Текст книги "Здесь покоится Дэниел Тейт"

Автор книги: Кристин Террилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Я рассмеялся.

– Неужели тебя это не бесит?

Я пожал плечами.

– Мне даже нравится. Никогда раньше не был популярным.

Мы остановились возле кабинета биологии. До звонка оставалась еще пара минут. Я стал у стенки, и она тоже.

– Не обижайся, – сказала она, – но ты же сам понимаешь, что они притворяются? Пиявки. Просто хотят быть поближе к тебе, чтобы засветиться в лучах знаменитости.

– Знаю, – сказал я, – но все-таки они хотят быть ближе.

– Для тебя это мелко, – сказала она.

Я посмотрел на нее, и, когда наши глаза встретились, ощутил что-то непривычное. Я не мог понять, что. Глаза у нее были такие же, как всегда – красивые, но, в общем, ничего особенного. Только взгляд был какой-то новый, непонятный. Я ощутил в животе какую-то странную пустоту. Это то, что чувствуют нормальные люди? И она тоже? Я не знал, и это сводило меня с ума.

– Ты так думаешь? – переспросил я, наклоняясь ближе. Я не хотел, тело само потянулось к ней.

Она кивнула.

– Да, думаю.

– Интересно.

– Слушай. – На этот раз она сама придвинулась ближе ко мне. – Я понимаю, мы не так уж давно общаемся, но я хочу, чтобы ты знал: я не такая, как Тейлор.

– Я знаю, – сказал я.

Она загадочно, еле заметно улыбнулась.

– Хорошо.

– Да?

– Да. Надеюсь, это значит, что я иногда могу разглядеть человека за маской.

У меня екнуло в груди.

– Какой еще маской?

Она взглянула на меня.

– Ой, только не надо. Ты умеешь притворяться перед другими притворщиками, но я-то тебя насквозь вижу. Тебе пора, сейчас звонок будет.

Но я не двинулся с места. Я думал о том, что она видит меня насквозь, и, главное, хочет видеть, и, может быть, я и сам этого хочу. Уютный дом, любящая семья, верная подруга. Все, чего можно пожелать, разве нет?

– Дэнни, Дэнни, я Земля! – сказала она. Я тряхнул головой, чтобы отделаться от мыслей.

– Извини.

Она прищурилась.

– Похоже, учителя все еще не решаются делать замечания, когда чудесно спасенный мальчик тупит на уроках?

– Все правильно понимаешь, – сказал я.

– Совести у тебя нет, и мне это, в общем, нравится, – сказала она. – Ну, давай, катись отсюда.

– Слушай, а хочешь… – Я набрал в грудь воздуха. – Хочешь, сходим куда-нибудь? После школы?

Она улыбнулась.

– Ладно, давай.

Я кивнул, и мы разошлись каждый в свою сторону.

* * *

После уроков я дождался Николаса у стеклянных дверей, ведущих на ученическую парковку, чтобы сказать, что меня сегодня не надо подвозить, но он меня опередил.

– Лекс только что прислала смс, – сказал он. В этой фразе уже было больше слов, чем я от него слышал за целую неделю. – Она хочет, чтобы мы ехали сразу домой.

Я вздохнул. Опять разочарование, мой давний неразлучный друг.

– Ладно.

Я отправил Рен смс по дороге домой – написал, что возникли непредвиденные семейные обстоятельства. Она в ответ прислала мне картинку – фото человека с высунутым языком. Мы с Николасом приехали домой, и я пошел искать Лекс. Она была на кухне – готовила Миа что-то перекусить.

– Что случилось? – спросил я.

– Точно не знаю, – ответила она. – Патрик уже едет.

У меня сразу похолодели руки. Если Патрик ушел с работы среди дня, значит, точно что-то случилось.

– Садись, Дэнни. Я тебе пока сделаю что-нибудь поесть, – сказала Лекс. Она протянула Миа тарелку с ломтиками яблока и ложкой арахисового масла.

Николас сел рядом с Миа, и я хмуро посмотрел на него. В те редкие дни, когда оставался после школы дома, а не уезжал куда-нибудь с Ашером, он обычно сразу шел в свою комнату.

– Я тоже хочу яблоко, – сказал он. Явно решил дождаться Патрика вместе с нами.

У Лекс между бровей появилась морщинка – признак раздражения, но она безропотно начала резать второе яблоко. Я сел с другого конца стола. Миа нетерпеливо постукивала пяткой по ножке стула в том же ритме, в каком у меня колотилось сердце. Мы ждали.

Через несколько минут Патрик вошел в дом. Лицо у него было красное – должно быть, гнал сюда на полной скорости, какую можно выжать из его кабриолета. Первым делом он отыскал глазами Лекс, и они что-то сказали друг другу без слов.

– Что случилось? – спросил я.

– Ничего страшного, – сказал Патрик. Значит, что-то и правда страшное. – Мы этого ждали. ФБР хочет, чтобы ты приехал к ним для беседы.

Лекс закрыла глаза. Николас уперся взглядом в меня. У меня екнуло в животе.

– Я тянул время сколько мог, Дэнни, – продолжал Патрик, – но дальше они ждать не согласны. Я говорил, что ты еще не в том состоянии, чтобы рассказывать о том, что произошло, но они настаивают. Они хотят, чтобы ты подъехал в четверг.

– Ничего, – сказал я, подавив внезапно нахлынувший страх. Справлюсь. – Я готов.

– Нет! Тебе нельзя этого делать. Рано еще, – сказала Лекс. Она посмотрела на Патрика большими глазами – должно быть, эта тактика обычно помогала ей настоять на своем. – Неужели ты больше ничего не можешь сделать?

– Я сделал все, что мог, – и так немало времени выиграл, – сказал Патрик.

– А почему нельзя просто отказаться? – не отставала Лекс.

– Ты же помнишь агента Моралес. Она ничего не забывает, а злить сейчас ФБР – это гадить в колодец.

– А почему? – спросила Миа.

– Я думал, ты, наоборот, должен сам стремиться с ними поговорить, – сказал Николас. – В смысле – тебе же хочется помочь поймать тех, кто это сделал.

А, чтоб тебя…

Лекс покачала головой:

– Это не…

– Разве ты не этого хочешь? – спросил Николас. – А, Дэнни?

– А почему злить ФБР – это гадить в колодец? – спросила Миа.

– Не говори «гадить», – сказал Николас.

– Конечно, – сказал я. – Все в порядке, Патрик. Я сам хочу поехать.

– Нет! – снова сказала Лекс.

– Он должен, Лекси, – сказал Патрик. – Я завтра возьму отгул по болезни. Дэнни, мы с тобой останемся дома и подготовимся к беседе.

– А к чему тут готовиться? – спросил Николас. Взял свою тарелку и сунул в раковину по пути из кухни.

Только гораздо позже я сообразил, что на вопрос Миа никто так и не ответил.

* * *

Ночью, когда все легли спать, я снова спустился в подвал, чтобы досмотреть домашние видео. Там еще осталась парочка не просмотренных, а перед беседой в ФБР нужно было узнать о Дэнни и его семье как можно больше. Я уже провел в свое время не одного сотрудника правопорядка, и до сих пор никогда при этом не нервничал, но сейчас ставки были слишком высоки. Если они меня не признают Дэниелом Тейтом, придется сменить этот особняк на тюремную камеру.

Я отыскал DVD с наклейкой «БАРБАДОС 2009/Как ВАМ ЭТО ПОНРАВИТСЯ 2010». В следующие годы количество домашних видео заметно сократилось. Дэнни пропал весной 2010, и я был уверен, что это последние записи с его участием.

Первая часть видео представляла очередной семейный отпуск среди экзотической природы. На сей раз это был Новый год на Карибах – вся семья на фоне белых песчаных пляжей и прозрачной бирюзовой воды. Я такое видел только на экранных заставках.

Но это была уже не та семья, которую я видел на лыжном курорте в швейцарских Альпах. Голос Роберта Тейта, комментирующего съемку за объективом камеры, звучал скованно, Джессика держалась заметно в стороне и частенько оказывалась в кадре с коктейлем в руке. Дэнни с Николасом без конца ссорились, а у Лекс были темные круги под глазами, и еще в бикини было хорошо видно, какая она ужасно худая. Миа не было – ее, должно быть, оставили дома под присмотром какой-нибудь няни, и Патрика тоже не было – его отсутствие никто не комментировал. Кое-что тут было объяснимо. Первый муж Джессики, отец Лекс и Патрика, Бен Макконнелл, недавно покончил с собой – это объясняло, почему у Лекс такой вид. Роберт Тейт, должно быть, уже увяз в финансовых махинациях, на которых его через несколько лет прищучит Комиссия по ценным бумагам. Миа родилась с врожденной патологией правой ноги, и это тоже наверняка стало тяжелым стрессом для ее родителей. В семье Тейтов наступили не лучшие времена, и скоро все должно было стать еще хуже.

Я сам удивлялся, до чего мне их было жалко.

Вторая запись на DVD начиналась здесь, в доме. Роберт заставил Николаса – в костюме, с зачесанными назад волосами – рассказывать на камеру, что они идут смотреть школьный спектакль, где играет Лекс. Камера перешла на Дэнни – он сидел на полу и играл в кубики с Миа. Это было первое видео маленькой Миа, которое я увидел, и я почувствовал, что улыбаюсь. У нее были легкие, как дым, темные кудряшки, невероятно пухлые щечки, и она заливалась пронзительным смехом всякий раз, когда Дэнни обрушивал ее башню из кубиков.

Я почувствовал, как под ложечкой противно засосало от зависти.

Я хотел быть на его месте.

Не знаю, способен ли я на любовь, но если да, то мое чувство к Миа было больше всего похоже на любовь. Мне нравилось быть таким, каким я становился, когда она смотрела на меня. Я хотел, чтобы она была моей сестрой. Хотел быть ее братом, и не только ради семьи, которая живет в роскошном особняке и ездит в отпуск на Барбадос. Не потому, что Дэнни никогда не приходилось ложиться спать голодным, получать оплеухи и выслушивать, что он ни на что не годен, а потому что…

– Дэнни?

Я резко поднял голову: Патрик – в одних пижамных штанах, взлохмаченный – вошел в игровую.

– Привет, – сказал я, взял пульт и поставил видео на паузу. Как я теперь буду объясняться? Это ведь должно выглядеть чертовски подозрительно, да еще в такое время.

– Не спится? – спросил он, садясь рядом.

Я покачал головой.

– Я тебя разбудил?

– Нет, я просто хотел чего-нибудь перекусить и услышал телевизор. – Он взглянул на экран. – Что за видео?

Он, кажется, не находил ничего странного в том, что я среди ночи смотрю старые семейные записи – может, просто слишком сонный был и не вдумывался, – и сердце у меня начало понемногу возвращаться в нормальный ритм.

– Э-э-э… спектакль Лекс, – сказал я.

– А, точно. – Он улыбнулся, взял у меня пульт и запустил видео снова. На экране парковка школы Калабасаса сменилась полутемным зрительным залом, где можно было разглядеть только красный занавес, подсвеченный огнями рампы. Патрик перемотал вперед. – В первом акте ее нет. Ты про это что-нибудь помнишь?

– Скорее нет, – сказал я.

Он нажал на пуск, когда сменились декорации. Лекс стояла на сцене в белом платье, волосы локонами обрамляли лицо, смягчая острый подбородок и скулы. Она была по-прежнему болезненно худая, такая хрупкая на вид, что непонятно было, как на ногах держится, но она улыбалась, и улыбка казалась искренней. И голос у нее был чистый и звонкий, когда она говорила свой текст, бегала по сцене, смеялась и флиртовала – уверенная, дерзкая, совсем непохожая на ту Лекс, которую я знал.

– Хорошо играет, – сказал я.

Патрик промычал что-то неопределенное.

– А она когда-нибудь пыталась заниматься этим всерьез? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Давно еще. Снялась пару раз в рекламе.

А потом, значит, бросила. Может быть, из-за Дэнни. Потерять одного за другим отца и брата – это было, должно быть, очень тяжело для такой чувствительной девушки. Боже мой, до чего же я завидовал Дэнни – его ведь так любили, так скучали по нему. Воздух из кондиционера, холодивший кожу, вдруг сделался колючим ветром метели, той, что мела много лет назад, и я поежился. По тому, кем я был тогда, скучать некому.

– Эй, – тихо сказал Патрик. – Все хорошо?

У меня комок застрял в горле. Я не хотел, чтобы у меня все это забрали. Не только потому, что тогда я окажусь снова на улице, или в приюте, или в тюрьме. Не только потому, что эта жизнь была такой легкой, и не потому, что в ней мне больше никогда не пришлось бы быть самим собой. А потому что, каким бы невероятным это ни казалось, мне стало уже совсем не плевать на этих людей, и я чувствовал, что им на меня тоже не плевать. Мне не хотелось это терять.

Я больно закусил губу.

– Дэнни?

Патрик положил мне на плечо теплую ладонь, и я больше не мог сдерживаться.

– Мне страшно, – тихо сказал я.

Он обнял меня, крепко прижал к себе, и меня немного отпустило.

– Я знаю, – сказал он. Стал гладить меня по спине – вверх-вниз. Мой брат. – Я знаю.

* * *

Назавтра мы с Патриком почти весь день просидели в столовой, репетируя мой рассказ для ФБР. Патрик сказал, что не хочет никаких неожиданностей. Что мне будет легче, если я буду знать, чего ждать, и чем точнее будет мой рассказ, тем вероятнее, что ФБР сумеет поймать тех, кто это сделал.

– Я шел и катил рядом велосипед: цепь соскочила, а я не умел ставить ее на место, – говорил я. – Я повел его домой, к моему брату Патрику – он-то точно умеет. Белый фургон…

– Тут я тебя прерву, Дэнни, – сказал Патрик. – Это звучит очень похоже на то, как ты в первый раз рассказывал нам с Лекс, что случилось. Я не сомневаюсь, что ты миллион раз прокручивал эти события у себя в голове, и в этом все дело, но в ФБР тебя попросят рассказать эту историю не один раз. Если твой рассказ покажется им заученным и отрепетированным, боюсь, как бы они не сделали неверных выводов.

– Верно, – сказал я, и сердце у меня подскочило к горлу. Вот черт. И как я сам об этом не подумал? – Я… наверное, я рассказываю одними и теми же словами, потому что так легче, понимаешь? Так меньше думаешь… о том, что они со мной… делали.

– Я вполне понимаю, – торопливо заверил он.

Мы с Патриком стали снова репетировать мой рассказ, и я старался рассказывать по-другому, не так, как затвердил у себя в голове. Патрик комментировал, задавал вопросы, и, хотя наверняка не подозревал об этом, помог мне оживить рассказ деталями и заткнуть дыры в сюжете.

Незадолго до полудня Джессика показалась из своей комнаты. Я видел, как она прошла в кухню мимо столовой, где мы с Патриком как раз дошли до того момента, когда похитители тайно перевозили меня вместе с другими детьми через канадскую границу. Одна ложь наслаивалась на другую и становилась для меня все более и более правдивой. Так всегда бывало, когда я начинал врать вслух: ложь наливалась жизненными соками и обретала силу. Я уже чувствовал в своих легких спертый воздух потайного отсека в трейлере, слышал сдавленные всхлипы других детей, которых запихнули туда вместе со мной, пытался освободить связанные руки и содрать пластырь, которым мне заклеили рот.

Но какая-то часть меня по-прежнему сидела в столовой, следила за реакцией Патрика, и она же заметила Джессику, когда она появилась в дверях столовой с бутылкой какой-то особенной французской воды, которую Тейты скупали оптом. Она так и осталась стоять там с неоткрытой бутылкой в руке. Глаза Патрика остановились на ней раз, потом второй – как будто он не до конца верил, что она здесь. Можно понять.

– Извини, Дэнни, – прервал он меня. – Тебе что-нибудь нужно, мама?

Она покачала головой:

– Ничего.

Он нахмурился.

– Ну, тогда, может быть, ты…

Джессика не двинулась с места, и в конце концов Патрик снова повернулся ко мне.

– Ладно, Дэнни, – сказал он. – Что было дальше?

– Мы долго ехали. В отсеке трудно было понять, сколько, но, наверное, целый день, если не больше.

– И они держали тебя там все это время? – спросил Патрик. – А что с едой, с водой?

Я покачал головой.

– Еды нам не давали. Даже скотч со рта не отклеивали. Меня так тошнило и от страха, и от голода, и от тряски, что наконец вырвало, и мне пришлось все это опять проглотить.

Джессика резко повернулась и ушла. Вскоре мы услышали, как захлопнулась за ней входная дверь.

– Я не хотел, чтобы она это слышала, – сказал Патрик. – Для нее это слишком тяжело. Она считает, что это она во всем виновата.

– Как это? В чем? – Я выяснил все, что мог, об исчезновении Дэнни. Наружу просочилось на удивление мало сведений – видимо, сработал эффект кокона Хидден-Хиллз, хотя все равно довольно странно, – но темных мест в этой истории не было. Просто дикая случайность, непредсказуемая трагедия, из тех, что питают кошмары загородных жителей и сценарии фильмов, которые так любит Лекс.

Патрик пожал плечами.

– В том, что была плохой матерью. В том, что слишком много пила и отпускала тебя кататься на велосипеде по улицам. В том, что слишком поздно тебя хватилась. Во всем, в чем только можно.

– Она не виновата, – сказал я.

Патрик взглянул на часы, покрутил их на руке, чтобы лучше было видно циферблат.

– Нет. Не виновата.

Он так и не поднял глаз, и я окликнул:

– Патрик?

Он сказал:

– Что было дальше?

* * *

Остаток дня мы провели, повторяя мой рассказ. Все свои чувства по поводу услышанного (а многого я ему раньше не рассказывал) Патрик прятал под своей адвокатской маской. Маска была хорошая. Почти как у меня.

Лекс хуже умела скрывать свои чувства. Правда, в столовую она старалась не заходить, но весь день была взвинченная, постоянно искала, чем бы заняться, и срывалась на всех из-за любой мелочи. Наутро, когда мы собрались ехать, она была вся бледная, и руки у нее заметно дрожали.

– Как это все-таки несправедливо, – сказала она, заставив меня взять еще один блинчик из той горы, что наготовила к завтраку. – Собираются тебя допрашивать, как будто ты какой-нибудь преступник.

– Они просто думают, что я могу им помочь, – сказал я. Я сам волновался, как никогда в жизни, но по сравнению с ней был спокоен, как буддист, постигший дзен.

– Дэнни прав, – сказал Патрик. – Может быть, тебе лучше остаться дома. Ты не очень хорошо выглядишь.

– Ни за что, – сказала она. – Я поеду с вами.

Патрик выразительно посмотрел на нее, и между ними начался разговор без слов – я у них такое видел уже сто раз. Не знаю, о чем они там говорили, но Лекс одержала верх.

Отворилась входная дверь.

– Мама? – окликнула Лекс.

Джессика вошла в кухню. На ней было надето что-то бесформенное, и на лице никакой косметики – в таком виде она выглядела будто тень себя самой.

– Почему ты не готова? – спросила Лекс. – Мы уже скоро уезжаем.

– Я не поеду, – сказала Джессика таким подавленным тоном, словно у нее еле-еле хватило сил выговорить эти слова. – Я ведь вам там не нужна, правда, Патрик?

Патрик повернул к ней голову, но только чуть-чуть, почти не глядя на нее.

– Нет. Доверенность, которую ты подписала, еще в силе, так что все в порядке.

– Мама, – сказала Лекс, – мне кажется, Дэнни нужна твоя поддержка…

Джессика вдруг ожила – как будто задела провод под напряжением.

– Я не собираюсь играть с тобой в эти игры, Алексис! – резко сказала она.

Лекс ошеломленно застыла, как будто ей дали пощечину. Патрик вскочил.

– Все хорошо, мама, – сказал он. – Мы справимся. Может, пойдешь к себе наверх?

Джессика ушла, а Лекс отвернулась к раковине и начала яростно драить тарелки. Я посмотрел на Патрика.

– Хочешь еще блинчик? – спросил он.

Через десять минут мы трое уже шли к машине Патрика. По пути прошли мимо автомобиля, который взяла напрокат Джессика, как обычно, небрежно припаркованного на подъездной дорожке. До самых окон он был припорошен тонким слоем оранжевой пыли – интересно, подумал я, куда это она ездила.

Беседа мне была назначена в отделении ФБР Лос-Анджелеса. Здание как будто нависало надо мной – оно было выше, чем привычные мне дома, и я подумал – наверное, его специально так построили, чтобы страшнее было. Пульс у меня зачастил, и я стал уговаривать себя – это же просто еще один полицейский участок Коллинвуда, только побольше. Я уже не первый год вожу полицию за нос. Ничего страшного.

Пока мы шли по коридору, Патрик напоследок все подбадривал меня и напоминал, как держаться.

– Просто расскажи все так же, как рассказывал мне, – говорил он, – а если почувствуешь себя некомфортно, дай мне знать, и мы это сразу прекратим.

– Все будет нормально, – сказал я.

– Ну конечно, – сказал он. – Моралес постарается заставить тебя оправдываться, внушить тебе чувство, будто ты в чем-то виноват. Ты об этом не думай. Это ее обычный способ вытягивать информацию.

– Ненавижу эту суку, – сказала Лекс.

Я навел справки об агенте Моралес, главном следователе ФБР по этому делу с самого его начала. Она давала в прессе лишь самые формальные комментарии, поэтому о ее характере трудно было судить, но она всегда настаивала, что дело не закрыто, расследование идет, – даже через годы после происшествия. Интервью с ней открывало статью в «LA Magazine», затем упоминались слухи о натянутых отношениях между ней и семьей Тейтов, в том числе о том, что они пытались добиться ее отстранения от дела, – а дальше она заявила, что в последнее время расследование продвинулось вперед, хоть и отказалась вдаваться в подробности. Правда это, или она просто пыталась прикрыть свою задницу, раз уж за шесть лет не сумела раскрыть дело? От этих мыслей у меня пятки горели, так хотелось рвануть подальше – а вдруг у ФБР все же есть какие-то таинственные улики, и они застанут меня врасплох?

Агент Моралес встретила нас в приемной, и ее вид меня удивил. На картинке, которую я нарисовал у себя в голове, это была пожилая женщина с очень короткой стрижкой, в плохо сидящей одежде. В реальности она оказалась молодой – лет тридцати пяти – и красивой. У нее были темные кудрявые волосы, убранные сзади в полухвост, и полные розовые губы с блеском – в точности как у Лекс. Но походка у нее была слегка мужеподобная (должно быть, результат армейской службы) и вид серьезный – это было уже ближе к тому, что я ожидал от федерала.

– Мистер Макконнелл, – сказала она, пожимая руку Патрику. В выражении ее лица было что-то такое, что я не мог толком прочитать – какое-то напряжение в уголках глаз, почти незаметное. Она кивнула Лекс. – Мисс Макконнелл. Спасибо, что приехали.

Улыбка Лекс больше напоминала оскал.

– Я бы сказала, у нас не было выбора.

Моралес встала, сцепила руки за спиной. Определенно служила в армии.

– А ты, конечно, Дэнни, – сказала она. – Рада наконец-то познакомиться.

Она и мне протянула руку для пожатия, но я попятился поближе к Лекс. За последние недели я как-то отвык от своей роли травмированного ребенка, но теперь приходилось входить в нее снова. Дэнни не горел бы желанием прикасаться к посторонним людям после того, что с ним произошло, и, если я изображу такую реакцию, это придаст убедительности тому, что я буду рассказывать дальше.

Моралес убрала руку.

– Так что же, пройдем?

Она провела нас вглубь здания, мимо разных кабинок и кабинетов – все как в какой-нибудь страховой или бухгалтерской конторе, которые во всем мире одинаковы. По пути Патрик за спиной Моралес обменялся легкими кивками с каким-то молодым человеком, склонившимся над экраном компьютера. Я засунул руки в рукава вместе с пальцами. Это тоже была часть роли травмированного, плюс дополнительная предосторожность, чтобы ничего случайно не коснуться.

– Ни к чему нервничать, Дэнни, – сказала Моралес преувеличенно мягким тоном, каким обычно разговаривают с маленькими детьми и умственно отсталыми. – Мы просто хотим послушать твой рассказ, чтобы скорее найти людей, которые это сделали, понимаешь?

– Понимаю.

– Вот в этой комнате мы и проведем с тобой беседу, – сказала она, когда мы подошли к кабинету с закрытыми жалюзи на окнах. Беседу, не допрос. Моралес открыла дверь, и за ней оказался мужчина с вялым подбородком и ранней лысиной – это как-то странно не вязалось с толстыми руками и крепкой грудью, заметными под рубашкой. Вечно шпыняемый неудачник, который решил стать крутым и пошел в ФБР, чтобы наконец получить в свои руки власть. Он вертел в пальцах диктофон. – Это мой напарник, Тимоти Линч. Вы с ним, кажется, еще не знакомы.

Линч пожал всем руки и предложил кофе или содовой. Мы отказались. Все улыбались, и я не мог понять до конца, действительно ли в комнате ощущается скрытое напряжение, или мне просто на нервах мерещится.

– Ну вот, – сказала Моралес и сцепила пальцы. – Вам обоим лучше будет подождать в приемной, пока мы потолкуем с Дэнни.

Все притворное дружелюбие тут же испарилось.

– Ни хрена себе шуточки! – сказала Лекс.

Патрик предостерегающе тронул ее за руку.

– Я останусь с братом, агент Моралес.

– Мистер Макконнелл, нет никакой необходимости…

– Прошу прощения, – перебил Патрик, – но я адвокат Дэнни и его официальный опекун, так что не пора ли прекратить бессмысленный треп и перейти к делу?

Улыбка у Моралес была натянутая, но не обескураженная.

– Вы правы. Разумеется, вы можете остаться, мистер Макконнелл. Мисс Макконнелл, вы можете подождать в приемной.

– Я никуда не пойду, – сказала Лекс.

– К сожалению, я вынуждена настаивать.

– Нет!

– Лекси. – Патрик схватил Лекс за руку и оттащил ее в угол комнаты. Там они быстро и тихо обменялись парой слов. Не знаю, что он ей сказал, но это ее усмирило. Она вынула руку из его ладони, поцеловала меня в макушку и вышла из кабинета.

Остальные уселись за стол – мы с Патриком по одну сторону, Моралес с Линчем по другую, – и Линч включил диктофон. Начал он с нескольких простых вводных вопросов, чтобы меня разговорить. Вначале я удивился, почему вопросы задает он – явно же Моралес тут главная, – но быстро сообразил, что к чему. Моралес хотела оставить расспросы ему, чтобы самой сосредоточиться на наблюдении. Она откинулась на спинку кресла с тщательно отработанным расслабленным видом, но глаза ее выдавали. От них ничего не ускользало, они перебегали с Патрика на меня и обратно, пока я отвечал на вопросы агента Линча, и я все время думал о том, что она уже успела разглядеть.

– Итак, Дэнни, если ты готов, – сказал Линч, – я хотел бы перейти к тому дню, когда тебя похитили.

Я глубоко вздохнул и оглянулся на Патрика. Тот кивнул и сжал мне плечо. Моралес наблюдала за нами.

– Я готов, – сказал я.

– Отлично, – сказал Линч. – Просто расскажи все, что помнишь. Не торопись.

Я сглотнул раз, другой, затем откашлялся. Добавив немного дрожи в голосе, начал:

– Я пошел покататься на велосипеде…

Я рассказывал так, как отрепетировал вчера с Патриком, стараясь не повторять слово в слово. Рассказал о белом фургоне, возникшем непонятно откуда, о потайном отсеке в восемнадцатиколесном трейлере, о трудном пути через канадскую границу. Все слушали молча. Ложь, стоило ей вырваться изо рта, сразу же начала набирать разгон, и скоро я поймал себя на том, что наклоняюсь ближе к диктофону. Заметив это, я незаметно подался назад и сгорбил плечи.

– Ехали долго, – говорил я. – Иногда они останавливали трейлер где-нибудь в пустынном месте и вытаскивали нас, чтобы дать нам отлить или попить чего-нибудь. Потом снова засовывали нас в трейлер, и мы ехали дальше.

– Не помнишь, как долго это продолжалось? – спросил Линч.

– Точно не знаю, – сказал я. – Может, дня два-три.

Я все глубже погружался в свою ложь. Не настолько, чтобы забыть обо всем окружающем, – я следил за реакциями Линча и Моралес, чтобы подправить где-то свою историю при необходимости, – но перед глазами у меня ложь проступала поверх реальности, как на дважды отснятой пленке. Темная дорога, освещенная лишь фарами трейлера, от которых мои глаза, уже привыкшие к темноте потайного отсека, слезились и жмурились, когда кто-то с грубыми руками и с лицом, наполовину скрытым банданой, толкал меня к дереву, чтобы я отлил. Я еле держался на ногах – они ослабели и подкашивались от страха, от голода и от долгих часов неподвижности. Вонь в отсеке, куда меня после этого втолкнули снова, – я уже не сопротивлялся, понимая, что бороться бесполезно. Быстрый взгляд в глаза перепуганной девочки с веснушками и светло-рыжеватыми волосами, – тепло ее тела было моим единственным утешением, когда мы снова тронулись, и дверь с лязгом захлопнулась, отрезав нас от света.

Линч все время моргал. Патрик сидел рядом, как каменный. Моралес смотрела на Патрика.

Мне стало казаться, что эта дорога никогда не кончится. Как будто весь остальной мир исчез, и снаружи не осталось никого и ничего, только трейлер и дорога. Мы никогда не останавливались днем, поэтому дня тоже не стало. Мне начало казаться, что весь мир погрузился в темноту.

Потом мы снова остановились, и на этот раз что-то было не так. Не знаю, почему, но мы все это почувствовали. Я понял это по тому, как напряглись остальные маленькие тела в отсеке, по их изменившемуся дыханию. Снаружи слышались голоса, приглушенные разделявшей нас металлической стеной, но явно повышенные. Сердце у меня бешено заколотилось. Я был уверен, что это полиция, что нас сейчас спасут. Но, когда дверь открылась, за ней опять стоял один из тех мужчин в банданах, тот, у которого был шрам через правую бровь. Вот и все. В этот момент я понял, что главная опасность для меня – это надежда.

Линч уже отвернул голову и смотрел в стену. Я его расстроил. Он быстро пришел в себя и сделал храброе лицо, но моя история его проняла. А вот Моралес не казалась растроганной. Выражение ее лица ни разу не изменилось за все время, что я говорил.

Человек в бандане снова завязал мне глаза перед тем, как выволочь меня из трейлера. Я почувствовал что-то теплое на лице и догадался, что это солнце, но тут он снова увел меня в тень. Ноги стояли на чем-то твердом: значит, я в помещении. Мы спустились по лестнице на один пролет, и вокруг стало холоднее. Меня окружал запах сырости и гнили, как от преющих листьев – бурых, трухлявых. Я представил себе стены, по которым стекает зловонная вода, мох, пробивающийся сквозь половицы, липкую слизь, сочащуюся из трещин. Тот человек втолкнул меня в маленькую комнатку, скорее камеру, без единого окна, без света, без ничего, кроме тонкого пенного матраса на полу, скомканного одеяла поверх него и ведра в углу. Он запер меня там и больше не приходил. Я свернулся в клубок на матрасе, натянул одеяло на голову, закрыв лицо, и молил Бога, с трудом вспоминая слова, оставшиеся в памяти после редких посещений воскресной школы, о том, чтобы проснуться дома, в своей постели, со своей семьей.

Патрик шевельнулся рядом. Я повернулся к нему и сообразил, что, увлекшись визуализацией своей лжи и одновременным наблюдением за Линчем и Моралес, совсем не обращал на него внимания. Он сидел, опустив глаза вниз, в стол, и часто моргал. Я почувствовал, как внутри что-то резко до тошноты скрутило чувством вины. Я ведь совсем не подумал о том, каково ему будет слушать все это. Правда, вчера мы уже раз сто прогнали эту историю, но теперь я по ходу дела расцвечивал ее новыми деталями, и каждая была для него новым ударом.

– С вами все в порядке, мистер Макконнелл? – спросил агент Линч.

– Может быть, вам лучше выйти пока, – прибавила Моралес.

Патрик покачал головой и сделал глоток из стакана с водой, который налил ему агент Линч.

– Все в порядке. Можно продолжать.

– Вы уверены? – спросила Моралес. – Мы вполне могли бы…

Лицо Патрика было словно высечено из мрамора.

– Все в порядке.

– Хорошо, – сказала наконец Моралес. – Дэнни, продолжай, если готов.

Я стал рассказывать, как мы уговорились. Больше ничего не приукрашивал. Рассказал, как меня держали в этой комнате одного много дней, как изредка дверь отворялась, и кто-то просовывал внутрь немного еды или воды или забирал ведро, чтобы опорожнить. Иногда приходил какой-то человек и спрашивал, как меня зовут. Я отвечал: «Дэнни», – и тогда он меня бил. «Так как тебя зовут?» – спрашивал он снова. «Дэнни», – отвечал я. С вызовом. С дрожащими губами, но с поднятой головой. Тогда меня снова били и оставляли без еды на несколько дней. Так повторялось снова и снова, и в конце концов на теле у меня не осталось живого места, где не было бы затянувшихся и вновь, в пятый или шестой раз, открывшихся ран. После третьего избиения я перестал называть свое имя. После двенадцатого я уже и сам не мог его вспомнить.