Текст книги "Здесь покоится Дэниел Тейт"

Автор книги: Кристин Террилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

– А что с ней дальше было?

Я попытался пожать плечами.

– Однажды утром она не прилетела.

– Дэнни…

Я не мог слышать от нее это имя. После того, как рассказал правду. Я встал.

– Мне пора идти, – сказал я.

Она тоже встала.

– Точно? Хочешь, я отвезу тебя домой?

Я покачал головой:

– Я сам.

Она нахмурилась:

– Хорошо.

Секунду я смотрел на нее – думал, что сказать, что сделать, что другой сказал бы или сделал бы на моем месте.

А потом подумал – да гори оно все… Я ведь уже ушел. Почему бы не сделать то, что хочется.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Два моих пальца попали на резинку ее пижамных штанов – прохладных, мягких и пушистых, а два других касались кожи, сонно-теплой и гладкой. Она вздрогнула, но не отстранилась – медленно подняла руку и коснулась моей щеки кончиками пальцев.

Никогда еще я никого так не целовал.

Она отстранила меня – не совсем оттолкнула, но я разглядел тревогу в ее глазах.

– Что с тобой? – спросила она.

– Не хочу уходить, – сказал я.

– Ну так не уходи. Ты меня что-то уже совсем пугаешь.

– Извини, – сказал я и отступил назад. – Мне надо идти.

– Дэнни, погоди, – сказала она.

Но я не мог сказать ей то, что хотел, и не мог слышать, как она снова называет меня этим именем. Я пошел прочь.

– Извини, – бросил я через плечо, а потом свернул за угол, и она пропала.

* * *

На этом все должно было закончиться. После этого я должен был исчезнуть. Но не исчез. Иначе бы я сейчас не рассказывал вам эту историю, правда?

* * *

Я вызвал такси в аэропорт. На те деньги, что копил несколько недель, купил билет на первый же рейс до Торонто, уселся в кресло под мерцающей флуоресцентной лампой и стал ждать.

Долго я тупо смотрел на огоньки, набегающие и исчезающие за окном. Потом постепенно оцепенение стало слетать. Я начал думать. Все громче и громче в голове звучал вопрос, и наконец я уже не мог от него отделаться. А так ли мне нужно уезжать?

Разве что-нибудь изменилось от того, что я теперь знаю правду?

При всей бредовости ситуации, у нас с Тейтами сложился идеальный симбиоз. Я им нужен, чтобы отвести от них подозрения, а они мне нужны, чтобы пожить более или менее настоящей жизнью. Уйти – значит, снова в бега, значит, снова одиночество и ни минуты покоя. Остаться здесь, зная все, что я узнал теперь, – даже безопаснее, чем раньше. Лекс с Патриком знают, что я не Дэнни, значит, можно не бояться выдать себя. Я обретаю не только крышу над головой (да еще какую крышу), но и невиданную прежде свободу. А еще у меня будут Миа и Рен, а это уже гораздо больше, чем у меня было когда-нибудь.

Голос в динамике объявил, что начинается посадка на мой рейс до Торонто.

Какой бы бессовестной фальшивкой ни была жизнь под именем Дэвида Тейта, если быть честным с собой, – а я это иногда умел, – все равно она лучше, чем любая другая, на какую я мог рассчитывать. И мне, и Тейтам только лучше будет, если мы все будем врать дальше.

Я встал, посмотрел на свой билет. Слева от меня уже выстроилась очередь на посадку. Справа был выход из аэропорта. Я глубоко вздохнул раз, другой, а затем выбросил билет в урну, вышел из терминала и поймал такси в Хидден-Хиллз.

* * *

Когда я снова нырнул в постель Дэнни, прокравшись в дом на рассвете, я чувствовал себя так, будто залез в чужую могилу, и заснуть было нелегко.

Но когда, проснувшись, я почувствовал запах блинчиков, когда вошел в кухню, и Лекс улыбнулась мне и протянула тарелку, – мне уже казалось, что ничего особенно не изменилось.

* * *

Николас, как обычно, отвез меня в школу, и, как обычно, мы не разговаривали. От входа тут же разошлись каждый своей дорогой. Он – в библиотеку, где, как я знал, встречался с Ашером перед началом занятий. Я – к классу миссис Декар, где у Рен был первый урок – французский.

Она появилась за минуту или две до звонка. Я видел, как она замедлила шаги, когда увидела, что я жду ее в конце коридора, но на лице все же появилась неуверенная улыбка.

– Привет, – сказал я, когда она подошла.

– Привет. Ты здесь, – сказала она. – А я думала, может, и не увижу тебя сегодня.

Мы встали у стены, чтобы не торчать на пути у тех, кто торопился на первый урок.

– Да, я ночью что-то с катушек сошел, – сказал я. – Все как-то… достало, навалилось со всех сторон, ну, я и психанул немного. Извини.

– А сейчас тебе лучше? – спросила она.

Я кивнул, хотя это была и не совсем правда.

Она нахмурилась.

– Тебе есть кому помочь, Дэнни? Мне кажется, тебе надо с кем-то поговорить. Я хочу сказать – со специалистом.

Я не шелохнулся, хотя сердце как будто провалилось куда-то к самому желудку. Я ее напугал. Она думает, что я сумасшедший. Она больше не хочет со мной разговаривать.

– Я… Может, ты и права, – сказал я.

– То, что с тобой случилось, слишком тяжело для любого, чтобы переживать это в одиночку. Я хочу тебя поддержать, но вчера ночью… Ты знаешь, что всегда можешь со мной поговорить, но…

«Ты меня напугал. Я так не могу. И не хочу».

– Я понял, – сказал я и отодвинулся от нее.

Она ухватила меня за край рубашки, притянула ближе к себе и заговорила тише:

– Погоди. Ты мне нравишься, и, кажется, я тебе тоже нравлюсь. Но… – Она вздохнула. – Мне просто кажется, ты еще не готов…

Над нами загремел звонок.

– Мне надо на урок, – сказал я, высвобождаясь из ее пальцев. Дальше можно было не слушать. Я слышал это уже столько раз и от стольких людей, что давно уловил суть.

«Ты мне не нужен».

Она хотела схватить меня за руку:

– Дэнни…

– Увидимся, – сказал я и двинулся в потоке учеников по коридору.

Обычно в такой момент я сразу исчезал. Становился одним из лиц в толпе, настолько непримечательным, что его было не разглядеть среди других.

Но теперь я был Дэнни Тейтом, и толпа расступалась передо мной, как Красное море перед Моисеем. Ко мне оборачивались, окликали по имени, поднимали руки, чтобы стукнуться кулаками, куда-то звали – еще вчера я радостно купался в этом внимании. Теперь, когда я знал, что Дэнни умер от рук кого-то из тех, кто должен был любить его больше всех на свете, что от него уже, должно быть, одни кости остались, все это вдруг показалось отвратительным и мерзким. Я заметил впереди туалет, метнулся туда, захлопнул за собой дверь кабинки и заперся. Сел, скрестив ноги, на крышку унитаза, сжал голову руками и сделал несколько глубоких вдохов.

Я не обратил внимания на скрипнувшую дверь, пока не услышал голос:

– Дэнни?

Холера.

В дверь кабинки постучали.

– Эй, это я. Ашер.

Я неохотно поднялся и открыл щеколду.

– Привет.

Дверь в туалет опять приоткрылась.

– Закрыто, зайдите в следующий! – сказал Ашер и вытолкал какого-то обалдевшего новичка обратно в коридор. Закрыл дверь и вставил внизу заглушку, чтобы никто не мог войти. Затем повернулся ко мне.

– Ты что, не слышал, как я тебя звал в коридоре?

– Нет, извини.

– Должно быть, с тобой слишком многие разом пытались заговорить, – сказал он понимающе.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил я. С тех пор, как Николас стал играть в молчанку, Ашер со мной тоже почти не разговаривал, и я не понимал, с чего бы ему ко мне подходить теперь, если не по поручению своего бойфренда, которое меня не интересовало ни в малейшей степени.

– Видок у тебя не очень-то, – сказал он. – Ты нормально себя чувствуешь? Может, Николаса позвать?

Я рассмеялся.

– Николасу плевать, как я себя чувствую.

– Я понимаю, почему тебе так кажется, но ты неправ. У него сейчас трудные времена, но это не значит, что он…

Не знаю, что у Ашера на уме, но меня он не проведет.

– Слушай, спасибо тебе за заботу, но со мной все в порядке, – сказал я. – Мне надо идти.

Я выбил ногой заглушку из двери и вышел.

* * *

Через несколько минут после начала второго урока меня вызвала из класса секретарша. Сказала взять вещи с собой. Я оглянулся на Николаса. Он хмурился точно так же непонимающе, как и я.

Подходя к кабинету, я увидел Лекс – она ждала меня в коридоре. Я замедлил шаги. В утренней суете, когда все собирались в школу или на работу, я сумел почти ни словом не обменяться ни с ней, ни с Патриком. Не знал, как с ними говорить теперь, когда я знаю правду.

Она подняла глаза от телефона, увидела меня и помахала рукой.

– Идем, – сказала она. – Мы уезжаем.

Взяла меня под руку и повела к выходу. Деваться было некуда.

– Почему? – спросил я. Яркий солнечный свет резал глаза. Лекс вела себя как обычно, но я теперь знал, что это ни о чем не говорит, и в уме всплывали самые страшные сценарии. ФБР хочет видеть меня сейчас же. Лекс с Патриком надоела эта игра, и они решили меня сдать. Они знают, что я знаю, и собираются сделать так, чтобы я тоже исчез, как Дэнни.

– Ты мне скажи, – ответила она, усаживаясь на водительское сиденье своей машины, которую оставила у обочины, не заглушив двигатель.

Если сейчас броситься бежать, далеко ли я уйду, пока она меня догонит?

Окно с пассажирской стороны опустилось – Лекс смотрела на меня из-за руля.

– Что ты там делаешь? – спросила она. – Садись в машину.

А если я и убегу от нее, все равно, далеко ли я уйду?

– Дэнни! – рассмеялась она. – Да садись ты в машину!

Выбора у меня особенного не было. Я открыл пассажирскую дверцу и сел. Лекс тронулась с места.

– Мне позвонил загадочный бойфренд Николаса, – сказала она, когда мы выехали с парковки. – Славный парень, кажется. Сказал – похоже, тебе не повредит внеплановый выходной.

Я почувствовал и облегчение, и раздражение одновременно.

– Я же ему сказал, что со мной все в порядке.

– Значит, я зря ехала тебя вызволять, – пожала она плечами. – Ну, хоть компанию мне сегодня составишь. Такая скука, когда вы все в школе. Повеселимся.

– Ладно, – сказал я. Все равно когда-то придется решать, как держаться дальше с Лекс. Зато, по крайней мере, не надо думать о том, где сегодня сидеть за обедом.

Лекс повернулась, улыбнулась мне, и, очевидно, она умела врать в десять раз лучше меня, потому что, если бы я не знал правду, то поклялся бы, что это искренняя улыбка.

* * *

Она повезла меня обедать, мы говорили о моих делах в школе, о предстоящей операции Миа, когда ей снимут скобы, и о сотне повседневных мелочей. Правду сказать, когда я немного пришел в себя, все стало почти как раньше. Мы оба как врали, так и продолжали врать. Единственная разница – теперь я тоже это знал, как она знала с самого начала. Ну, и еще это едкое, тошнотворное ощущение внутри, когда она ласково улыбалась или с видимым интересом расспрашивала о моих делах, – не потому, что ей на самом деле было на меня не плевать, а потому что это была ее работа – обхаживать самозванца и следить, чтобы ничто не нарушило их план. Я не понимал, как мог быть таким идиотом и не заметить этого раньше. Это я-то.

Мы вернулись домой и увидели, что машина Джессики – уже починенный внедорожник, который она разбила в ту ночь, когда я должен был обо всем догадаться, – стоит на дорожке, и в углубления покрышек набилась та самая загадочная оранжевая пыль. Самой Джессики, однако, было не видно, и мы с Лекс засели в игровой – развалились на диване и стали смотреть ее сериалы на большом экране.

– Погоди, а Саванна что, уже с Кейджем? – спросил я при виде страстно целующихся персонажей.

Лекс кивнула и проглотила пару кофейных бобов в шоколаде из пакета, который по пути захватила на кухне. Протянула пакет мне.

– Да, потому что его девушка…

– Корделия?

– Точно. Она погибла в той же авиакатастрофе, что и жених Саванны, и это их сблизило.

– Корделия погибла? – воскликнул я с полным ртом кофейных бобов. – А мне она нравилась!

– Ну, это все так думают, что она погибла, но не станут же они убивать одну из главных героинь. Я думаю, она выжила.

После очередной рекламной паузы на экране появилось лицо Корделии, очнувшейся в доме какого-то незнакомого горца, который спас ее из обломков самолета. Я рассмеялся, а Лекс издала победный клич и вскинула руку, чтобы я хлопнул по ее ладони.

На секунду я даже забыл. И когда вспомнил, стало больно, как в первый раз.

Должно быть, это отразилось у меня на лице, потому что Лекс спросила:

– Эй, все в порядке?

– Да, я просто… – Я сглотнул. – Так хорошо с тобой.

– Ох, милый ты мой, – сказала она. Придвинулась ближе, так, что мы теперь сидели совсем рядом, и обняла меня. Я не стал вырываться из этих объятий. Какой-то частью души я ее ненавидел, но все равно было хорошо. Почему-то становилось легче, хоть я и знал, что это все вранье.

Конечно, вранье. Лекс просто очень хорошая актриса. Не позволять же себе верить, что она действительно привязалась ко мне, без связи с этой аферой, так же, как я успел привязаться к ней.

Это было бы невероятно глупо.

– Лекс… – проговорил я.

– М-м-м? – Я не столько услышал ее ответ, сколько почувствовал.

– Может, посмотрим какие-нибудь домашние записи? Из тех времен, когда все еще не пошло наперекосяк?

Мне хотелось снова увидеть ее с Дэнни. Может быть, с ним она была не такая, как со мной. Может быть, я тогда увижу, что хоть что-то между нами – настоящее.

Она отстранилась и взглянула на меня.

– Да. Конечно, давай посмотрим.

– Спасибо, – сказал я.

Она встала и пошла к шкафчику, где лежали DVD. Почитала наклейки на коробках, выбрала один, вставила в плеер и снова села рядом со мной. Видео началось. Внизу экрана стоял год – 2009. На экране Роберт Тейт снимал жену, а та держала на руках маленькую Миа в розовом купальнике с голубыми дельфинчиками. Джессика старалась спрятать лицо от камеры, говорила Роберту, чтобы снимал лучше детей. Но он все прибавлял и прибавлял зум, пока ее лицо – синие, как океан, глаза, розовые от солнца щеки – лицо эталонной американской красавицы, – не заняло весь кадр. Джессика отмахнулась от него, Миа заплакала. Джессика сердито посмотрела на Роберта и ушла вместе с ребенком в кабину яхты.

Роберт повернул камеру к себе и скорчил гримасу. Вроде: «ну я и попал». Затем перевел камеру на детей: они купались, прыгая в море с кормы.

– О, это я помню. Это четвертое июля, – сказала Лекс. – Такая жара стояла – казалось, если мы хоть на секунду вылезем из воды, то все сваримся.

Дэнни снова забрался в лодку. Побежал, рассыпая брызги, к рулевой рубке, залез на ограждение и встал на тонкую перекладину, не падая только потому, что ухватился за металлические перила. Лекс, сама еще подросток, крикнула ему, чтобы был осторожнее. Он ухмыльнулся, выпустил перила и, как ядро, плюхнулся в воду. Я переводил глаза с экрана на Лекс и обратно.

– Ты всегда был бесстрашным, – сказала Лекс с грустной улыбкой.

На экране внезапно стало темно, и вместо дурачащихся детей появилась вся семья, сбившаяся в кучку под одеялами: солнце уже зашло.

– Помнишь фейерверк? – спросила Лекс.

– Нет, – сказал я.

– Ох, Дэнни. – Она положила ладонь мне на ногу. – Прости.

На экране начался фейерверк. Роберт переводил камеру то на разноцветные искры, то на жену с детьми. Джессика обнимала Николаса, Лекс с Патриком забрались вдвоем под одно одеяло, а Дэнни лежал на палубе и смотрел прямо в небо.

– Сиди спокойно, – услышал я голос Джессики. Роберт в это время снимал фейерверк над ними.

Николас сказал:

– Это Дэнни меня ущипнул…

– Ничего я не щипал, – сказал Дэнни. – Что ты как девчонка.

– Заткнись!

– Мальчики! – рявкнул Роберт.

Лекс взяла пульт.

– Ты знаешь, я люблю твоего отца, но он был помешан на своей камере. Кому интересно смотреть фейерверки на видео?

Она быстро перемотала запись, пока картинка не сменилась: вместо темного неба с фейерверками на экране снова был солнечный день где-то на пляже. На этот раз снимал Николас. Сначала он заснял, как Роберт, Патрик и Дэнни перебрасываются футбольным мячом, затем перевел камеру на Джессику, говорившую по телефону где-то в стороне, затем на Лекс – она держала Миа на коленях, а та зарывалась пухлыми ручонками в песок.

Легко было забыть, какой юной была Лекс, когда Дэнни пропал – ей было всего семнадцать. Младше, чем я сейчас, и всего на год старше, чем был бы сейчас Дэнни. Она хорошая сестра, она пела Миа песенку в тот день, когда они вместе играли в песке, и теперь обо всех нас заботится.

Но она может оказаться убийцей.

Это единственная причина, почему я здесь. Потому что преступление никто не будет расследовать, и виновника не посадят в тюрьму, если никакого преступления не было. Кто-то из этой семьи убил Дэнни и использует меня, чтобы замести следы.

Лекс с Патриком были моими главными подозреваемыми: ведь только они совершенно точно знали, что я не Дэнни. Но сейчас, даже зная, какая она талантливая актриса, было просто невозможно представить, что Лекс имеет какое-то отношение к смерти Дэнни. У нее явно были какие-то проблемы (я вспомнил последнее домашнее видео, где она была такой худой, и намеки на загадочные неприятности, которые не дали ей вовремя окончить колледж), но ее любовь к братьям и сестре ощущалась просто физически. Она была «мамочка Лекс» – та, что заполнила вакуум, образовавшийся, когда Джессика стала прятаться от всех за дверью своей комнаты, та, что каждое утро готовила нам всем завтраки, и подтягивала Миа скобы по четыре раза в день, и меня вот теперь утешала, хоть и не должна, тем более зная, что я обманщик. Я не мог поверить, что она могла поднять руку на Дэнни.

А вот во что мог поверить – что из любви к родным она согласилась играть в эту игру, чтобы защитить кого-то другого.

Остаток видео я просмотрел внимательно, отмечая каждую деталь, и то и дело переводил взгляд на Лекс: не отразится ли что-нибудь у нее на ее лице, когда она смотрит на свою прежнюю семью на экране. Не знаю, чего именно я ждал – вряд ведь ли кто-то из Тейтов, среди смеха и шуток на экзотическом пляже или на каком-нибудь семейном празднике, прямо на камеру стал бы угрожать убить Дэнни. Но если я что-то усвоил в жизни, так это то, что люди плохо умеют хранить секреты: рано или поздно все обнаруживается. Все можно узнать, надо только смотреть повнимательнее и подольше.

Понемногу, пока мы смотрели видео, до меня стало доходить, что я делаю.

Я расследую обстоятельства гибели Дэниела Тейта.

* * *

Несколько недель я прожил в шкуре Дэнни. Спал в его кровати, сидел на его месте за столом, отзывался на его имя. Я смешал его боль со своей на допросе в ФБР, я заставлял себя стать таким, чтобы он мог жить во мне. Я стал Дэнни Тейтом, а он стал мной. Я чувствовал по отношению к нему какое-то странное родство, может быть, даже привязанность, и не мог допустить, чтобы правда о нем осталась похороненной. Тот, кто поднял руку на ребенка, должен за это ответить. Я обманщик, мошенник и, наверное, ужасный человек, но в это я верю.

Я выясню правду, потому что Дэнни этого заслуживает. И потому что Миа, единственная, о ком я точно знал, что она ни в чем не виновата, тоже этого заслуживает. Я могу добиться справедливости для них.

…Или – я же ужасный человек – могу использовать эту правду в своих целях, как средство воздействия, если понадобится.

Я еще не решил.

* * *

В выходные я создал запароленную папку на рабочем столе своего ноутбука – чтобы хранить там всю информацию, какую найду, об исчезновении Дэнни. Вместо сна я часами рыскал в интернете и пополнял папку. В сети оказалось гораздо меньше информации, чем я рассчитывал. Фотогеничный белый мальчик пропал в одном из самых богатых и благополучных районов Америки. Не история, а мечта телепродюсера. О ней должны были трубить на всех углах, а она прошла мимо радаров почти незамеченной.

Видимо, сама рафинированность Хидден-Хиллз, та самая закрытость, из-за которой история с похищением Дэнни вызывала такой шок, не дала ей стать широко известной. Ворота Хидден-Хиллз после исчезновения Дэнни захлопнулись намертво, пригород отгородился от внешнего мира, защищая своих жителей и свой образ жизни. Семья Тейтов сделала то же самое. Помимо единственного телевизионного обращения, где говорил Роберт, а вся семья стояла на заднем плане, и скупых комментариев представляющего семью адвоката, Тейты никогда не высказывались публично по поводу Дэнни. Сначала, когда я узнал об этом, я списал все на непонятные мне причуды богатых. Может быть, публичная демонстрация личной трагедии казалась им чем-то низкопробным и вульгарным. Но все стало понятнее, когда я догадался, что кому-то в этой семье есть что скрывать.

И все-таки еще кое-какая информация отыскалась, когда я взялся копать по-настоящему. Основные детали были точно изложены и в недавней статье в «LA Magazine», и везде. В восемь часов вечера, в субботу, Джессика позвонила в полицию и сообщила, что Дэнни пропал. В последний раз его видели утром за завтраком, когда он сказал, что поедет на велосипеде к своему другу Эндрю. Когда в шесть часов Джессика пришла домой, Дэнни еще не было, и тогда она вместе с детьми (Роберт был в отъезде по делам) стала звонить его друзьям, а потом объехала на машине всю округу в поисках. Когда Джессика дозвонилась до родителей Эндрю и узнала, что Дэнни у них в тот день не появлялся, она позвонила в полицию.

Полицейские сразу же задействовали «Амбер алерт». В Хидден-Хиллз обыскали все дома, отсмотрели все пленки камер безопасности и проверили записи охраны у ворот. Ничего подозрительного не обнаружилось. Дэнни словно растворился в воздухе. Более вероятно, конечно, что его вывезли из пригорода в багажнике автомобиля или в кузове одного из дюжин служебных фургонов, въезжавших и выезжавших из ворот в тот день.

СМИ, которые все же следили за этим делом – в основном местные газеты и новостные каналы, – в основном склонялись к идее внешней угрозы. В Хидден-Хиллз жили богатые директора компаний и кинозвезды. Где, как не там, легче всего прихватить ребенка, за которого можно запросить миллионный выкуп?

Но правоохранительные органы, очевидно, с самого начала придерживались другого мнения. Судя по тому, сколько раз его вызывали на допросы, было ясно, кто был главным подозреваемым для ФБР.

Патрик.

* * *

Патрик отыскал меня у бассейна – я приглядывал за Миа, пока она плавала.

– Привет, – сказал он и сел в шезлонг рядом со мной.

– Патрик! – сказала Миа. – Смотри, как я быстро могу!

Она стала грести по-собачьи к мелкому краю бассейна – не то чтобы очень ловко, но очень энергично. Как только потеплело, она, можно сказать, поселилась в бассейне – выныривала только к школе и к обеду, и кожа на пальцах у нее была все время сморщенная.

– Замечательно, Миа, – проговорил Патрик с широкой белозубой улыбкой. На секунду я представил его с лицом, забрызганным кровью, и даже головой потряс, чтобы прогнать это видение. Когда он повернулся ко мне, улыбка пропала.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Конечно, – сказал я. У меня с собой была горсть монет – я бросал их Миа по одной, а она ныряла за ними. Я сгреб их все и кинул в бассейн разом. Миа завизжала и нырнула.

– Что случилось?

– ФБР, – ответил Патрик. – Я сдерживал их сколько мог. Завтра нам опять надо туда ехать.

Я сглотнул.

– Ну ладно. Хоть какую-то передышку дали, и то хорошо, правда?

Он положил мне руку на плечо, а я думал о том, почему ФБР заподозрило именно его. Только из-за статистики, из-за того, что большинство убийц – молодые мужчины, а в эту категорию попадал только Патрик? Или против него были какие-то улики, о которых я не знаю?

– Извини, Дэн, – сказал он, – но после этого мы оба сможем о них забыть.

Миа подплыла к тому концу бассейна, что был ближе к нам, и уронила еще одну монетку в мокрую кучку на бетоне.

– Я богатая! – сказала она.

* * *

Лекс это известие не обрадовало.

– Ни за что! – сказала она, захлопнула дверцу шкафчика и достала горку тарелок, чтобы разложить заказанную на дом еду. – Он не поедет!

– Лекси, ты же знала, что от этого никуда не деться, – сказал Патрик.

– Это для него слишком, – сказала Лекс с полными слез глазами. Я уже знал, что она боится только за себя и за того, кого защищает, но на секунду мне снова показалось, что она защищает меня. – Он всего пару месяцев дома. Ему нужно дать время залечить раны, а не по допросам его таскать.

– Если бы от меня тут что-то зависело, я бы…

– Так постарайся как следует! – огрызнулась Лекс.

Она выбежала из комнаты, оттолкнув руку Патрика, который пытался ее остановить, и весь вечер не выходила больше из своей комнаты.

* * *

На этот раз мы поехали в отделение ФБР Лос-Анджелеса вдвоем с Патриком. Лекс, по примеру Джессики, исчезла с утра, а накануне весь вечер просидела в своей комнате. Может быть, если бы я сам побольше сидел в своей комнате, это усыпило бы подозрения Моралес по поводу того, что я не Дэниел Тейт.

Когда мы появились в приемной, Моралес встретила нас холодно. Теперь я понимал, почему Патрик и Лекс при одном взгляде на нее начинали дергаться и злиться. Ее холодный профессионализм, энергичные шаги и безупречно отглаженные брюки и на меня стали действовать как пощечина – ведь она изо всех сил старалась разрушить мою жизнь. Хотелось схватить ее и трясти, пока она не станет такой же растрепанной внутри и снаружи, как мы все.

– Как дела в школе, Дэнни? – спросила Моралес, когда мы шли в ее кабинет.

– Хорошо, – сказал я.

– Догоняешь программу?

Я чувствовал на себе взгляд Патрика. Пожал плечами:

– Много придется догонять.

– Ну что ж, я уверена, ты справишься, – ответила она.

Она снова отвела нас в ту же комнату для допросов, что и в прошлый раз. Через минуту пришел Линч с ноутбуком под мышкой и парой бутылок воды в другой руке. Поставил воду на стол перед нами и включил ноутбук. Ни Патрик, ни я к воде не прикоснулись.

Моралес с Линчем показывали мне десятки и десятки фотографий, спрашивали, не узнаю ли я кого-нибудь. Я сто раз говорил им – нет, у меня на глазах почти все время была повязка, но все-таки показал пару человек, которые якобы чем-то напоминали тех, кто несколько лет держал меня в плену. Я выбрал их из моря лиц наугад. Надеялся, что это займет их на какое-то время.

– Спасибо, Дэнни. Ты нам помог, – сказала Моралес. – А теперь сюда придет моя коллега, Маргарет Гамильтон, и поговорит с тобой. Я бы хотела, чтобы ты рассказал ей свою историю, а с вами, мистер Макконнелл, я хотела бы пока поговорить наедине, если у вас нет возражений.

Руки Патрика, лежавшие на столе, слегка сжались в кулаки.

– Вообще-то есть. Я не знал, что меня здесь собираются допрашивать. Я приехал как адвокат Дэнни, и я должен присутствовать во время его допроса.

– Это не допрос, мистер Макконнелл, – сказала Моралес. – Дэнни ни в чем не обвиняют. Мы просто хотим узнать, нет ли у него еще какой-то информации, которая могла бы нам помочь поймать тех, кто это сделал.

– Как бы то ни было, я…

– Да ладно, – перебил я.

– Нет, Дэнни, так не пойдет, – сказал Патрик.

– Нет, правда. – Я надеялся, что готовность сотрудничать с Моралес поможет мне завоевать ее расположение, а врать я мог с такой же легкостью – а то и легче – и без Патрика за плечом.

К тому же был шанс, что допрос Моралес в какой-то мере выведет Патрика из равновесия, и тогда, может быть, удастся что-то у него выведать.

– Я сам справлюсь, – ответил я на новые возражения Патрика. – Давай уже с этим покончим.

Челюсти у Патрика сжались так, что кожа натянулась, но он наверняка понимал, что, если будет дальше упираться, то рискует вызвать новые подозрения у этой женщины, которая и так уже в нем сомневается. Он посмотрел на меня, а я в упор на него, и между нами проскользнуло что-то похожее на честность. Перед ним был не травмированный братишка, а опытный мошенник, и он это знал. Я справлюсь, и это он тоже знал.

– Хорошо, – сказал он. – Но если тебе станет некомфортно, скажи им, что хочешь, чтобы я пришел, и без меня больше не говори ни слова, понял?

Я кивнул, и Патрик вышел из комнаты вместе с Моралес, а к нам вошла Маргарет Гамильтон и уселась в освободившееся кресло. Она была старше Моралес и не такая подтянутая – светлые волнистые волосы были седыми у корней, как будто она давно не находила времени их подкрасить, одна пуговица на костюме расстегнулась, вместо контактных линз очки, – а на руке у нее было обручальное кольцо, и еще одно, с тремя маленькими камешками: такие мужья покупают женам, по камешку в честь каждого ребенка.

Я не волновался.

Агент Гамильтон расположилась в кабинете и предложила мне содовую. Я вежливо отказался. Ни к чему легкомысленно разбрасываться своей ДНК в отделении ФБР.

– Вот и молодец, – сказала Гамильтон. – Я своим детям всегда говорю – от этой дряни у вас все зубы сгниют.

Она пыталась установить со мной эмоциональный контакт, чтобы я расслабился. Прием был настолько прозрачный, что я почувствовал необходимость взять дело в свои руки.

– Для меня это слишком сладко, – сказал я, застенчиво пожав плечами. – Наверное, я просто… не привык.

Улыбка у нее на лице увяла, и я понял, что она купилась.

Агент Гамильтон заставила меня пересказать всю историю с начала. Похищение, недели пыток, места, куда меня возили, и все, что меня заставляли делать с разными мужчинами. Она очень старалась сохранять профессиональное отношение к делу, но я видел, как затуманились у нее глаза, когда я дошел до самых мерзких подробностей, и это меня подхлестнуло. Большая часть истории была заранее проработана с Патриком, но по ходу дела я приукрасил ее кое-какими деталями: настоящий мошенник должен иногда доверять своей интуиции. Я нажимал на то, что должно было, по моим представлениям, по-настоящему пронять такого человека, как она: рассказывал, как утешал сам себя ночью, напевая вполголоса колыбельную, которую пела мне когда-то мама, хотя давно забыл слова. На этом месте она и правда чуть не расплакалась.

Гамильтон возилась со мной больше часа, а потом меня передали другому сотруднику. Я уже понимал, зачем все это: проверяют, не изменится ли что-то в моей истории, когда я буду рассказывать ее снова и снова. Должно быть, то же самое проделывали и с Патриком – проверяли, не расходятся ли наши версии друг с другом.

Агент Уиллз увел меня для беседы к себе в кабинет. Ему было за шестьдесят – хмурый седеющий мужчина, который вошел в комнату, хромая, – я готов был поспорить, что это у него после ранения, может, в ФБР, а может, в армии. Я окинул беглым взглядом две фотографии в рамках у него на столе: они были повернуты так, что я мог разглядеть. Семейное фото в студии с парой детей и парой внуков и трое мужчин в камуфляже в охотничьем лабазе. Разыгрывать ранимость и эмоциональность с Уиллзом не имело смысла, это не Гамильтон. Ему станет неловко, и он начнет искать дыры в моей истории, чтобы дистанцироваться от нее. Поэтому с Уиллзом я изображал из себя крутого парня. Дэнни Тейта не сломало то, что с ним случилось, он злился и стыдился, когда из него делали жертву.

Когда Уиллз спросил: «Что мы можем для тебя сделать, Дэнни?», я посмотрел ему в глаза и ответил: «Можете поймать этих ублюдков и убить». И Уиллз кивнул.