Текст книги "Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)"

Автор книги: Кристина Миляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 12 страниц)

– Ладно, рыжий. Раз уж наша княжна, по её же словам, «взялась за дело», нельзя и нам ударить в грязь лицом. Надо готовиться к её вызову. Надо стать сильнее. Надо накопить достаточно этой «радости» на тот случай, если её попытка окажется успешной и нам понадобится пробивать ответный портал. А для этого… – я глотнула воздух, чувствуя, как по спине пробегает знакомый холодок, – … надо найти ещё кого-нибудь, кого можно было бы убить. Желательно – кого-то действительно плохого. Чтобы и совесть не мучила, и эффект был максимальным.

Я сказала это вслух. Чётко, ясно, без тени сомнения. И не содрогнулась. Я просто констатировала факт, приняла необходимость. Академия Тьмы и Коварства определённо гордилась бы своей лучшей ученицей. Возможно, даже слишком. Я поймала на себе взгляд кота. Его зелёные глаза смотрели на меня без осуждения, с одобрением хищника, понимающего законы природы. Выживает сильнейший. А сильнейший тот, кто готов делать то, что другие не могут.

Я подошла к выходу из мельницы и выглянула наружу. Лес стоял тёмный, безмолвный и полный скрытых угроз. Но теперь он выглядел не как ловушка, а как… кладовая. Место, где можно найти нужный «ресурс».

– Пора на охоту, рыжий, – тихо сказала я, и в голосе моём звенела сталь. – Пора на охоту и пусть удача благоволит нам.

Кот очень внимательно посмотрел на меня своими огромными глазищами, махнул хвостом с повышенной пушистостью и гордо выпрямился. М-да, вот так со стороны и не скажешь, что просто кот, цельный, как минимум, граф! Хотя, у принцессы вряд ли животинка могла быть подобрана на помойке.

Глава 6
Любовь оказывается смертельнее ненависти

Наша «тропа войны», как я её мысленно окрестила, быстро и безвозвратно превратилась в тропу охоты. Не самой благородной, не самой чистой, надо признать. Но иного выхода, как я ни крутила ситуацию в голове, попросту не было. Каждый день я просыпалась в холодном поту на своём сенном ложе, под завывание ветра в щелях, с одним и тем же вопросом, обращённым к полосатому смотрителю моей жизни: «Кого убьём сегодня, рыжий?». И кот, чьи раны зажили с какой-то кошачьей, невероятной быстротой, с полным пониманием дела и даже с некоторым азартом принимался за работу. Он стал моим поставщиком, моим промысловиком, моим палачом в миниатюре.

Начали, разумеется, с малого. С мышей, которые нагло пищали и шуршали в углах мельницы, совершенно не опасаясь её новых обитателей. Кот приносил их мне ещё тёплыми, чуть живенькими, иногда лишь прикушенными, и сбрасывал к моим ногам с видом опытного рыбака, выкладывающего улов на причал. Я брала бедное, дрожащее тельце в свои уже не такие белые и изящные руки, закрывала глаза, стараясь не чувствовать его крохотное, бешено колотящееся сердце, и… желала ему смерти. Без аффекта. Без ненависти. Чисто технически, как бухгалтер, ставящий печать на документе. Как механик, проверяющий давление в системе.

Сначала получалось отвратительно. Мышь могла просто захрипеть, затрепыхаться в агонии и умереть лишь через минуту, отдав мне лишь жалкую, ничтожную искорку энергии, холодную искру, которой не хватило бы и на то, чтобы зажечь одну-единственную спичку. Я злилась на свою неумелость, на этот мир, на всё подряд, а кот в такие моменты сидел напротив и смотрел на меня с немой, но совершенно отчётливой укоризной, словно говоря: «И это лучшая ученица Академии? Стыдно должно быть».

Но я училась. Методом проб и ошибок, через отвращение и сжатые зубы, я начала понимать. Я поняла, что важна не жестокость, не длительность страданий жертвы, а… интенсивность переживания в момент самого акта. Мгновение. Точный, резкий, сконцентрированный всплеск воли, направленный на пресечение жизни. Как удар током. Как щелчок выключателя. Не эмоция, а действие.

Вскоре я уже могла умертвить мышь одним лишь лёгким прикосновением и коротким, безжалостным мысленным импульсом. Энергия, тёмная, маслянистая и сладковатая, наполняла меня, капля за каплей. Её было мало, ничтожно, смехотворно мало, но это было уже что-то. Это был фундамент. Первые кирпичики в стене моего будущего могущества.

Перешли на крыс. С ними было уже сложнее. Они были злее, выносливее, жизнеспособнее. В них горела та самая, знакомая мне по себе воля к жизни. Первую крысу я не смогла «взять» с первого раза. Она вырвалась из моего мысленного захвата, царапнула мне палец до крови своими острыми, грязными когтями, и мне пришлось прикончить её старым добрым, немагическим способом – камнем. Кот потом полчаса вылизывал свою медную шерсть с видом глубочайшего профессионального оскорбления и разочарования.

Но я упорно набивала руку. С каждым днём, с каждой новой жертвой я становилась точнее. Холоднее. Отстранённее. Я уже не думала о том, что именно я делаю, не позволяла себе разглядывать их глазки-бусинки. Я просто делала. Мыши, крысы, потом – кролики, которых кот с невероятным, почти сверхъестественным мастерством ловил в окрестных полях и приносил мне, гордо ворочая хвостом. С каждым таким «подношением» я чувствовала, как внутри меня растёт, крепнет тот самый резервуар с ядовитой, чёрной силой. Он всё ещё был мал, он был каплей в море по сравнению с тем, что требовалось для межмирового портала, но он был. Он пульсировал во мне, холодный и бездушный.

Я экспериментировала, пытаясь использовать эту энергию не по её прямому, ужасающему назначению. Например, чтобы заставить небольшой камень подпрыгнуть на ладони. Получалось. Камень дёргался, подскакивал на сантиметр и снова падал, но после этого я чувствовала такую опустошающую пустоту и усталость, будто вручную протащила эту мельницу до ближайшей горы. КПД был чудовищно, ужасающе низким. Эта магия рождалась, жила и существовала для одного-единственного – забирать жизнь. Всё остальное было насилием над её природой, бесполезной тратой драгоценного ресурса.

По ночам, когда силы после таких экспериментов хоть немного восстанавливались, я снова и снова пыталась связаться с Златославой. Безуспешно. То ли энергии всё ещё катастрофически не хватало, то ли она там, в моём теле, ничего не делала, предаваясь отчаянию. Мысль о том, что она просто рыдает в подушку и даже не попыталась восстановить круг, заставляла меня злиться до дрожи в коленях. А злость, яростная, бесполезная злость, в свою очередь, подпитывала мою тёмную силу, заставляя резервуар наполняться быстрее. Замкнутый, порочный, безумный круг.

Однажды кот притащил не кролика. Он втащил в мельницу лису. Не молодого, глупого лисёнка, а взрослую, хитрую, огненно-рыжую хищницу, с роскошной шкурой и умными, полными дикого ужаса и ярости глазами. Она была ранена в схватке с котом – на боку зияли кровавые полосы от когтей, но не сдавалась, оскалив острые зубы в беззвучном, хриплом рычании. Кот сидел рядом, гордый, немного помятый, с разорванным ухом, но с видом абсолютного победителя.

Я смотрела на лису, и у меня сжалось сердце. Она была слишком… живой. Слишком яркой, слишком красивой в своей предсмертной дикой ярости. В ней горел тот самый огонь, которого так не хватало мне. Я не хотела её убивать. Мне искренне, до тошноты не хотелось.

Но я должна была. Это был следующий уровень. Качественный скачок. Новый, мощный источник силы, который нельзя было игнорировать. Это был экзамен. И я не могла его завалить.

Я медленно присела перед ней, глядя в её тёмные, умные, полные ненависти и бездонного страха глаза. Я протянула руку, не касаясь её окровавленного меха, и послала импульс. Не техничный, не отстранённый, как с кроликами. А чистый, острый, безжалостный, как лезвие гильотины. В него я вложила всё своё сожаление, всю свою злость на необходимость этого действа, всю свою ярость на этот мир.

Лиса вздрогнула всем телом, её изящное тело на мгновение выгнулось в неестественной судороге, а потом обмякло, стало просто куском мяса и меха. Из её приоткрытой пасти вырвался последний, тихий, свистящий выдох. И тогда в меня ударила волна энергии. Горячей, дикой, пахнущей хвоей, кровью и свободой. Она хлынула мощным, почти осязаемым потоком, заставив меня вздрогнуть и отшатнуться от неожиданности. Её было гораздо, на порядок больше, чем от десятка кроликов. Она пылала внутри, как раскалённый уголь.

Я сидела на земле, тяжело дыша, и смотрела на мёртвую, ещё не остывшую красавицу. Потом перевела взгляд на кота. Он подошёл, деловито обнюхал свою добычу, убедился в её кончине и посмотрел на меня. В его зелёных, раскосых глазах не было ни одобрения, ни осуждения. Было лишь спокойное ожидание следующего действия. Конвейер не должен останавливаться.

– Чёрт, – прошептала я, чувствуя, как по щеке непроизвольно катится предательская слеза, которую я тут же смахнула с яростью. – Мы с тобой настоящие, законченные монстры, рыжий. Лесные боги нас за это покарают.

Кот в ответ лишь громко мурлыкнул и потёрся о моё колено, оставляя на штанине следы лисьей крови.

В тот вечер я чувствовала себя почти могущественной. Накопленная энергия булькала во мне, как молодое, крепкое вино, опьяняя и пугая одновременно. Я чувствовала, что могла бы, наверное, сдвинуть с места целое бревно силой одной лишь мысли. Или прижечь пару-тройку муравьёв, снующих у порога. Потенциал, страшный и обнадёживающий, был.

Ночью я спала тревожно. Мне снились мыши с огромными, человеческими глазами моего отца-декана, которые смотрели на меня с укором, и лисы, говорящие голосом моей маменьки: «Учись, Злославушка, учись… Тёмные силы не прощают слабости…».

Меня разбудил скрип. Не привычный, убаюкивающий скрип мельничного колеса, раскачиваемого ветром, а осторожный, явно рукотворный, приглушённый звук. Шаг. Человеческий шаг по хрустящим веткам прямо у стен.

Я мгновенно пришла в себя, сердце ёкнуло и забилось где-то в горле. Кот уже был на ногах, его силуэт вырисовывался в кромешной темноте, уши напряжённо вытянуты вперёд, словно антенны. Я бесшумно скатилась со своего сенного ложа и прижалась к холодной, шершавой стене, затаив дыхание, стараясь слиться с тенями.

Дверь, которую я на ночь подпирала увесистой чуркой, медленно, почти беззвучно отворилась. Чурка была отодвинута с явным усилием, но без грохота. В проёме возникла высокая, достаточно стройная мужская тень. Не громила, не ополченец мачехи. Фигура была скорее… изящной, даже несколько худощавой. Тень замерла на пороге, вслушиваясь в темноту.

– Златослава? – кто-то прошептал. Голос был молодым, нервным, дрожащим от волнения и до боли знакомым. Память, предательская и цепкая, услужливо подсказала имя: Князь Всеслав. Один из самых настойчивых, самых надоедливых и, по общему мнению, самых глупых поклонников княжны Златославы. Тот самый, что заваливал её дурацкими стихами и подкарауливал после службы в соборе.

Я не шевелилась, превратившись в слух и напряжённые мускулы, пытаясь сообразить, что делать. Убить его? Он был один, казалось, без оружия и без свиты. Но он был князем. Пусть и из захудалого, но всё же княжеского рода. Его исчезновение, особенно если он кому-то сообщил о своём визите к «несчастной беглянке», точно не останется незамеченным и привлечёт ещё больше внимания.

– Златослава, я знаю, что ты здесь, – он сделал шаг внутрь, и бледный лунный свет, пробивавшийся сквозь щели, упал на его лицо. Юное, красивое, с правильными, нежными чертами и огромными, наивными, как у оленёнка, глазами. – Я не боюсь тебя. Я знаю, что ты не виновата. Это всё клевета твоей мачехи! Я всегда в это верил!

О, боги. Боги этого дурацкого мира. Он был не только глуп, но и романтичен до клинического идиотизма. Настоящий рыцарь в сияющих, но очень кривых доспехах.

– Я люблю тебя, – выпалил он, и в его голосе зазвучали пафосные, заученные нотки. – Я всегда любил только тебя одну! Я готов ради тебя на всё! Беги со мной! Я увезу тебя в свои дальние владения, мы скроемся ото всех, я буду защищать тебя от целого мира!

Он сделал ещё шаг, и теперь я видела его совсем близко. Он был в дорогом, но сильно помятом и порванном в нескольких местах плаще, его светлые волосы были всклокочены, на щеке красовалась свежая царапина от ветки. Он выглядел как герой самого дешёвого, самого плаксивого рыцарского романа.

Кот издал тихое, низкое, предупреждающее урчание, похожее на ворчание раздражённого барсука. Всеслав вздрогнул и наконец заметил нас с ним в темноте, в нашем углу. Его глаза широко распахнулись, наполнившись не страхом, а… восторженной жалостью.

– Ты… – он ахнул. – О, моя бедная, моя несчастная! Как ты могла страдать здесь, в этой… этой конуре, в такой ужасной нищете!

Он протянул ко мне руки, и в его взгляде читалась такая неподдельная, искренняя и абсолютно дурацкая нежность и обожание, что меня чуть не вывернуло наизнанку от приступа тошноты.

– Уходи, – тихо, но чётко сказала я, и мой голос прозвучал хрипло и непривычно низко в гнетущей тишине мельницы. – Пока живой. Уходи и забудь дорогу сюда.

– Нет! – воскликнул он с неожиданным пылом, и его юношеский голос сорвался на фальцет. – Я не уйду без тебя! Ты должна стать моей женой! Я всё устроил! У меня в роще ждут две быстрые лошади! Мы будем скакать всю ночь!

Он рванулся ко мне, явно намереваясь обнять, прижать к своей агонизирующей от любви груди. Инстинкт самосохранения и глубочайшего отвращения сработал быстрее любой мысли. Я не стала использовать свою сомнительную, требующую концентрации магию. Я просто схватила первый попавшийся под руку тяжёлый предмет – тот самый, многострадальный обсидиановый «Скипетр Ночи», валявшийся в углу как раз на таком случае, – и со всей дури, с разворота треснула им Всеслава по голове.

Раздался глухой, кошмарный, влажный звук, от которого зашевелились волосы на голове. Тупой, не магический, а чисто физический удар. Он замер на месте, на его прекрасном, глупом лице застыло выражение глубочайшего, абсолютного удивления. Потом его глаза закатились, показав белки, и он рухнул на пол, как подкошенный сноп, без единого звука.

Я стояла над ним, тяжело дыша, сжимая в потной руке окровавленный, липкий артефакт. Кот подошёл, обнюхал тело, тыкнулся носом в шею, прислушиваясь к пульсу, и посмотрел на меня с вопросительным «мяу?».

– Он живой, – пробормотала я, ощущая слабую, но отчётливую пульсацию жизни в его теле. – Просто нокаут. Хороший такой, качественный.

Но что мне теперь, чёрт возьми, с ним делать? Оставить здесь? Он же придёт в себя и всё равно начнёт меня искать, петь серенады под мельницей и звать за собой в счастливое будущее. Отвести куда-то и бросить? Куда? В ближайшее болото? Убить…

Мысль пришла в голову сама, холодная, отполированная и соблазнительная, как лезвие ножа. Князь. Молодой, здоровый, полный жизненных сил и, что немаловажно, сильных, ярких эмоций. Его жизнь, его глупая, но безудержная любовь должны были стать мощнейшим аккумулятором. Целое море энергии. Океан. Достаточно, чтобы… чтобы попробовать открыть портал самой. Или хотя бы снова, наконец, связаться с Златославой и хорошенько её отругать.

Я с отвращением отбросила эту мыслю, как горячий уголь. Нет. Он был идиотом, одержимым, невыносимым, но не врагом. Он не пришёл убивать или захватывать. Он пришёл из… любви. Глупой, слепой, навязчивой, идиотской, но любви. Это было единственное, что вызывало во мне что-то похожее на жалость.

Я села на корточки рядом с его телом, пытаясь придумать хоть какой-то план. Может, связать его? Крепко-накрепко. Забрать его лошадей, которые ждут в роще, и просто свалить отсюда, пока он не очнулся? Звучало как план.

И в этот самый момент он застонал. Глухо, болезненно. Его веки затрепетали. Он приходил в себя. И слишком быстро, пугающе быстро для человека, только что получившего по голове увесистым куском обсидиана.

– Злато… слава… – прохрипел он, открывая глаза. Они были мутными, невидящими, но в них по-прежнему светился тот же дурацкий, неукротимый восторг. – Ты… ударила меня… Как сильно… Это… так волнующе… так… мощно…

О, нет. О, нет-нет-нет. Ему это понравилось. Ему, оказывается, это было по вкусу. Это было в миллион раз хуже, чем если бы он испугался, возненавидел меня или стал угрожать.

Он попытался подняться, опираясь на локоть, и закачался. Из раны на его голове, на виске, сочилась алая, густая кровь, растекаясь по щеке. Я отпрыгнула от него, как от гадюки, натыкаясь спиной на стену.

– Не подходи! – прошипела я, снова сжимая в руке «Скипетр».

– Но я же люблю тебя! – он встал на колени, пошатываясь, его лицо было бледным, но озарённым какой-то странной экстазной улыбкой. – Я не боюсь твоей тёмной стороны! Я приму её! Всю! Какую угодно! Мы будем вместе! Ты и я! Против всего мира!

Он снова пополз ко мне на коленях, его руки протягивались, чтобы схватить меня, обнять, приковать к себе своей больной любовью. Это было жутко. Гораздо, неизмеримо жутче, чем откровенные угрозы громил или даже магия рогатого мага. Это была любовь как психическое заболевание, как одержимость, не оставляющая места ни для чего другого.

Я отступала, пятясь вдоль стены, пока не упёрлась спиной в угол. Больше некуда было отступать. Его пальцы, длинные, изящные, уже почти касались моего грязного платья. Его глаза сияли безумием обожания, смешанным с болью и кровопотерей. В голове пронеслись обрывки воспоминаний Златославы: его навязчивые ухаживания, букеты, которые он засылал каждый день, дурацкие стихи, которые он читал под её окном, невзирая на дождь и насмешки слуг… Это была не любовь. Это была патология. Такая же слепая, разрушительная и всепоглощающая, как и всё в этом мире.

И в этот миг я почувствовала не страх. Не ярость. Я почувствовала… всепоглощающее, физическое, до спазмов в желудке омерзение. Омерзение перед этой карикатурой на чувства, перед этой удушающей, больной глупостью, которая вот-вот схватит меня, прижмёт к себе и уже не отпустит никогда.

Я не думала. Я не рассчитывала. Я просто вскрикнула от этого омерзения, от этого ужаса перед его любовью, и, не целясь, почти рефлекторно ткнула в него рукой, в которой всё ещё сжимала «Скипетр».

Остриё – то самое, что я так долго и старательно затачивала о камень – вошло во что-то мягкое, податливое, почти беззвучно, с лёгким, противным хрустом.

Всеслав замер. Его движение вперёд остановилось. На его лице застыло то же самое удивление, что и после удара по голове. Он посмотрел вниз, на рукоять артефакта, торчащую из его груди, чуть левее центра. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было боли. Лишь недоумение и… тот самый, невыносимый, блаженный восторг.

– Ты… пронзила… моё сердце… – прошептал он, и на его губах выступила алая пена. – Как… романтично… Как… прекрасно… Я… умру… от твоей руки…

Он рухнул замертво, лицом вниз, на окровавленные половицы. Блаженная, безумная улыбка так и осталась застывшей на его устах.

Я стояла, онемев, всё ещё сжимая окровавленный, тёплый обсидиан. Внутри всё замерло. Остановилось. А потом хлынуло. Не волна, а целый океан. Океан тёмной, сладкой, опьяняющей, всепоглощающей силы. Его жизнь, его глупая, экзальтированная, больная любовь, его одержимость – всё это влилось в меня одним мощным, головокружительным, почти болезненным потоком. Я чувствовала, как наполняюсь ей до самых краёв, как она переливается через край, жжёт изнутри, пульсирует в висках, делает меня сильной, могущественной, непобедимой, богиней смерти и хаоса.

Я закачалась от этого внезапного прилива мощи и упала на колени рядом с телом. Не от слабости. От переизбытка, от опьянения. Перед глазами плясали разноцветные искры, в ушах звенело. Я засмеялась. Или зарыдала. Я сама не знала. Это был истерический, непроизвольный звук, вырвавшийся из самой глубины души.

Кот подошёл, осторожно переступил через руку мертвеца и ткнулся своей холодной, влажной мордой в мою окровавленную руку. Его рыжий мех казался ярче, почти огненным в скупом лунном свете.

– Видишь, рыжий? – прошептала я, и голос мой звучал хрипло, чуждо, незнакомо. – Любовь… она оказалась куда питательнее, чем простая ненависть. Какой сюрприз. Какая ирония.

Я сидела на коленях в липкой, тёплой луже крови, с бездыханным телом у своих ног, с окровавленным артефактом-фаллосом в руке и с океаном украденной жизни и смерти внутри. И чувствовала, что готова на всё. Абсолютно на всё. Сдвинуть горы. Убить богов. Разорвать небо.

Впервые с момента моего попадания в этот ад я была по-настоящему, до краёв полна силой. И это было самое страшное, самое пугающее и самое пьянящее ощущение за всё это время.