Текст книги "Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)"

Автор книги: Кристина Миляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

И самый глубокий, самый леденящий душу ужас, заставивший меня содрогнуться, был в том, что часть меня… глубокая, тёмная, позабытая за годы учёбы и условностей часть… не просто приняла эту силу. Она наслаждалась ею. Сладким, опьяняющим, почти безграничным вкусом абсолютной власти, сметающей всё на своём пути. Жадно впитывала удовлетворение от содеянного разрушения, от вида поверженных врагов и всеобщего страха. Это тёмное ликование пугало меня, Злославу, выпускницу Академии, куда больше, чем любые стражники, охотники за головами или даже холодный расчёт мачехи. Потому что это исходило изнутри. Это была я. Или то, чем я могла легко стать.

Рыжий незнакомец, словно прочитав мои мысли, издал короткий, понимающий звук, не то вздох, не то усмешку.

– Да, – произнёс он тихо, так, что слышала только я. – Этот момент осознания всегда самый… острый. Добро пожаловать в клуб, принцесса.

Он повернулся к мачехе, которая наконец встала на ноги, опираясь на трон. Её лицо было бледным, но ярость в глазах горела холодным огнём.

– Ну что, Анфиса Маревна, – его голос приобрёл стальные нотки. – Кажется, ваши куклы вышли из строя. Пора отвечать за порчу чужого имущества. И за попытку цареубийства, пусть и опосредованную.

Он сделал шаг в её сторону, и в этот момент из боковой двери, ведущей в покои, появилась новая фигура. Это была женщина в тёмных, простых одеждах, с лицом, скрытым в тени капюшона. В её руках был не клинок, а странный, изогнутый посох, увенчанный мутным кристаллом, который мерцал тусклым светом. Она не произнесла ни слова, просто подняла посох, и от него потянулась к мачехе тонкая, зловещая тень.

Незнакомец резко остановился, его поза из расслабленной мгновенно стала собранной и готовой к бою.

– А вот и верный паж, – проворчал он. – Полагаю, представление только начинается.

Я почувствовала, как по спине пробежал новый, ледяной холод. Мачеха была не одинока. И её союзница пахла магией, куда более старой, изощрённой и опасной, чем всё, что я видела до сих пор. Хаос в зале был не концом, а лишь первым актом. И мне, с моим «сигнальным костром» и разрывающейся на части душой, предстояло стать его центральной фигурой.

Глава 15
Рыжий кошак сбрасывает маску, а тронный зал превращается в зал суда

Тишина в тронном зале после бури была оглушительной. Она висела в воздухе густым, тяжёлым покрывалом, давя на уши и сознание громче, чем только что отшумевший ураган. Воздух, ещё секунду назад рвавший и крушивший всё на своём пути, теперь был неподвижен и невероятно тяжёл, словно пропитан расплавленным свинцом и призраками былых ошибок. Пахло озоном, раскалённым камнем, страхом, разбитыми надеждами и сладковатым, тошнотворным душком сожжённой магии.

Я стояла, тяжело дыша, ощущая, как колени подкашиваются от истощения, и смотрела на свои руки. Они всё ещё слабо светились зловещим багровым отсветом уходящей ярости, и на кончиках пальцев чувствовалось лёгкое, неприятное покалывание, будто я дотронулась до раскалённой проволоки. Я чувствовала пустоту – не только магическую, выжженную дотла, но и глубинную, душевную. Я сделала это. Я выпустила на волю самого́ себя. Того́, кем стала в этом жестоком мире, – существо, способное на ярость, сравнимую со стихийным бедствием. И мне от этого осознания было не по себе, тошнотворно и страшно.

Мой взгляд, затуманенный остатками адреналина, скользнул по залу. Картина была апокалиптической. Придворные, некоторые тихо плача, другие громко стеная, выползали из-под опрокинутых столов и отодвигали с себя обломки разбитых статуй и светильников. Их роскошные наряды были в пыли и крови, причёски растрёпаны, а глаза полы животного ужаса. Стражники, потрёпанные, но живые, осторожно поднимались, хватаясь за свои мечи, но не решаясь их обнажить, с одним лишь отчаянием и страхом в глазах, устремлённых на меня. В углу, у подножия треснувшей колонны, лежала Анфиса, оглушённая и прижатая к полу невидимой силой, которую всё ещё удерживал рыжий незнакомец. Он стоял над ней, невозмутимый и холодный, как айсберг, с её же серебряным кинжалом в руке, который он теперь ловко вертел в пальцах, изучая игру света на лезвии.

А рядом с троном, на холодном каменном полу, шевельнулся князь Марей. Он тихо стонал, пытаясь приподняться на локте. Его глаза, прежде пустые и стеклянные, теперь были полны мучительной, живой боли и страшного, медленно проступающего осознания всего произошедшего. Он смотрел на разгром, на свою жену, скованную невидимыми путами, на перепуганных придворных, на меня… и, кажется, впервые за долгие годы действительно видел. Видел ужасную правду.

– Злато… слава… – его голос был хриплым, измождённым, но в нём снова была жизнь. Пусть и исковерканная, измученная годами психического рабства. – Что… что произошло? Я… я ничего не помню… Только туман…

Я хотела ответить, сказать что-то, что могло бы утешить, объяснить, но слова застряли в горле комом жалости, гнева и собственной растерянности. Вместо меня заговорил незнакомец. Его бархатный, спокойный голос прокатился по залу, заставляя всех присутствующих замолчать и застыть.

– Что произошло, ваша светлость? – он не сводил с князя своего пронзительного изумрудного взгляда. – Произошло то, что должно было произойти давным-давно. Вас освободили. От довольно примитивного, надо сказать, ментального контроля. Ваша супруга обладала определёнными талантами, но тонкости ей были чужды.

Он повернулся ко мне, и его глаза, те самые, что я видела и в коте, и в ночном удушителе, снова приковались ко мне, будто взвешивая, оценивая, пересчитывая каждую частицу моего существа.

– А ты… Ты, моя дорогая, превзошла все мои, надо признать, довольно скромные ожидания. Грязно, топорно, без всякого изящества и намёка на элегантность… но чертовски эффективно. Эмоциональный выплеск такой чистоты и силы – большая редкость.

– Перестань называть меня «девочкой» и «дорогой», – прошипела я, чувствуя, как знакомый гнев снова начинает пульсировать в висках, а багровые отсветы на руках вспыхнули чуть ярче. – И кто ты, чёрт возьми, такой? И где… где кот? Тот самый, рыжий, который…

Незнакомец усмехнулся. Это был низкий, бархатный звук, полный тёмного, древнего веселья и какой-то нечеловеческой иронии.

– Кот? – он сделал паузу, наслаждаясь моментом. – Он никуда не делся. Он просто… сменил фасад.

Он сделал небрежный, почти невесомый жест рукой, и его высокая, мощная, идеально сложенная фигура вдруг… дрогнула, поплыла. Она словно стекала с него, как вода, сжимаясь, уплотняясь, теряя человеческие формы. Рыжие, огненные волосы превратились в медную, полосатую шерсть, изумрудные глаза сузились до знакомых, гипнотических вертикальных зрачков, а дорогой, тёмный плащ исчез, растворился в воздухе, оставив лишь знакомую, лохматую шкурку. Через мгновение на полу, прямо на пыльной, истёртой ковровой дорожке, сидел мой кот. Тот самый. Он потянулся, выгнув спину дугой, лениво облизнул свою лапу, а затем уселся, аккуратно обвив хвостом передние лапы. Его зелёные глаза смотрели на меня с привычным сочетанием кошачьей надменности, отстранённости и… чего-то нового, чего я раньше не замечала. Сложного, почти человеческого признания.

В зале снова поднялся испуганный, приглушённый шёпот. Кто-то перекрестился, кто-то отшатнулся. Я же просто стояла, онемев, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все разрозненные кусочки пазла – странная разумность, своевременные появления, спасение в лесу, таинственные знания и тот самый, ночной визит удушающей тени – с грохотом встали на свои места, сложившись в единую, ошеломляющую и абсурдную картину.

– Ты… – я с трудом выдавила из себя, чувствуя, как голос дрожит. – Ты всё это время притворялся… котом?

Кот – или то, что было котом – медленно, преувеличенно моргнул.

«Притворялся – слишком грубое и примитивное слово, не находишь? – прозвучал в моей голове знакомый бархатный голос, тот самый, что принадлежал незнакомцу. Он был ясным и чётким, будто кто-то говорил со мной в самой комнате. – Скажем так, я носил форму, наиболее подходящую для наблюдения и минимального вмешательства. Образ домашнего животного, особенно в человеческом обществе, предоставляет массу возможностей оставаться незамеченным».

– Для наблюдения? – я задохнулась от возмущения, и в нём уже проскальзывала истерика. – Я гладила тебя за ухом! Я с тобой разговаривала, делилась своими страхами и планами! Я делилась с тобой последним куском мяса! А ты… ты всё это время был… кем? Чем?

«Тем, кого в ваших примитивных, но колоритных легендах называют Хранителем Порогов, Стражем Равновесия, – мысленно ответил он, и в его тоне сквозила лёгкая усталость от необходимости объяснять очевидное. – Иногда – демоном. Иногда – божеством местного пошиба. Названия не имеют принципиального значения. Я – наблюдатель. А ты, моя дорогая Злослава, – аномалия. Чужеродный элемент, вносящий значительный и непредсказуемый хаос в установленный порядок вещей. Моя задача заключалась в том, чтобы наблюдать, а затем вынести вердикт: либо уничтожить тебя как угрозу, либо… понять и, возможно, интегрировать».

– И ты решил «понять», прикинувшись моим питомцем? – я чуть не захохотала, но смех застрял в горле клокочущим комом. – И для лучшего «понимания» ты чуть не задушил меня той ночью?

«Это был… стресс-тест, – в его мысленном голосе прозвучала лёгкая, почти извиняющаяся досада. – Проверка твоих базовых инстинктов и скрытых резервов. Твоя реакция была… нестандартной. Ты назвала меня котом. Это было крайне неожиданно. И, признаю, забавно. Это внесло коррективы в мои планы».

Я смотрела на это древнее, могущественное существо, на этого Стражника Порогов, сидящего в позе умывающегося зверька посреди руин тронного зала, и чувствовала, как во мне борются ярость, горькая обида, унижение и всепоглощающая абсурдность ситуации.

– Значит, всё это время… мои страдания, мои попытки выжить, мои слёзы и страх… для тебя это было просто… интересным зрелищем? Увлекательным экспериментом?

Кот наклонил голову набок, и его зрачки сузились в тонкие щёлочки.

«Не просто зрелищем, – прозвучал его ответ, и в нём впервые появились нотки чего-то, отдалённо напоминающего уважение. – Исследованием. Ты выбрала не самый очевидный и не самый лёгкий путь. Вместо того чтобы с головой уйти в омут силы, питаемой смертью, ты инстинктивно нашла иной источник – стихии. Это достойно признания. А сегодня… сегодня ты проявила и разрушительную ярость, и, как это ни парадоксально, милосердие. Ты не убила никого в этом зале. Ты просто… устроила наглядный, масштабный апокалипсис. Для восстановления справедливости. Сохранение жизни, даже своих врагов, в состоянии такого транса – редкое и ценное качество».

Тем временем князь Марей, с помощью двух осторожно подошедших стражников, наконец поднялся на ноги. Он был бледен как полотно, его руки дрожали, но его взгляд, уставший и полный боли, был твёрдым и ясным. Он посмотрел на Анфису, которую теперь крепко держали двое других стражников, и в его глазах плескалась буря из горя, предательства и гнева.

– Анфиса… – его голос дрожал, но уже не от слабости, а от сдерживаемых эмоций. – Все эти годы… ты управляла мной? Как марионеткой?

– Молчи, старый, наивный дурак! – выкрикнула она, её маска благородства и холодного спокойствия окончательно треснула, обнажив озлобленность, страх и неприкрытую ненависть. – Я делала это для нас! Для настоящей власти! Ты был слишком мягок! Слишком слаб и сентиментален! Кто-то должен был принимать решения!

– Ты дергала за ниточки моего разума! – голос князя внезапно загремел, заставляя её смолкнуть и содрогнуться. – Ты заставила меня отречься от собственной крови, от своей дочери! И… ты убила Аграфену? Свою же падчерицу? Чтобы подставить Златославу?

Анфиса закусила губу до крови, но в её глазах, полных ярости и страха, читалось безмолвное, ужасающее признание. По залу пронёсся гулкий вздох ужаса.

– Она стала слишком любопытной… что-то заметила, почуяла. Слишком умной для своей же пользы оказалась. Да, это я. И я бы добилась своего, я бы стала единственной правительницей этого царства, если бы не эта… эта чужая тварь! – она бросила на меня яростный, полный бессильной злобы взгляд.

Я медленно подошла к ней, чувствуя, как все глаза в зале, полные страха, ненависти и любопытства, снова устремляются на меня. Остановившись в двух шагах, я посмотрела на неё сверху вниз.

– Ты ошибаешься, – тихо, но очень чётко сказала я, и в тишине зала мои слова прозвучали как приговор. – Я не тварь. Я – твоё возмездие. Живое доказательство твоих провалов.

Я повернулась к отцу, к князю Марею.

– Отец… ваша светлость… – я всё ещё не знала, как к нему обращаться, где грань между чужими воспоминаниями и моей собственной реальностью. – Она призналась. Перед всеми. Что вы прикажете делать?

Князь Марей с болью и отвращением в глазах посмотрел на женщину, которая много лет была его женой и его тюремщицей.

– Заключить её в башню, в камеру с колдовскими печатями, – сказал он устало, но твёрдо. – До высшего суда лордов. Под строжайший, круглосуточный надзор. И пусть никто из её… сообщников, – он с внезапной, холодной ненавистью окинул взглядом нескольких придворных, которые тут же начали отводить глаза, пятясь назад, – не попытается ей помочь или освободить.

Стражники, кивнув, поволокли Анфису прочь, к боковому выходу из зала. Её проклятия, полные яда и бессилия, ещё долго эхом отдавались в каменных коридорах.

Князь перевёл тяжёлый, полный скорби взгляд на меня. В его глазах была невыносимая тяжесть вины и растерянности.

– Златослава… дочь моя… я… я не знаю, что сказать. Как просить прощения за те годы… за то, что не защитил, не увидел…

– Не просите, – тихо, но твёрдо перебила я его. Мне было физически больно смотреть на него. Больно за него, за сломленного человека, и больно за ту настоящую девушку, чьё место и чью боль я носила в себе. – Сейчас не время для извинений. Вам нужно прийти в себя, оправиться от… контроля. И навести порядок в том хаосе, что остался.

Я обернулась, чтобы уйти. Идти было некуда – никакой мельницы, никакой заброшенной избушки, – но оставаться здесь, в этом тронном зале, под этими взглядами, полными страха, благоговения и ненависти, я не могла. Я не была их принцессой. Я была чужой.

– Постой, – мысленно, но очень настойчиво произнёс кот. Он встал и грациозно подошёл ко мне, преградив путь. – Ты только что одержала победу. Пусть и своеобразную. Почему бежишь с поля боя?

– Я не бегу, – ответила я вслух, уже не заботясь о том, что окружающие видят, как я разговариваю с котом. – Я просто не могу здесь оставаться. Я… я не она. Я не ваша Златослава. Не та, кого вы знали.

Я посмотрела прямо на князя Марея, стараясь вложить в свой взгляд всю возможную твёрдость.

– Ваша дочь… настоящая Златослава… она в другом месте. В другом мире. И моя задача – вернуться в свой мир. И вернуть её вам. Настоящую.

Князь Марей смотрел на меня с нарастающим недоумением и слабой, робкой надеждой.

– Другое место? Другой мир? Но… как? Это же…

– Это уже моя забота, – я резко вздохнула, чувствуя накатывающую усталость. Я снова посмотрела на кота – на Стражника Порогов, Хранителя Равновесия. – И, похоже, забота моего… невольного спутника.

Кот медленно, почти театрально подмигнул своим зелёным глазом.

«Наконец-то ты начинаешь формулировать мысли как разумное существо, а не как перепуганный зверёк. Да, твой путь в этом мире почти завершён. Главный узел распутан. Порядок, хрупкий, но порядок, восстановлен. Аномалия… стабилизировалась и проявила признаки контроля. Теперь мы можем сосредоточиться на твоём возвращении. Если, конечно, ты всё ещё этого хочешь».

– Хочу ли я? – я горько усмехнулась, и в горле снова встал ком. – После всего, что здесь случилось? После того, как я чуть не превратила этот зал в груду щебня? После того, как узнала, что мой единственный друг и союзник оказался древним существом, которое всё это время тестировало меня на прочность, как подопытную крысу в лабиринте? Конечно, я хочу домой! Больше, чем когда-либо!

Я сказала это с такой страстью и болью, что кот слегка откинул голову, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание.

«Как скажешь. Но приготовься. Путь назад будет куда сложнее, чем случайное падение сюда. Тебе потребуются все твои силы. Все. И тёмные, и светлые. И те, что между».

Я просто кивнула, чувствуя странное, почти неестественное спокойствие. Битва за выживание, за оправдание, за место в этом мире закончилась. Теперь начиналась новая, куда более сложная битва – за возвращение домой. И на этот раз у меня был союзник. Странный, надменный, непостижимый, временами пугающий, но союзник. И это было больше, чем я имела в самом начале.

Я бросила последний, прощальный взгляд на тронный зал – на своего «отца», стоящего с разбитым сердцем, на придворных, смотрящих на меня как на призрак или божество, и на кота, сидящего у моих ног с видом полнейшего спокойствия.

– Пошли, – коротко сказала я ему, поворачиваясь к главному выходу. – Пора закругляться с этим бродячим цирком. У меня есть свой, личный ад, в который нужно возвращаться.

И мы вышли из зала, оставив за спиной руины прошлой жизни, призраков чужих ошибок и невысказанные прощения, шагнув в холодный, неопределённый свет нового дня и навстречу новой, неизвестной битве.

Глава 16
В котором цирк устраивает последнее представление, а клоуны горят

Тишина, воцарившаяся после нашего ухода из тронного зала, была обманчива, словно тонкая плёнка льда на поверхности бурной реки. Она длилась ровно до тех пор, пока мы не вышли на главный внутренний двор замка – огромное пространство, вымощенное грубым серым камнем, где обычно кипела жизнь: тренировались солдаты, суетились слуги, звенели подковы. Сейчас же двор был пуст и неестественно тих. И тут началось.

Словно стая шакалов, почуявших раненого зверя, из всех щелей выползли они. Из-за колонн аркад, с зубчатых галерей второго яруса, из тёмных проёмов конюшен и оружейных – на нас уставились десятки глаз. Это были не придворные в бархате и шёлке. Это были те, кого мачеха нанимала, подкупала или закабаляла долгие годы. Охотники за головами с пустыми, жадными взорами, которых не испугал мой «апокалипсис в миниатюре». Наёмники, чьи лица были испещрены шрамами, а души – жаждой славы и золота. И просто подонки, мразь, которая искренне считала, что у опальной княжны не должно быть шансов.

Их было много. Гораздо больше, чем я ожидала. Они заполонили собой всё пространство, сомкнувшись живым, враждебным полукругом. Сталь мечей и топоров холодно поблёскивала в тусклом свете, арбалетные болты с отравленными наконечниками были нацелены в мою грудь, в воздухе пахло потом, ржавым железом и алчностью. Воздух снова загустел, но на этот раз не от магии, а от плотной, почти осязаемой ненависти.

– Вот она! Ведьма! – проревел кто-то из толпы, разрывая гнетущее молчание. – Голова её стоит целое состояние!

– Она одна! Добьём её! Не дадим уйти!

Я остановилась, чувствуя, как по спине, по самым позвонкам, пробегает мелкий, ледяной холодок. Старый, знакомый страх затрепетал где-то глубоко внутри. Но на смену ему пришло нечто иное. Глухая, холодная, всесокрушающая ярость. Та самая, что питала тёмную магию, давала ей силу и остроту. Они ничего не поняли. Они не усвоили урок, преподанный в тронном зале. Они всё ещё видели перед собой ту беззащитную дурочку, которую можно травить, как затравленного волка.

Хорошо. Раз так, то я устрою для них цирк. Последнее представление в этих стенах. Апофеоз этого безумия. Я медленно повернулась к ним, и на моём лице расплылась улыбка. Не добрая. Не злая. Абсолютно, беспросветно безумная, искажающая черты и заставляющая самых стойких в первом ряду сделать шаг назад.

– О-о-о, – протянула я, и мой голос, усиленный магией, прокатился по двору, заглушая ропот, словно раскат грома. – Гости! Как мило, что вы все собрались. Без приглашения. На мой прощальный банкет. Но раз уж вы здесь… оставайтесь. Навсегда. В моём прощальном шоу.

Я подняла руку, и тёмная энергия, та самая, что только что бушевала в тронном зале, снова хлынула в меня, наполняя до краёв. Но на этот раз я не выпускала её слепым, яростным вихрем. Я лепила из неё, как скульптор из глины. Я была режиссёром, сценаристом и главной актрисой этого кошмара.

Первыми, всегда первые – осторожные и прагматичные, пошли охотники с арбалетами. Они подняли оружие, но я лишь щёлкнула пальцами. Воздух вокруг них сгустился, стал вязким и тягучим, как свежий мёд. Их пальцы застыли на спусковых крючках, лица застыли в гримасах напряжения. Они не могли выстрелить. Не могли пошевелиться, застыв в нелепых позах, словно мухи в янтаре. Их глаза, единственное, что могло двигаться, округлились от немого ужаса.

– Слишком статично, – сказала я с притворной досадой. – Давайте добавим динамики!

Я махнула рукой, и могучий, невидимый кулак ветра подхватил с десяток наёмников, швырнув их, как тряпичных кукол, в огромную, зловонную лужу у конюшен. Они шлёпнулись в грязь с комичным всплеском, барахтаясь, ругаясь и пытаясь выбраться из липкой, вонючей жижи.

– Та-ак, – проворковала я, приставив палец к подбородку. – А теперь – танцы!

Я посмотрела на группу стражников в латах, которые уже строили каре, пытаясь организованно атаковать. Я послала крошечный импульс в землю под их ногами. Камни мостовой вдруг стали зеркально-гладкими, скользкими, как лёд. Они заскользили, падали, сталкивались друг с другом, их тяжёлые доспехи гремели и лязгали, как кухонная утварь в руках пьяного кухаря. Они походили на перевёрнутых на спину жуков, беспомощно дрыгающих ногами.

Кто-то из наёмников, похитрее, попытался подкрасться сзади, прижимаясь к стене. Кот, сидевший у моих ног, даже не повернул головы. Он лишь лениво взмахнул хвостом, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Из тени позади наёмника вырвался сгусток живой, шевелящейся тьмы и схватил его за пятку. Тот взвыл нечеловеческим голосом и принялся отплясывать на одной ноге, яростно тряся конечностью, пытаясь стряхнуть с себя леденящую хватку невидимого демона.

– Браво, рыжий! – крикнула я, делая ему ручкой. – Отличная работа со светом и тенью! Пять монет из царской казны!

Я шла вперёд, и с каждым моим шагом цирк набирал обороты, превращаясь в феерию абсурда. Одних ветер швырял в стены, но так, чтобы они отскакивали, как мячики, – с хрустом, больно, но не смертельно. Других земля засасывала по колено, и они не могли вытащить ноги, беспомощно болтая руками и взывая о помощи. Третьи вдруг начинали неудержимо хохотать – это я поиграла с их нервными центрами, заставив испытывать приступы истерического, неподконтрольного веселья посреди всеобщего хаоса.

Какой-то маг в пёстрых, вычурных робах, пахнущих серой и надменностью, попытался бросить в меня огненный шар. Я ловила его на лету, ощущая, как сфера чистой плазмы жужжит и трепещет в моей ладони, сжимала её, как снежок, и швыряла обратно. Шар летел, плясал в воздухе, выписывая замысловатые петли, и в итоге прилипал к заду своего же создателя. Тот подпрыгивал и визжал, как поросёнок, пытаясь потушить пылающие одежды, которые теперь пахли не серой, а палёной шерстью.

– Эй, ты! С морщиной! – крикнула я охотнику с шрамом через всё лицо, которого уже встречала в лесу. Он стоял, прижавшись к стене, с лицом, выражавшим полную и безоговорочную капитуляцию. – Помнишь, я просила сделать всё максимально унизительно? Считай, это мастер-класс! Смотри и учись!

Я создала из воздуха огромную, невидимую, но абсолютно осязаемую руку. Она была не просто силой – она была продолжением моей воли, с пальцами, чьи отпечатки могли бы остаться на стали, и ладонью, способной ощутить грубую ткань их одежд. Воздух заструился и задрожал на её пути, выдавая незримую мощь мерцающим маревом, как жар от раскалённых камней.

Рука с гулким, сокрушающим волю хрустом сомкнулась вокруг охотника с шрамом и трёх его подельников. Их крики были не криками боли, а криками оскорблённого достоинства, панического унижения. Она подняла их высоко в воздух, заставив болтаться в двадцати футах от земли, и принялась трясти с безжалостной, методичной энергией, как хозяйка встряхивает половик, полный пыли и сорняков.

Их тела затрепыхались в нелепом, судорожном танце. Из карманов, рукавов, за пазухой и даже из потайных ножен посыпался жалкий скарб их жизни: позвякивая, на камни посыпались монеты – и медные, и серебряные, с лицом моей мачехи; короткие кривые ножи; потрёпанные колоды карт и кости для игры; дешёвые амулеты от сглаза, тут же трескавшиеся от близости ко мне; огрызки яблок, клочки грязных пергаментов. Вся их ничтожная сущность была выставлена на всеобщее обозрение под свист ветра и приглушённые смешки тех, кто ещё секунду назад был их союзниками. Потом, как будто им стало скучно, пальцы руки разжались. Четыре тела, переставая быть куклами, с оглушительным, мокрым шлепком и комичным всплеском брызг один за другим рухнули в ту же зловонную, кишащую насекомыми лужу у конюшен, окончательно смешавшись с грязью, которую так жаждали.

Хаос был абсолютным. Но это был контролируемый, отрежиссированный хаос, где каждый крик, каждое падение были тщательно выверенным элементом хореографии. Я не убивала. Я снимала с них один слой за другим – слой профессиональной бравады, слой мужской спеси, слой человеческого достоинства, обнажая жалкую, перепуганную сердцевину. Я демонстрировала им и самим себе всю глубину их ничтожества перед лицом той силы, над которой они осмелились глумиться. В этот миг я была не ведьмой и не княжной. Я была богиней абсурда, и мой гнев проявлялся не в реках крови, а в полной, тотальной, необратимой потере достоинства.

И именно в этот пик унижения, когда внимание толпы было приковано к комичной группе в луже, из её гущи, словно выпущенная из пращи отравленная пуля, вырвался он. Фанатик. Его лицо было искажено не алчностью, а слепой, исступлённой ненавистью. В его руке – обсидиановый кинжал, точная, но куда более грубая копия моего бывшего «скипетра». Лезвие, чёрное и матовое, впитывало в себя дневной свет, оставляя вокруг себя ореол мрачной пустоты. Он был быстр. Очень быстр. Расстояние между нами исчезло в два шага, занесённый для смертельного удара клинок уже бросал на меня ледяную тень.

Но кот был быстрее.

Он не стал превращаться в титанического зверя из кошмаров, не извергал пламя и не сотрясал землю рёвом. Такая демонстрация силы была бы для него так же вульгарна, как для художника – размалёвывать стену собственной кровью. Он просто перестал существовать в одной точке пространства и начал – в другой. Исчез у моих ног и появился прямо на лице фанатика. Не царапаясь. Не кусаясь. Он просто уселся, накрыв своими пушистыми, невероятно тяжёлыми лапами и всем своим телом его глаза, нос, рот. Это был не удар, а бесцеремонное, абсолютное отрицание самой возможности атаки.

Тот, ослеплённый, задохнувшийся в рыжей шерсти, издал глухой, захлёбывающийся вопль. Его руки, ещё секунду назад державшие смерть, беспомощно замахали, пытаясь сбросить с себя этот живой, мурлыкающий кошмар. Дезавуированный, лишённый цели и зрения, он споткнулся о собственные подкашивающиеся ноги и рухнул наземь, как подкошенный. Голова его с тупым, костяным стуком ударилась о выступающий край мостовой. Кот, словно выполнив незначительное, но неприятное поручение, грациозно спрыгнул с его затылка, отряхнул лапы с видом аристократа, стряхивающего уличную пыль с перчаток, и неспешной, пружинистой походкой вернулся на своё место у моей ноги, как ни в чём не бывало.

– Спасибо, – сказала я ему, чувствуя, как уголки губ дёргаются в улыбке. – Хоть кто-то понимает в тонкой режиссуре и чувстве стиля.

Я обвела взглядом двор. Картина была сюрреалистичной, достойной кисти безумного художника. Всюду валялись люди, застрявшие в грязи, висящие в воздухе в нелепых позах, хохотавшие до слёз и икоты или просто лежащие в ступоре, глядя в серое небо. Ворота замка были завалены телами тех, кто пытался сбежать, но был остановлен внезапно возникшей стеной из сплетённых, словно живых, ветвей плюща с острыми шипами.

Я подошла к центру двора и встала там, одинокая фигура в рваном платье, с седыми, развевающимися в созданном мной же ветре волосами.

– НУ ЧТО⁈ – прогремела я, и эхо понесло мои слова по всему замку, заставляя дребезжать стёкла в окнах. – ВСЕ ДОВОЛЬНЫ? ХОТИТЕ ЕЩЁ ПЕРФОРМАНСА? ИЛИ ВЫ, НАКОНЕЦ-ТО, ПОНЯЛИ, С КЕМ ИМЕЛИ ДЕЛО?

Я указала рукой на высокую Башню Ворона, где была заточена мачеха.

– ВЗГЛЯНИТЕ НА ТУ, КТО СТОЯЛ ЗА ВСЕМ ЭТИМ! ОНА ТАМ, В СВОЕЙ Позолоченной КЛЕТКЕ, И СМОТРИТ НА ВАС! НА ВАШЕ УНИЖЕНИЕ! НА ВАШЕ ЖАЛКОЕ НИЧТОЖЕСТВО! ОНА ИСПОЛЬЗОВАЛА ВАС, КАК РАСХОДНЫЙ МАТЕРИАЛ, КАК ПЕШЕК В СВОЕЙ ИГРЕ! А ВЫ ВЕЛИСЬ, КАК ПОСЛЕДНИЕ ДУРАКИ, КУПИВШИЕСЬ НА ГРОМКИЕ ОБЕЩАНИЯ И ТУСКЛОЕ ЗОЛОТО!

Я сделала паузу, давая словам, тяжёлым, как свинец, достичь каждого уцелевшего сознания.

– ЗАПОМНИТЕ ЭТОТ ДЕНЬ! ЗАПОМНИТЕ, КАК ВЫ ВАЛЯЛИСЬ В ГРЯЗИ И СОБСТВЕННОЙ ТРУСОСТИ ПЕРЕД ТОЙ, КОГО ХОТЕЛИ УБИТЬ! И ЕСЛИ КТО-НИБУДЬ ИЗ ВАС, СУКА, ЕЩЁ РАЗ ПОПРОБУЕТ ПОДНЯТЬ НА МЕНЯ РУКУ ИЛИ ДАЖЕ ПОДУМАТЬ ОБ ЭТОМ… – я опустила голос до ледяного, тонкого, как лезвие бритвы, шёпота, который, тем не менее, был слышен в самой дальней, тёмной караулке, – … Я НАЙДУ ВАС. НЕ ЗАВТРА, НЕ ЧЕРЕЗ ГОД. Я НАЙДУ ВАС, КОГДА ВЫ БУДЕТЕ ЧУВСТВОВАТЬ СЕБЯ В БЕЗОПАСНОСТИ. И ТОГДА ВЫ УЗНАЕТЕ, ЧТО ТАКОЕ НАСТОЯЩИЙ КОШМАР. НЕ ЦИРК. НЕ УНИЖЕНИЕ. А БЕЗУМИЕ, КОТОРОЕ ВОПЬЁТСЯ В ВАШИ КОСТИ, БУДЕТ ШЕПТАТЬСЯ В ВАШИХ СНАХ И ПРЕСЛЕДОВАТЬ ВАС В КАЖДОЙ ТЕНИ. ДО САМОЙ ВАШЕЙ ЖАЛКОЙ, НИКОМУ НЕ НУЖНОЙ СМЕРТИ.

Воцарилась мёртвая, абсолютная тишина. Ни смеха, ни стонов. Только тяжёлое, свистящее дыхание и монотонный, навязчивый звук капающей с карниза воды, отсчитывающей секунды до конца этого кошмара.

Я повернулась и пошла к воротам. На этот раз никто не попытался меня остановить. Дорога передо мной расчищалась сама собой. Люди, преодолевая боль и страх, отползали, отползали в стороны, не в силах выдержать моего пустого, безразличного взгляда.

Кот шёл рядом, его рыжая шерсть ярко горела, как живой уголёк, на фоне серых, безжизненных камней.

Мы вышли за ворота. Я не оглядывалась. Я знала, что оставила после себя не груды трупов, а нечто более страшное и долговечное – сломленную гордыню, раздавленную волю и всепоглощающий, первобытный страх, который будет жить в этих стенах ещё очень долго.

Мы прошли несколько сотен шагов от замка, скрывшись в спасительной тени придорожной рощи. Я остановилась, прислонившись лбом к шершавому, прохладному стволу старого дуба. Дрожь, сдерживаемая всё это время железной волей, наконец вырвалась наружу. Я сжала кулаки, пытаясь унять их предательскую тряску, и глубоко, с судорожным вздохом, вдохнула запах хвои и влажной земли. Запах свободы.