Текст книги "Опальная княжна Тридевятого царства (СИ)"

Автор книги: Кристина Миляева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 11
Новая конура обретает подобие уюта, а его хозяйка – подобие здравомыслия. Не факт, что надолго

Проснулась я от того, что по моему лицу деловито прохаживался кот, переминаясь с лапы на лапу и тыкаясь мокрым, холодным носом в щёку, в нос, в веко. Смысл был ясен и не терпел возражений: «Проснись, двуногая консерва, и немедленно озаботься завтраком своего пушистого и терпеливого повелителя. Ночные подвиги по спасению твоей шкуры требуют возмещения ущерба в белковой валюте».

Солнечные лучи, густые и почти осязаемые, пробивались сквозь щели в стенах, пылили в воздухе, словно золотая мука, подсвечивая мириады пылинок, кружащих в медленном, немом танце. Я лежала на полу в заброшенной избушке, прикрытая своим безобразным, порванным бархатным платьем, и несколько долгих минут просто смотрела в потолок, увешанный паутиной, как кружевными, почерневшими от времени гардинами. Память возвращалась медленно и нехотя, как побитая собака: безумный побег, погоня, отчаянные магические уловки, которые стоили мне последних крупиц украденной энергии, и этот старый, пропахший смертью и забвением дом, неожиданно ставший моим новым пристанищем.

– Ладно, – хрипло выдохнула я, с трудом садясь и потирая затекшую спину. – План на день. Первое и самое главное: не умереть. Второе: найти хоть какую-то еду, чтобы не сдохнуть с голоду и не быть съеденной заживо своим же котом. Третье: не сойти с ума окончательно в этой богом забытой дыре. Четвёртое: выяснить, как вернуть себе хоть каплю магии, не превращаясь при этом в серийного убийцу местной фауны. И пятое: наконец-то понять, почему мой рыжий спутник смотрит на меня не как на хозяйку, а как на личную, многострадальную порцию паштета, которая постоянно норовит сбежать.

Кот, услышав ключевое слово «еда», громко и требовательно мяукнул, прыгнул с меня на пол и направился к двери, оглядываясь через плечо с немым вопросом. Я, покоряясь судьбе, последовала за ним, отодвинув подпирающую дверь тяжёлую, сучковатую палку.

Утро в лесу было свежим, прохладным и до неприличия красивым. Воздух, чистый и влажный, пах хвоей, прелой листвой и диким мёдом. Птицы пели так самозабвенно и громко, будто их специально наняли для озвучки идиллической сцены из пасторального романа, а не для фона к жизни беглой ведьмы-убийцы, скрывающейся от правосудия. Я медленно обошла свои новые владения, стараясь не шуметь. Домишко, почерневший от времени и влаги, стоял на краю небольшой, залитой солнцем поляны, заросшей дикой мятой, ромашками и какими-то жёлтыми цветочками. Сзади к нему примыкал полуразвалившийся сарай с провалившейся крышей, а неподалёку, всего в двадцати шагах, весело журчал, поблёскивая на солнце, неширокий, но чистый ручей – с водой, стало быть, проблем не было. Это была первая хорошая новость за последнее время.

Первым делом – гигиена. Я скинула с себя проклятое, липкое от пота и грязи платье и с почти животным наслаждением умылась в ледяной, по-утреннему студёной воде ручья, смывая с кожи пыль, пот, солёные следы слёз и невидимые, но въевшиеся в память остатки крови Всеслава. Платье я попыталась выстирать и отполоскать, но благородный бархат, видимо, не предполагал таких варварских издевательств и после просушки на солнце стал напоминать жалкую, бесформенную тряпку для мытья полов. На мне снова было только тонкое, почти прозрачное исподнее, от холода по коже побежали мурашки. Хорошо хоть, что в лесу стояло лето и было достаточно тепло.

– Эх, Златослава, – горько вздохнула я, глядя на своё размытое отражение в воде. – Красота-то какая… прахом пропадает. Могла бы в замке принцев морочить да пирожные уплетать, а вместо этого голая по лесу бегаю, и мою шкуру содрать за сестру хотят. Непорядок.

Кот тем временем наглядно продемонстрировал, кто в этом лесном хозяйстве главный добытчик. Он бесшумно исчез в зарослях и через несколько минут вернулся, гордо неся в зубах и бросая к моим босым ногам вполне себе упитанного, серенького кролика. Живого, но явно в глубоком шоковом состоянии, лишь слабо дёргающего задними лапами.

Я посмотрела на кролика. Он посмотрел на меня своими огромными, стеклянными, полными немого ужаса глазами. Моя внутренняя, почти иссякшая энергия, дрогнула, шевельнулась и потянулась к этому маленькому, тёплому комочку жизни, нашептывая, обещая лёгкую, быструю добычу, прилив сил. Просто протяни руку… сожми пальцы… пожелай…

– Нет, – твёрдо, почти отрезала я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали. – Спасибо, рыжий, я ценю твою заботу, но сегодня мы не поедим тёмной магией. Сегодня – постимся. В смысле, ищем альтернативные, гуманные источники пропитания.

Я осторожно взяла кролика – он слабо затрепыхался в моих ладонях – и отнесла подальше в густые кусты на опушке.

– Беги, пушистик. И передай своим сородичам, чтоб стороной это место обходили. Моя тёмная сторона сегодня на вынужденной диете. Не искушай её.

Вернувшись к дому, я увидела, что кот сидит на пороге и смотрит на меня с выражением глубочайшего, почти философского презрения, смешанного с жалостью к моему неразумению.

– Не смотри на меня так, будто я только что добровольно выбросила наш единственный ужин, – огрызнулась я, чувствуя нелепый стыд. – Я не могу. Не после… всего этого. Надо же с чего-то начать. С чистого листа. Ну, или с максимально чистого.

Еду пришлось искать по старинке, полагаясь на смутные воспоминания Златославы о лесных травах и подсказки инстинкта. Я нашла в лесу заросли дикого лука, с трудом выкопала несколько съедобных, как подсказала память, корешков – что-то вроде дикой морковки – и насобирала немного грибов, тщательно сверяя каждый с сомнительными образами в голове, чтобы не отравиться. Кот, фыркая и брезгливо обходя мои «дары природы», наблюдал за моими потугами со стороны, а потом снова исчез и вернулся, сбросив с лапой с высоты пару небольших, пятнистых лесных птичьих яиц. Спасибо и на этом. Яичница из двух яиц – уже пиршество.

Развести очаг я сумела с огромным трудом, потратив уйму времени и сил на безуспешное трение палочек – магии-то не осталось ни капли! – но в итоге, содрав в кровь ладони, огонь удалось добыть. Сварила в найденной в сарае ржавой, но целой котелке подобие похлёбки: вода, дикий лук, коренья, грибы. Пахло, конечно, не ахти, землёй и дымом, но есть можно было. На вкус – как тёплая, жидкая земля с луком. Гастрономический восторг.

Пока варилось это «варево», я занялась домом. Сделала из еловой ветки подобие метлы и вымела вонючие кучи прошлогодних листьев, паутину и прочий мусор. Притащила из сарая охапку относительно свежего, пахнущего сеном, которое не успело сопреть, для подстилки. Расчистила очаг от золы и мусора. Дом постепенно, очень медленно начал приобретать вид обитаемого, хоть и нищего, заброшенного места.

Всё это время я чувствовала себя абсолютно беспомощной, жалкой дурой. Я, Злослава, лучшая (бывшая лучшая, но всё же!) ученица Питтсфордской Академии Тёмных Искусств, способная одним намёком на сложное заклинание вызывать у матёрых преподавателей мигрень и уважительный кивок, тут ползала на коленях в пыли, ковырялась в земле в поисках корешков и не могла даже нормально, по-человечески разжечь огонь! Меня разыскивали как опасную преступницу, угрозу королевству, а я не могла элементарно постоять за себя без того, чтобы не прикончить кого-нибудь и не напиться до отвала этой омерзительной, сладкой тёмной силы. Это было унизительно. Глубоко, до слёз унизительно.

После скудной еды я села на пороге, греясь на солнышке, и попыталась медитировать. Не так, как меня учили годами – с чёткими визуализациями энергетических потоков, сложными мантрами и построением ментальных щитов. А просто. По-деревенски. Я закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. На тепле солнца на коже, которое согревало худую спину. На весёлом, беззаботном пении птиц в кронах. На терпком запахе хвои и свежей мяты, растущей у порога. Я пыталась найти в этом покое, в этой простой, немудрёной, почти животной жизни хоть крупицу энергии, хоть искру, на которую могла бы отозваться магия.

Ничего. Пустота. Тишина. Магия этого мира, как я уже поняла, была подобна прожорливому, капризному хищнику – она откликалась только на кровь, на боль, на страх, на сильные, негативные эмоции. А я, как дура, пыталась подозвать её, посвистывая, как ручную, добрую собачонку, предлагая ей солнечный свет и запах ромашек.

И от этой бесплодности во мне сама собой начала подниматься злость. Сначала тихая, тлеющая, как уголёк. Потом всё сильнее, яростнее. Я злилась на мачеху, подстроившую всё это. На сестёр, таких же ядовитых, как и их мать. На этого идиота Всеслава, чья смерть теперь висела на мне тяжким грузом. На весь этот бредовый, несправедливый мир, в который меня закинуло. И больше всего – на свою собственную беспомощность, на эту жалкую пародию на существование. И по мере того как гнев нарастал, клубясь в груди, я снова почувствовала знакомое, противное шевеление глубоко внутри. Слабое, но явное. Та самая холодная, липкая змея проснулась, подняла голову и потянулась, почуяв знакомую, вкусную добычу – мою собственную ярость.

Я резко, почти в панике, встала, прервав медитацию, и отшатнулась от порога, как от края пропасти.

– Чёрт! Чёрт! Даже злиться нормально нельзя! Сразу же тянет кого-нибудь придушить или поджечь! Какой же это адский механизм!

Кот, спавший на солнышке, приоткрыл один изумрудный глаз, словно говоря: «Ну, наконец-то начинаешь понимать основы местной экосистемы. Ты что, думала, здесь розы цветут и феи порхают?»

К вечеру, когда солнце начало клониться к вершинам елей, окрашивая небо в багрянец, моё настроение и силы достигли самого дна. Я сидела в почти полной темноте – светильников или свечей не было, только тлеющие красным глазом угли в очаге – и чувствовала себя в ловушке. Настоящей, железной. Бежать некуда – меня ищут по всем лесам. Оставаться здесь – значит медленно умирать от голода, холода или болезни, либо быть найденной и казнённой. Использовать магию – значит с каждым разом всё глубже превращаться в того самого монстра, в которого меня уже записали, в ту самую «тёмную владычицу», пьющую жизнь.

В голову лезли мрачные, предательские мысли. А что, если они правы? Все они? Что если под личиной Злославы, ученицы Академии, всегда скрывалось это чудовище? В конце концов, я годами училась причинять боль, запугивать, манипулировать, подчинять. Я с лёгкостью, почти не задумываясь, убила рогатого мага и этого несчастного принца. Пусть и в целях самозащиты, пусть под давлением обстоятельств. Но разве нормальный человек способен на такое? Может, это и есть моё истинное призвание? Не сопротивляться, не цепляться за призрачные принципы, а принять? Оседлать этого хищника, стать его госпожой, а не жертвой? Сила ведь так сладка…

Я смотрела на свои руки, белевшие в полумраке, на тонкие, длинные пальцы княжны. Руки, которые всего несколько часов назад могли даровать жизнь – бережно собирать коренья, гладить тёплую шерсть кота – и те же руки, которые могли её отнимать, одним лишь желанием.

Вдруг кот, спавший у меня на коленях, насторожился. Его уши навострились, повернулись как локаторы, всё тело мгновенно напряглось, превратившись в пружину. Он тихо, но низко заурчал, и на этот раз урчание было недовольным, предупреждающим, в нём слышалось напряжение.

Я замерла, вжавшись в стену, и затаила дыхание, прислушиваясь. Сначала ничего, кроме привычного ночного шороха леса. Потом… отдалённый, но отчётливый лай собак. Охотничьих, гончих собак. И приглушённые, но уверенно приближающиеся мужские голоса.

Сердце упало куда-то в пятки, в землю под полом. Холодный ужас, тошный и знакомый, подкатил к горлу. Они не оставили поисков. И теперь у них были собаки. И собаки, чёрт побери, шли по моему следу.

Паника, острая и слепая, ударила в виски. Я инстинктивно рванулась к очагу, схватила горсть холодного пепла и, бормоча под нос обрывки давно забытого, простейшего заклинания на создание защиты – «Пепельный круг недоступности» – начала посыпать им пол вокруг порога и вдоль стен изнутри. В Академии его использовали студенты-первокурсники, чтобы отвадить назойливых однокурсников от своей комнаты во время подготовки к экзаменам. Здесь, в этом мире, с его ядовитой магией… здесь он мог и не сработать. Или сработать, но какой ценой? Чем я его подпитывала? Своим страхом? Своим отчаянием?

Собаки лаяли всё ближе, уже у самой поляны. Голоса стали различимыми.

– … должны быть где-то здесь! След вёл прямо к этой поляне! – кричал один.

– Осмотрите всё! Ищите! Князь обещал золотые горы за её голову, живую или мёртвую! – командовал другой.

Я закончила круг, чувствуя, как последние, мизерные остатки сил покидают меня, всасываясь в эту примитивную чару. Заклинание, такое простое, высосало всё до капли, оставив лишь ледяную пустоту и дрожь в коленях. Я отползла в самый тёмный, самый дальний угол избушки, прижала к себе кота, который на этот раз не сопротивлялся, и затаила дыхание, стараясь не издавать ни звука.

Вот они вышли на поляну. Я видела их тени, мелькающие через щели в стенах, видел отсветы их факелов. Человек пять или шесть, с луками за спиной и обнажёнными мечами в руках. Собаки, две гончие, подбежали к самому порогу, но, почуяв пепельный круг, заскулили, затрусили назад и отказались подходить ближе, упираясь и поджимая хвосты. Люди ругались, недоумённо и зло.

– Что с ними, окаянными? Ведьма, наверное, наследила, проклятие какое наложила!

– Не стоять же тут! Обойдём вокруг! Она не могла далеко уйти, мы по пятам шли!

Они стали обходить дом, тщательно освещая факелами каждую щель. Я прижалась к стене, молясь всем тёмным и светлым богам, которых знала и не знала, чтобы этот жалкий круг выдержал, чтобы они приняли его за пустоту, за ничего не значащее место, чтобы они прошли мимо.

И вдруг один из них, тот, что был поближе к полуразвалившемуся сараю, крикнул:

– Смотрите! Свежие следы! Она ходила к ручью, вот, на мягкой земле отпечатались!

Они рванули к ручью, уводя за собой неохотных собак. Их голоса, споры и команды стали быстро удаляться, растворяясь в ночном лесу.

Я сидела в темноте, ещё несколько минут не в силах пошевелиться, дрожа от перенесённого напряжения и дикого, почти невероятного облегчения. Сработало. Моя жалкая, паршивая, подпольная магия, подпитанная лишь чистым страхом и отчаянием, сработала. Она не убила никого. Она не причинила вреда. Она просто спрятала меня. Сделала невидимой, недоступной. Как мышь в норке.

Я медленно, с тихим стоном, выдохнула и опустила голову на колени. Кот вылез из моих объятий, отряхнулся, фыркнул – то ли от пыли, то ли от запаха моего страха – и, обойдя пепельный круг, улёгся на своём месте на подстилке из сена.

– Вот видишь, рыжий, – прошептала я, и голос мой сорвался на шепот. – Получилось же. Почти… не убивая. Почти честно.

Но цена была высока. Я снова была пуста, как выпотрошенная рыба. И я с холодной, железной ясностью понимала, что так долго продолжаться не может. Рано или поздно они найдут меня. Или я умру с голоду, обессиленная. Или… или мне придётся сделать окончательный, страшный выбор. Между тем, кем я была когда-то, и тем, кем меня вынуждали стать обстоятельства, этот мир и моя собственная, обретённая здесь сила.

Я закрыла глаза, слушая, как окончательно затихает вдали погоня. Впереди была долгая, тревожная ночь. А за ней – новый, не менее трудный день. И так до тех пор, пока я не найду ответ. Или пока ответ, чёрный и беспощадный, не найдёт меня сам.

Глава 12
Кошмар нависает у доски, а пробуждение приносит неожиданное озарение

Сон был до боли знакомым, выписанным в память чёрными чернилами лет учёбы. Я стояла у огромной, матово-чёрной грифельной доски в самом большом, готическом лекционном зале Академии Тьмы и Коварства, под сводами которого терялись взгляд и эхо. Пальцы были испачканы белым мелом, а на доске передо мной зияла пустота. В роскошных, но жёстких креслах из чёрного дерева передо мной сидела она. Магистр Марханта, наша преподавательница по «Основам межмирового энергопотока и тонкой настройки восприятия». Женщина с лицом, словно высеченным из векового гранита, с седыми волосами, убранными в тугой шиньон, и со взглядом острых, бледно-серых глаз, способным заморозить лаву и заставить попятиться самого наглого демона.

– Ну-с, Злослава, – её голос скрипел, как несмазанная дверь в древнем склепе, – продемонстрируйте-ка нам, как лучшая ученица выпуска, синхронизацию с чужеродным, агрессивным магическим полем. Без использования кристаллов-катализаторов и фокусирующих артефактов, разумеется. Как подобает вашей репутации.

Я смотрела на зияющую пустоту доски, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Я знала все формулы, все руны, все теории! Но сейчас мой разум был абсолютно пуст, как эта доска. Руки дрожали, мел выскальзывал из влажных пальцев и с глухим стуком падал на каменный пол, разлетаясь белыми осколками.

– Я… я не могу, магистр, – пробормотала я, и мой голос прозвучал жалко и глухо. – Здесь… здесь всё иначе… Энергия… она другая… ядовитая…

– Иначе? – Марханта медленно, с невероятной, давящей грацией поднялась с своего кресла и двинулась ко мне. Её чёрные, строгие одежды шелестели, словно крылья летучей мыши. Её тень, худая и безжалостная, накрыла меня с головой, поглотив последние проблески света из высоких витражных окон. – Силы природы, дитя моё, везде одни и те же. Они фундаментальны. Огонь везде жжётся. Вода – мочит. Воздух – дует. А земля – преет. Разница лишь в том, насколько грубо и бездарно ты пытаешься на них воздействовать. Ты похожа на дикаря, который, увидев рояль, пытается извлечь из него музыку, лупя по клавишам обухом топора.

Она остановилась вплотную, и от неё пахло старой, пыльной бумагой, едкими чернилами, влажным камнем подземелий и безжалостной, леденящей логикой.

– Ты пытаешься приказать. Сломать. Подчинить силой. Ты ищешь самую простую, самую грязную, лежащую на поверхности энергию – ту, что питается болью, страхом и смертью. Это – удел слабых. Удел тех, у кого не хватает ума, терпения и тонкости восприятия, чтобы понять истинную суть вещей! Но любая уважающая себя тёмная ведьма должна властвовать над стихиями! Находить общий язык с самой материей мира! Чувствовать её пульс и дышать с ней в одном ритме! Иначе ты не ведьма, а просто грязный, примитивный убийца с парой заученных заклинаний! Позор Академии! Позор!

Она кричала последние слова прямо мне в лицо, и её голос, набирая силу, сливался с нарастающим воем ветра, который завывал в щелях мельницы… нет, уже не мельницы… а в стенах заброшенной избушки, где я сейчас спала…

Я проснулась с тем же воем в ушах и с чётким, как гравировка, голосом магистра Марханты в сознании. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и беспорядочно. Я лежала на сенной подстилке в своей новой, убогой конуре, и первые, робкие лучи солнца только начинали пробиваться сквозь щели в стенах, рисуя на пыльном полу длинные, узкие полосы. Кот спал, свернувшись тёплым, огненным калачиком у моих ног, и во сне подёргивал усами, словно гоняясь за невидимой добычей.

Слова магистра звенели в голове, как набат, отзываясь в самой глубине души. «Силы природы… везде одни и те же… Властвовать над стихиями… Находить общий язык…»

Я села, потирая виски, пытаясь прогнать остатки сна и вбить в себя эту простую, но такую важную истину. Всё это я знала! Мы проходили это на втором курсе! «Базовый курс стихийной магии для особо одарённых идиотов», как его в шутку называли старшекурсники. Но в панике, в отчаянии, в ужасе перед этой чужеродной, агрессивной, жаждущей смерти энергией, я напрочь забыла обо всём, чему меня учили. Я вела себя как тот самый дикарь с обухом топора, предпочитая грубую силу изящному и сложному искусству.

– Дура, – прошипела я сама себе, с силой проводя руками по лицу. – Бестолковая, беспамятная, испуганная дурёха. Магистр Марханта на твоём месте уже давно бы приручила этот мир, а ты тут мышей пугаешь.

Я встала, отряхнула с исподнего прилипшие травинки и вышла на улицу, на поросшую мхом поляну. Утро было по-осеннему прохладным и свежим, и резкий, порывистый ветер шелестел последними жёлтыми листьями, срывая их с берёз и кружа в медленном, прощальном танце. Я смотрела на этот ветер. На то, как он гнёт упругие ветви елей, как вздымает мою неубранную гриву волос, как гонит по небу редкие, разорванные облака.

Воздух. Первая из стихий. Самая невесомая, самая изменчивая, самая свободная. И, как сказала бы магистр Марханта, везде он дует одинаково. Его природа едина.

Я закрыла глаза, отбросив все попытки нащупать внутри ту самую, ядовитую, липкую энергию смерти. Я отогнала мысли о мачехе, о погоне, о своём бедственном положении. Вместо этого я попыталась просто… почувствовать. Ощутить кожей каждое дуновение, каждый порыв. Услышать его многоголосый шёпот в хвое и листве – то нежный и ласковый, то сердитый и резкий. Вдохнуть его свежесть, пахнущую остывшей за ночь землёй и далёкими болотами.

Сначала ничего, кроме привычной, гнетущей пустоты и собственного бессилия. Старое отчаяние, привычное, как застиранный халат, снова начало подбираться к горлу, шепча, что всё это бесполезно, что её путь – единственный. Но я вспомнила ледяной, презирающий взгляд Марханты и сжала зубы до хруста. Нет. Я не сдамся. Я не позволю этому миру сломать меня и превратить в животное.

Я представила себе ветер. Не просто как движение воздуха, а как живую, древнюю силу. Силу, которая может нести семена жизни через континенты, может с лёгкостью ломать вековые деревья, может выть в трубах заброшенных замков и наполнять паруса кораблей, уходящих в неизвестность. Я представила его лёгкость, его свободу, его неуловимость и в то же время – его несокрушимую, накопительную мощь в урагане.

И тогда, на самом дне сознания, под всеми слоями страха и отчаяния, я почувствовала. Слабый, едва уловимый, но абсолютно чёткий отклик. Не внутри меня, не в резервуаре с украденной жизнью. Вокруг. В самом воздухе. Он словно замер, прислушался, узнал родной зов. Этот безликий, бесформенный дух, этот древний элементаль был повсюду, и он ждал. Ждал не приказа, а понимания. Приглашения.

Я протянула руку, но не сжала в кулак, не с тем напряжением, с которым обычно вырывала у мира его тёмные секреты. Ладонь была раскрыта, пальцы расслаблены, как будто я собиралась принять что-то хрупкое или поймать солнечный зайчик. Я отбросила весь свой академический багаж – сложные мандалы энергии, визуализацию рунических матриц, мысленное произнесение формул. Всё это было костылями, и сейчас они были не нужны. Я не пыталась вырвать у ветра силу силой, сломить его стихийную волю, как это делала с жизнями мышей и кроликов. Это был не насильственный захват, а… приглашение к сотрудничеству.

Я просто захотела. Чисто, ясно, без лишнего шума в голове. Я представила себе не абстрактный «порыв ветра», а его душу – его неукротимую, свободную суть, которая сейчас беззаботно резвилась среди трав и ветвей. И я мысленно предложила ему: «Соберись. Стань не просто дуновением, а стрелой. Направь свою мощь не в никуда, а вон в тот ствол. Покажи мне свою силу, и я признаю её».

Я не посылала приказ вассалу. Я пригласила равного партнёра на танец.

И мир откликнулся.

Воздух передо мной не просто дрогнул. Он изменил свою плотность, свою суть. Из невидимого и бесформенного он на мгновение стал осязаемым – не плотным, как вода, но видимым, как дрожащее над раскалёнными камнями марево, искрящимся на утреннем солнце мириадами пылинок, которые вдруг выстроились в упорядоченный поток. Он сгустился в узкий, туго скрученный шнур, вихрь в миниатюре, где каждая молекула воздуха двигалась в унисон с соседями. Не было грохота или рёва, лишь нарастающий, свистящий звук, похожий на полёт стрелы.

И этот сконцентрированный дух ветра рванул вперёд. Не слепым ударом, а точным, выверенным движением. Он не «ударил» в сосну. Он коснулся её, но это прикосновение было сокрушительным. Ствол старой великанши, толщиной в два обхвата, содрогнулся от основания до макушки, будто по нему ударили незримым тараном. Раздался не треск, а глухой, протяжный стон, идущий из самой сердцевины дерева – звук потревоженной древней древесины. И с этого вздрагивающего исполина посыпался град: тяжёлые, смолистые шишки забарабанили по земле, а с ветвей полетел дождь хрустящих, пожелтевших иголок, осыпая землю ржавым ковром.

У меня перехватило дыхание. Но это был не страх, не ужас. Это был восторг. Чистый, кристальный, острый, как первый глоток ледяной родниковой воды после долгого, изматывающего перехода по пустыне. Он ударил в голову, заставив сердце замереть на секунду, а потом забиться с удвоенной силой. Это сработало! Без единой принесённой в жертву души! Без той сладковатой, тошнотворной волны чужой боли и страха, что наполняла меня прежде! Я не грабила мир, не высасывала из него жизнь. Я вступила с ним в диалог. Я использовала магию не как вор, а как хранительница. Настоящую, чистую, стихийную магию, основанную не на насилии и подавлении, а на знании, уважении и хрупком, волшебном соглашении.

Кот, разбуженный непривычным гулом и древесным стоном, поднял голову от своих лап. Его изумрудные, с вертикальными зрачками глаза сузились, изучая трясущуюся сосну, с которой всё ещё сыпались иголки. Потом его взгляд медленно, невероятно осмысленно скользнул на меня. И в этих глазах читалось не привычное для него высокомерное презрение или снисходительное безразличие. В них был живой, пытливый, неподдельный интерес, смешанный с переоценкой. И, возможно, в самой их глубине мелькнула та самая, неуловимая тень того, что можно было с натяжкой принять за начинающееся уважение. Словно он увидел не беспомощную беглянку, а нечто большее.

И тогда я засмеялась. Сначала тихо, сдавленно, будто боясь спугнуть это хрупкое чудо. Потом смех прорвался наружу – громкий, звонкий, почти истеричный от переполнявших меня чувств. Я закинула голову назад, к небу, и смеялась, и смеялась, пока слёзы не выступили на глазах. Я смеялась над собственной невероятной, ослиной глупостью. Над своим упрямством, с которым цеплялась за самый грязный и опасный источник силы, словно утопающий за соломинку. Над тем, что ответ, ключ ко всему, изящный и прекрасный, всё это время лежал на поверхности, был так близок, так очевиден, а я, как слепая, беспомощная кротиха, тыкалась носом в землю, не видя сияющего сокровища у себя под ногами. Я смеялась над своим прозрением, и в этом смехе было освобождение.

Этот смех был актом очищения. С ним уходила та липкая, чужеродная тяжесть, что скопилась у меня на душе после убийств. Я чувствовала, как лёгкость наполняет меня – та самая лёгкость, что была в послушном мне ветре. Я стояла, дрожа от смеха и слёз, на пороге нового мира. Мира, где магия была не проклятием, а даром. И этот дар только что открылся мне.

– Спасибо, магистр, – прошептала я в пронзительно-синее утреннее небо. – Накостыляли вы мне по первое число и в хвост и в гриву, но урок, кажется, наконец-то дошёл. До самых костей.

Я снова сосредоточилась, уже с новым, жадным азартом. На этот раз я попыталась не толкать воздух, а закрутить его. Создать небольшой, но отчётливый вихрь, который поднял бы с земли пёстрый ковёр опавших листьев и закружил их в причудливом, воздушном танце.

Получилось. Ещё лучше, чем в первый раз. Вихрь, размером с колесо телеги, послушно закрутился у моих ног, поднимая в воздух жёлтые, багряные и рыжие листья, заставляя их кружиться в бешеном вальсе. Я чувствовала каждое его движение, каждую завихрённую струю. Он был живым, послушным и отзывчивым, как умная собака, ждущая команды.

Кот, поддавшись древнему охотничьему инстинкту, подскочил к вихрю и стал ловить лапой пролетающие мимо листья, подпрыгивая и смешно тряся головой. Это зрелище было настолько комичным, нелепым и в то же время по-настоящему волшебным, что я рассмеялась снова, уже без истерики, а с лёгкостью и радостью, которых не испытывала, кажется, целую вечность.

Конечно, это была не та всесокрушающая, тёмная мощь, что приходила с убийством. Этот изящный вихрь не смог бы остановить скачущего всадника, не убил бы врага. Но он мог отвлечь. Мог поднять тучи едкой пыли или пепла в глаза преследователям. Мог потушить факел или раздуть искру в костре. Мог донести до меня с ветром запах дыма походного костра… или сладковатый, тошнотворный дух испорченного мяса, если я решу проверить съедобность своих лесных находок, не рискуя жизнью и здоровьем.

Это была не сила грубого разрушения. Это была сила контроля. Сила тонкого, точного, изящного воздействия. И она была моей. Без оговорок и без кровавой платы.

Я отпустила вихрь, и листья, словно уставшие балерины, плавно и медленно опустились на землю, образуя новую, бесформенную кучу. Кот, оставшись без игрушки, фыркнул, отряхнулся и с видом оскорблённого достоинства ушёл умываться на крыльцо.

Я стояла посреди поляны, чувствуя приятную, живительную усталость, но не опустошение, не ту страшную пустоту, что оставалась после использования тёмной силы. Я потратила силы, но не душу. Не свою суть. И я знала, что они восстановятся. Обычным отдыхом, простой едой, глубоким сном. Они были частью мира, а не вырваны из него с мясом и кровью.

Я посмотрела на свои руки – те самые руки, что вчера не могли добыть огонь без полуденного морока и содранной кожи. Теперь они могли приручать ветер. Они могли разговаривать с воздухом.

– Ладно, мир, – сказала я, поднимая голову и глядя на просыпающийся лес. – Охота продолжается. Но теперь у твоей дичи есть не только зубы и когти. Теперь у неё есть… неожиданные порывы ветра в самые неподходящие для охотников моменты. И, я сильно подозреваю, это только начало.

Я улыбнулась. Впервые за долгое, долгое время улыбка была не горькой, не язвительной, не вымученной. Она была по-настоящему счастливой, полной надежды и предвкушения новых открытий. Пусть я всё ещё была заточена в тело княжны Златославы, пусть меня всё ещё разыскивали как ведьму и убийцу, пусть где-то там, в каменных стенах замка, орудовала мачеха, подставляя меня под новые, всё более страшные обвинения. Но я снова была ведьмой. Настоящей. Не палачом, не монстром, а повелительницей стихий, ученицей великой Академии, вспомнившей, наконец, свои корни. И это было начало. Начало настоящей войны, в которой у меня появилось своё, уникальное оружие. И на этот раз я была готова к ней куда лучше.

Воздух вокруг меня легко, почти ласково вздохнул, словно разделяя мою уверенность и предвкушение будущих битв. А кот, закончив свой тщательный туалет, посмотрел на меня с крыльца и медленно, очень медленно, совсем по-человечески, подмигнул своим зелёным глазом.