучат громче заклинаний, а коту достается роль единственного здравомыслящего

Сила бушевала во мне, как шторм в стеклянном сосуде, грозя разорвать его изнутри. Я чувствовала каждый мускул, каждую нервную ниточку этого чужого тела, заряженными до предела, наэлектризованными украденной жизнью и абсурдной смертью. Пальцы сами по себе сжимались и разжимались, и мне казалось, что стоит лишь щёлкнуть ими – и эти ветхие стены рухнут, сложатся в пыль, не в силах выдержать концентрации того мрачного хаоса, что клокотал у меня внутри. Мысль была пьянящей, головокружительной и до ужаса опасной. Власть – вот что это было. Грязная, липкая, добытая на крови идиота, но власть.

С отвратительным, влажным хлюпающим звуком я выдернула окровавленный артефакт из груди Всеслава. Его тело, уже остывающее, с тихим, нелепым стуком окончательно рухнуло на пол, приняв ещё более неестественную позу. Я стояла над ним, тяжело дыша, а в ушах назойливо, как дьявольская мантра, звенела его предсмертная фраза: «Ты… пронзила… моё сердце… Как… романтично…»

– Романтично, блин, – выдохнула я, с брезгливостью глядя на липкий, заляпанный алым обсидиан. – Умереть от рогатого члена в сердце. Весь в белом и на белом коне не прискачешь с таким. Никакой пафос не спасёт.

Кот, прервав свой методичный, криминалистический обход тела, подошёл и ткнулся мордой в мою окровавленную, дрожащую руку, требуя внимания и давая понять, что пора бы уже переходить от рефлексии к действию. Его зелёные, раскосые глаза смотрели на меня без тени осуждения, но с немым, вполне отчётливым вопросом: «Ну, и что теперь? Каков наш гениальный план, о великая совершившая ритуальное убийство?»

– Что теперь… – тупо повторила я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит ледяная, рациональная пустота. – Теперь, рыжий, нам надо… надо что-то делать с этим… – я мотнула головой в сторону тела.

Я не успела договорить. Снаружи, словно в насмешку над всеми моими потенциальными планами, раздался чёткий, громкий топот множества копыт. Не двух-трёх лошадей, а целого отряда. И голоса. Встревоженные, громкие, перекрывающие друг друга.

– Ваша светлость! Князь Всеслав! Вы где? Отзовитесь!

– Он сказал, что пойдёт сюда один! Настаивал! Говорил что-то о романтическом жесте и вечной любви!

– Свежие следы ведут к мельнице! Будьте настороже!

Я застыла, обмерши, ощутив, как вся та мощь, что только что переполняла меня, разом уходит в пятки, оставляя за собой лишь леденящую душу пустоту. Его свита. Естественно, этот поэтический кретин не прискакал в одиночку, он прихватил с собой целую свиту – зрителей, статистов для своего великого, последнего романтического подвига.

Дверь, которую Всеслав прикрыл за собой, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заливаемые лунным светом, возникли двое стражников в богатых, расшитых серебряной нитью ливреях с каким-то сложным гербом. Их взгляды, вышколенные и острые, скользнули по мне, стоящей с окровавленным, дымящимся тёмной энергией «скипетром» в руке, по коту, с невозмутимым видом вылизывающему лапу прямо рядом с телом их господина, и застыли, вытянувшись в струнку.

Наступила тишина, густая, как смоль, тяжёлая, давящая. Было слышно, как где-то за стеной пролетает сова.

– Убила… – прошептал один из них, молодой, с юношеским пушком на щеках, резко бледнея. – Ведьма! Она убила князя Всеслава!

Они почти синхронно обнажили мечи. Сталь злобно звякнула, высекая в полумраке синие искры. Я инстинктивно приготовилась к бою, сжимая в потной ладони свой дурацкий, но смертоносный артефакт. Энергия внутри, будто разбуженная звоном стали, снова рванулась наружу, готовая испепелить, разорвать, уничтожить, смести этих солдафонов с лица земли…

Но второй стражник, похоже, старший по званию, мужчина лет сорока с жёстким, обветренным лицом и шрамом через бровь, резко опустил меч, сделав успокаивающий жест своему напарнику.

– Стоять! Не двигаться! Опусти меч, дурень!

Он осторожно, не сводя с меня колючих, изучающих глаз, сделал шаг вперёд и склонился над телом. Он внимательно, с профессиональной хладнокровностью осмотрел аккуратную рану, бледное, умиротворённое, почти счастливое лицо Всеслава, потом медленно перевёл взгляд на меня. На моё испачканное кровью и грязью платье, на дикий, нечеловеческий блеск в глазах, на каменный фаллос в моей руке, от которого всё ещё исходил лёгкий, зловещий пар. И на его суровом лице отразилось не ужас, не ярость, а… нечто иное. Почти благоговейный трепет. Узнавание.

– Она не убивала его, – тихо, но очень чётко и ясно сказал он своему напарнику, не отводя от меня взгляда. – Она… приняла его жертву. Взгляни на его лик. Он умиротворён. Он достиг того, чего желал.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, убийственное, разоблачающее этот идиотизм, но он внезапно опустился передо мной на одно колено, склонив голову в почтительном поклоне.

– Простите нас, госпожа, что осмелились потревожить великий обряд. Мы не ведали, что он свершится в эту самую ночь. Мы лишь ждали сигнала.

Я смотрела на его склонённую голову, на седые пряди в его тёмных волосах, полностью ошалев. Что за великий обряд? Что за жертва? Что, чёрт возьми, вообще происходит? У них у всех здесь крыша поехала?

– Ваша преданность Тёмной Владычице и ваша… сила… были известны князю, – продолжал стражник, не поднимая головы. Его голос звучал глуховато, но с неподдельным пиететом. – Князь Всеслав много говорил нам о своей великой, всепоглощающей любви к вам, о своём желании принести себя в дар вам и ей. Мы не думали, что он… что это произойдёт так скоро и столь… буквально.

Тут до меня начало медленно, как тяжёлый жернов, доходить. Этот придурок Всеслав, оказывается, не просто был романтичным идиотом. Он был романтичным идиотом с конкретным, хорошо развитым религиозным уклоном. И он, видимо, успел наболтать своей доверенной свите о каких-то «тёмных владычицах», «вечной любви», выражающейся в самопожертвовании, и прочей ереси. А они, видя меня – «ведьму» – с окровавленным артефактом в руках рядом с его бездыханным телом, да ещё и с тем ореолом силы, что исходил от меня, сделали свои, вполне логичные для этого безумного мира, выводы.

Внутренняя, настоящая Я, Злослава, хохотала до слёз, до истерики, до боли в животе. Внешняя оболочка, Златослава, из последних сил пыталась сохранить на лице надменное, таинственное и отстранённое выражение, словно бы я действительно только что совершила некий высокий ритуал, а не прикончила назойливого ухажёра в приступе паники.

– Он был… достоин, – с огромным трудом, скрипуче, выдавила я, надеясь, что звучит многозначительно и мистически, а не как сомнамбула, только что вышедшая из комы.

– Он был принцем крови! – воскликнул стражник, поднимаясь с колена. В его глазах горел странный фанатичный огонь. – Единственным наследником и правителем Тричетвёртого царства! И теперь… теперь его великая жертва не может остаться безответной! Тёмная Владычица должна быть милостива! Вы… вы должны занять его место! Принять бремя власти!

В моей голове что-то щёлкнуло. Зазвенело. Загудело. Как будто в неё ударил колокол. Гром среди, казалось бы, уже окончательно ясного неба.

– Что? – это был не вопрос, а скорее хриплый, бессмысленный звук, вырвавшийся из пересохшего горла.

– Тричетвёртое царство! – с пафосом повторил стражник, ударив себя в грудь рукой в железной перчатке. – Оно теперь ваше! По праву крови, по праву жертвы и принятия её! Вы – избранная! Новая правительница! Воплощение воли Тёмной Владычицы на земле!

Я посмотрела на окровавленный, грязный пол, на тело наивного принца с застывшей блаженной улыбкой, на кота, который с глубочайшим интересом обнюхивал сапог стоящего стражника, явно интересуясь качеством кожи. Потом на свою дрожащую, залитую чужой кровью руку, сжимающую каменный член. Потом снова на стражника, на его преданное, одухотворённое лицо.

– Вы… вы предлагаете мне… целое царство? – прошептала я, чувствуя, как почва окончательно и бесповоротно уходит из-под ног в прямом и переносном смысле. Голова закружилась.

– Мы умоляем вас принять его! – второй стражник, молодой, тоже опустился на колени, сложив руки, как для молитвы. – Без законного правителя царство погрузится в хаос, его растащат по кускам жадные соседи! Но с такой могущественной, благословенной тёмными силами повелительницей у власти… мы станем сильнее всех! Мы будем непобедимы!

Это было уже слишком. Слишком абсурдно, слишком нелепо, слишком внезапно. Ещё вчера я колдовала над дохлыми мышами, а сегодня мне на полусломанном блюде преподносят целое государство. От мышей и крыс – сразу к трону. Минуя все промежуточные этапы. Такое даже в самых бредовых снах не снилось.

Моё минутное мужество, подпитанное свежеполученной энергией убийства, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. Всё, чего мне хотелось сейчас, – это чтобы все эти люди немедленно исчезли. Испарились. Оставили меня одну с моим котом, моим сумасшествием и моим чудовищным невезением.

– Уйдите, – сказала я, и голос мой прозвучал слабо, надтреснуто, но с той долей надменности, что ещё оставалась в запасах княжны Златославы. – Оставьте меня. Мне нужно… осмыслить произошедшее. Совершить… необходимые посмертные ритуалы. Отдать дань… его жертве.

Стражники переглянулись, кивнули с полным пониманием и, пятясь, почти на цыпочках, стали удаляться к выходу, не поворачиваясь ко мне спиной.

– Мы будем ждать вас на рассвете у опушки, госпожа! – бросил старший, уже с порога. – Мы подготовим всё для вашего торжественного въезда в столицу! Народ должен увидеть свою новую повелительницу!

Дверь закрылась. Я осталась одна. С трупом влюблённого принца. С предложением руки, сердца, ну или, по крайней мере, признания, и целого чёртова царства. И с нарастающей, сковывающей, панической атакой, подкатывающей к самому горлу.

– Нет, – прошептала я, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Нет-нет-нет-нет-нет. Этого не может быть. Это какой-то дурной сон.

Я бросила окровавленный артефакт, как раскалённый уголь, и побежала. Не знаю куда. Просто бежать. Внутри мельницы, в самой её глубине, была ещё одна маленькая комнатушка, когда-то, видимо, служившая спальней мельника. Я влетела туда, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа как осиновый лист на зимнем ветру.

Снаружи послышались приглушённые звуки: стражники аккуратно, с благоговением подняли тело своего господина и понесли его, что-то бормоча себе под нос с этими же идиотскими, благоговейными интонациями. Потом, словно специально, чтобы добить меня окончательно, зазвучала… лютня? Какой-то тип, видимо, придворный музыкант или просто ещё один фанатик, запел заунывную, протяжную песню о «любви, что сильнее смерти» и «тёмной владычице его сердца».

Это был уже полный, финальный, абсолютный сюр. Абсолютный, окончательный и бесповоротный. Трагифарс на костях.

Кот, ловко проскользнувший в щель под дверью, смотрел на меня с немым, но красноречивым вопросом.

– Они хотят сделать меня королевой, рыжий! – зашипела я ему, схватившись за голову. – Из-за того, что я прикончила этого придурка! Они думают, что это был священный ритуал! У них, видите ли, такой культ! Культ смерти и любви! Идиоты! Все поголовно идиоты!

Кот, оценив обстановку, прыгнул на запылённую, продавленную кровать в углу и уселся, обвив хвостом лапы, приняв позу древнего сфинкса, внемлющего глупостям смертных.

– Нет! – я заломила руки, начала метаться по крошечной комнатёнке. – Я не могу! Я не хочу! Я просто хочу домой! На свою кривую, скрипучую кровать в общежитии, к своим пыльным книгам, к своим сложным, но таким понятным экзаменам по некромантии! Я не хочу править каким-то Тричетвёртым царством! Я даже не знаю, где оно, на какой карте искать! Я не хочу отвечать за народ, который с восторгом принимает правительниц, убивающих их принцев каменными членами!

Серенада под окном набирала силу и пафос. Певец, видимо, входил во вкус, вдохновлённый «великим» событием.

«…и я отдам тебе не только сердце, но и трон, о, моя мрачная, прекрасная роза!..» – выводил он на жалостливом, визгливом языке.

– Да заткнись ты! – дико крикнула я в стену, заткнув уши руками.

Пение на мгновение стихло, вняв моему требованию, но затем возобновилось с новой, удвоенной силой и проникновенностью. Видимо, он воспринял это как одобрение, как страстную реакцию на своё творчество.

Я с диким взглядом оглядела комнату в поисках орудия возмездия. В углу, на груде хлама, лежала старая, ржавая, увесистая сковорода с отломанной ручкой. Идея приложить ею по голове незадачливого певца была настолько соблазнительной, так соответствовала моему внутреннему состоянию, что я сделала шаг в ту сторону, уже представляя, как она со звоном ударяется о его поэтический череп.

Но потом остановилась. Руки бессильно опустились. Всё это было слишком утомительно. Слишком безнадёжно. Слишком глупо. Бесконечная борьба с ветряными мельницами абсурда.

– А пошло оно всё, – устало, почти беззвучно прошептала я, ощущая, как накатывает чудовищная, всепоглощающая усталость. – Всем этим принцам, царствам, тёмным владычицам и идиотским серенадам. Я пас. Сдаюсь.

Я плюхнулась на продавленную кровать рядом с котом. Пыль густым столбом поднялась в воздух, заставляя меня чихнуть. Я с яростью стала сдирать с себя окровавленное, пропахшее смертью платье и швырнула его в самый тёмный угол. Осталась в одной тонкой, почти прозрачной сорочке, которая тут же покрылась мурашками от холода. Потом залезла под грубое, колючее, пропахшее пылью, мышами и временем одеяло и повернулась лицом к стене, свернувшись калачиком.

– Идиоты, – пробормотала я в затхлую подушку, в которой явно кто-то жил и, возможно, даже умер. – Сплошные, круглосуточные, неиссякаемые идиоты.

Кот, почуяв, что спектакль на сегодня окончен и пора переходить к финальной части – сну, подошёл, потоптался на мне, устраиваясь, и устроился у меня на груди, уперев свою тёплую, бархатистую морду мне в подбородок. Он был тёплым, тяжёлым и на удивление успокаивающим.

– Ладно, рыжий, – вздохнула я, обнимая его и начиная механически, почти уже во сне гладить за ухом. – Терпим. Переживём и это. Завтра… завтра придумаем что-нибудь. Может, они передумают. Может, сбежим под шумок. А сейчас… просто помолчим. Хорошо?

Кот ответил громким, басовитым, утробным урчанием, выражающим полное согласие. Его урчание и неумолкающая, идиотская серенада за окном смешались в один сумасшедший, сюрреалистический симфонический оркестр, сопровождающий моё падение в бездну.

Я закрыла глаза, прижимая к себе единственное тёплое и, возможно, единственное разумное существо в этом мире, и пыталась не думать о том, что завтра мне, возможно, придётся надевать корону. Или хоронить себя заживо. Или и то, и другое одновременно.

Глава 8
Кошмары становятся явью, а спаситель оборачивается угрозой

Сон был не сном. Это была пытка. Бесконечная, изощрённая петля ужаса, сплетённая из самых тёмных нитей моей души, из которой не было выхода. Я бежала по бесконечному, холодному коридору замка моего отца, где портреты предков смотрели на меня пустыми глазами, а их руки, казалось, вот-вот протянутся из рам, чтобы схватить. Позади, словно стая гончих псов, неотступно следовали тени моих сводных сестёр, их ядовитый, высокий смех звенел, как тысячи разбитых стёкол, впиваясь в виски. Я спотыкалась о собственные длинные, ненавистные, предательские юбки, падала на ледяной камень пола, и в этот момент из щелей между плитами вырастали бледные, землистые руки и начинали душить, обвиваясь вокруг горла холодными, склизкими пальцами. Я задыхалась, царапала мрамор собственными ногтями до крови, а вокруг меня тесным кольцом стояли все женихи Златославы – надушенные, припомаженные, с тупым и обожающим выражением на лицах, и смотрели, как я умираю, с восторгом и придыханием.

Потом сцена менялась с калейдоскопической быстротой. Я стояла на коленях в тронном зале перед своей мачехой, а она с той самой, сладкой до тошноты улыбкой вставляла мне в волосы не цветы, а длинные, тонкие, отравленные ядом болиголова шпильки. Каждое прикосновение вызывало адскую, пронзительную боль, и я чувствовала, как кожа на голове покрывается струпьями, трескается и слезает клочьями, обнажая кость. Я кричала, но звука не было – лишь беззвучный вопль, застревающий в перехваченном горле.

Затем – внезапное падение. С самой высокой башни замка в ледяную, чёрную воду замёрзшего рва. Лёд смыкался над головой с тихим, зловещим хрустом, а сквозь его потрескавшуюся, молочно-мутную толщу я видела искажённое лицо рогатого мага – он ухмылялся, показывая неестественно острые зубы, и махал мне на прощание, медленно растворяясь в темноте.

И снова бегство. И снова удушение. И снова смерть. Каждый раз – новая, ещё более изощрённая и мучительная. Меня пронзали десятками мечей стражники Всеслава, приняв за самозванку, укравшую облик их госпожи. Меня разрывали на части огромные, свирепые гончие псы мачехи, почуявшие чужую, чуждую душу в теле княжны. Меня сжирала заживо та самая лиса, чью жизнь я так холодно забрала, – её призрак, с горящими угольями глазами и оскаленной, источающей смрад пастью, впивался клыками в моё горло, и я чувствовала, как плоть рвётся, а горячая кровь заливает всё вокруг.

Я просыпалась. Вернее, моё сознание, измождённое и истерзанное, на мгновение выныривало на поверхность реальности. Мне казалось, что я лежу на той же продавленной кровати в мельнице, слышала громкий, беспокойный храп стражников за тонкой стеной, чувствовала тёплое, спящее, беззаботное тело кота у своего бока. Я пыталась схватиться за эти ощущения, как утопающий за соломинку, но стоило мне закрыть глаза, хоть на секунду расслабить веки, как кошмар накатывал снова, с удвоенной, с тройной силой, ещё более реальный, ещё более детализированный и жуткий. Это была не просто ночная тревога, не последствия пережитого стресса. Это было похоже на целенаправленное, мощное нападение. Чью-то злую, искушённую, могущественную волю, методично и безжалостно выламывающую двери моего сознания, чтобы поселиться внутри и выжечь всё дотла.

Энергия, полученная от смерти Всеслава, бушевала во мне, как пойманная в ловушку стихия, но она не могла защитить. Она была похожа на дикое, необъезженное, испуганное животное, мечущееся в тесном загоне, пока на него снаружи, из непроглядной тьмы, охотилась стая голодных, безжалостных волков.

– Нет… – хрипела я, в очередной раз вырываясь на мгновение из липких объятий кошмара, вся обливаясь ледяным, липким потом. – Хватит… Отстаньте… Отвяжитесь…

Кот спал рядом, как убитый, его бока мерно поднимались и опускались. Предатель. Ему было всё равно.

Я снова провалилась в темноту, и на этот раз она была особенной, густой и сладковатой, как патока. Я была в своей комнате. В своей, настоящей, в общежитии Академии. Узнавала каждый угол, каждую трещинку на потолке, каждый постер на стене. Но что-то было ужасно не так. Вся комната была перевёрнута с ног на голову: книги летали по воздуху, как перепуганные птицы, экран ноутбука заливал всё пространство мертвенным, статичным светом, а из всех углов, из-под кровати, из шкафа струился чёрный, вязкий, шевелящийся дым, пахнущий озоном и гнилыми яйцами. И посреди всего этого хаоса стояла я. Нет, она. Златослава. В моём теле. Но её – мои! – глаза светились нездоровым, красным, безумным светом, а на губах играла широкая, не принадлежащая ей, безумная улыбка. В её руках она сжимала мой, украденный у ведьм, окровавленный обсидиановый скипетр, и он пульсировал тёмным, зловещим свечением.

– Здесь моё царство теперь! – провозгласила она моим голосом, но искажённым, чужим, с металлическим скрежетом на низких нотах. – Я разберусь с твоими врагами! По-своему! Они узнают, что такое настоящая боль!

Она взмахнула рукой, и из клубов чёрного дыма появилась фигура. Моя мачеха. Но не живая, надменная красавица. Полуразложившаяся, с вываливающимися из рваного живота синеватыми внутренностями, с пустыми глазницами, из которых ползли черви, но всё ещё с той же, застывшей на лице, сладкой и ядовитой улыбкой. Златослава – в моём теле! – залилась сумасшедшим, дребезжащим смехом и ткнула в неё скипетром, как ребёнок тычет палкой в дохлую крысу.

– Нет! – закричала я, и на этот раз голос послушался меня, полный настоящего, животного ужаса. – Не смей! Это не твоё! Это моя месть! Моя! Ты не имеешь права!

Я рванулась к ней, чтобы вырвать из её рук моё оружие, мою ненависть, моё право на возмездие, но она легко увернулась, её фигура поплыла, задрожала и исчезла, превратившись в огромную, лохматую ворону с теми же красными глазами, которая с громким, зловещим карканьем улетела в потолок и растворилась в нём. А мачеха – зомби – повернула ко мне своё гнилое лицо и поползла, шаркая костлявыми пальцами по полу, шевеля облезлыми губами и что-то беззвучно шепча.

Я проснулась. На этот раз по-настоящему. Резко, с судорожным вздохом, как будто вынырнула из ледяной глубины. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно, лёгкие горели, не в силах вдохнуть достаточно воздуха. Я лежала, уставившись в потолок, покрытый паутиной, и пыталась отдышаться, впиваясь пальцами в колючее, пропахшее плесенью одеяло. Тишина. Только моё хриплое дыхание и завывание ветра снаружи. Кот… где кот? Его не было на месте.

И тут, словно ледяная струя по спине, я поняла. Я не могу пошевелиться. Совсем. Абсолютный паралич сковал всё тело, оставив меня лежать в неестественной, вытянутой позе, как труп на лавке патологоанатома. Это был не сон. Это было здесь и сейчас.

На мне сидел кто-то. Тяжёлый, неумолимый, холодный. Две сильные, узковатые руки с длинными пальцами сжимали моё горло, перекрывая дыхание, но не с такой силой, чтобы сразу задушить, а с точным, расчётливым давлением, не давая сделать полноценный вдох, заставляя меня ловить воздух короткими, жалкими, хрипящими глотками. В глазах темнело, по телу разливалась ледяная, ватная слабость, сознание снова начало уплывать, накрываемое чёрной волной.

Сквозь нарастающий, пульсирующий шум в ушах я пыталась сфокусировать зрение, разглядеть лицо нападавшего, склонившегося надо мной в темноте. В слабом, синеватом свете раннего утра, только-только начавшем пробиваться сквозь щели в стене, я увидела его.

Мужчина. С резкими, словно высеченными из тёмного камня чертами лица – высокие скулы, острый подбородок, тонкий нос. Его кожа была неестественно бледной, почти фарфоровой. Но больше всего поражали глаза. Изумрудные, невероятно яркие, холодные и бездонные, как глубины лесного озера, они горели в полумраке нечеловеческим, внутренним огнём. И в них были вертикальные зрачки. Как у кошки. Как у моего кота. И волосы… густые, беспокойные, словно живые, огненно-рыжие волосы, как медное, пылающее облако вокруг бледного, безжизненного лица.

Мысль, запоздалая, спутанная, безумная, пронеслась в затухающем, кислородно-голодном сознании. Вертикальные зрачки… Рыжий… Пропавший с кровати… Его вес, его размеры…

Кислородное голодание, остатки кошмара и дикий, первобытный, животный ужас сыграли со мной злую шутку. Язык отказался повиноваться, он был как ватный, непослушный. Губы шевельнулись, выдыхая последний, жалкий остаток воздуха, и я прохрипела то, что крутилось в воспалённом, отчаявшемся мозгу, единственное, что могло прийти в голову в этот абсурдный, невозможный миг:

– Кот… это… ты?

Взгляд в этих гипнотических изумрудных глазах дрогнул. В них на мгновение мелькнуло что-то… удивление? Досада? Глубочайшее раздражение? Пальцы на моей шее сжались сильнее, окончательно перекрывая дыхание. Последнее, что я увидела, прежде чем сознание окончательно уплыло в тёмную, бездонную, молчаливую воду, – это его идеально очерченные, тонкие губы, которые сложились в беззвучное, но абсолютно отчётливое, злое, угрожающее шипение. Шипение, которое я слышала сотни раз, когда он злился на дверь, которая не хотела открываться, или на пустую миску.

А потом – ничего. Только холод, тишина и абсолютная, всепоглощающая тьма.