Текст книги "Здесь покоится Дэниел Тейт"

Автор книги: Кристин Террилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)

Я улыбнулся. Из нее бы вышла неплохая мошенница.

– Он здесь живет? – спросил я.

– Формально он живет в домике у бассейна, – объяснила она. – Договаривались, что он будет платить за жилье, сам покупать себе продукты и все прочее, но, как видишь, не все так гладко. В основном он только и делает, что курит травку и играет целыми днями в видеоигрушки.

Большинство из тех ребят, с кем я ходил в школу в прошлой жизни, наверное, ведут сейчас подобное существование, разве что не в такой роскошной обстановке. И я был бы таким же, если бы обстоятельства повернулись иначе.

– Не такая уж плохая жизнь, – сказал я.

– Пожалуй, да, бывает хуже, – сказал она, открывая дверь в свою комнату.

Мне нечасто случалось бывать в комнатах у девушек. Шагнув через порог, я это вдруг остро почувствовал. Мне было интересно, какие еще ключи к Рен я здесь найду, но я сразу увидел, что эта комната мне мало что даст. Даже если бы она не сказала, что это дом ее тети с дядей, я бы догадался с первого взгляда: комната была слишком похожа на гостевую. Она казалась такой же стерильной, нежилой, как и комната Дэнни, и выдержана в строгих темно-синих и кремовых тонах, а одежда на ее нынешней хозяйке была желтая и цвета электрик. Но на этом спокойном и безликом фоне тут и там были разбросаны приметы той самой Рен, что развела такой хаос в своем «Мерседесе». Яркая разноцветная одежда на спинках стульев, стопки книг на комоде, потому что книжного шкафа в комнате не было, пузырек с тем самым зеленым лаком на тумбочке у кровати. Вещи девушки, которая не сидит на месте. Не слишком заботящейся о чужом мнении. Девушки, уверенной в себе, не стесняющейся впустить в комнату почти незнакомого человека, когда там такой кавардак. В этой комнате, которая, в сущности, не принадлежала Рен, было столько отпечатков ее личности, сколько я никогда не оставлю в той комнате в доме Тейтов, которая, в сущности, не принадлежит мне.

Она скинула одежду со спинки стула, чтобы я мог сесть, а сама уселась, скрестив ноги, на кровать.

– Ну что, – сказала она, – как дела?

– Ничего, – сказал я.

И смотрел на нее молча, не зная, что еще сказать, а она так же молча улыбалась мне. С ней должно было быть легко. Она – единственный человек, с которым мне не нужно все время быть настороже, с которым можно просто быть собой, потому что она никогда не знала Дэниела Тейта. Но рядом с ней я становился каким-то пустым. Туповатым, немым, неуклюжим. Что это, нервы? Может быть, так себя и чувствуют нормальные люди, когда разговаривают с хорошенькой девушкой, которая им по-настоящему нравится, а не с кем-то, от кого им что-то нужно?

– Может, еще над Каем поприкалываемся? – сказала наконец Рен. – Это неисчерпаемая тема для разговоров. Например, недавно он сделал вялую попытку податься в профессиональный серфинг – ты наверняка в это не поверишь…

– Извини, – сказал я. – Со мной нелегко говорить, я знаю.

– Дело не только в тебе, – сказала она. – У меня язык без костей, из-за этого всегда была куча неприятностей, и я не хочу ляпнуть какую-нибудь глупость, поэтому слишком много думаю.

– Ничего, – сказал я. – Я не такой нежный, как все думают.

Она вскинула голову и поглядела на меня.

– Ты и правда на удивление хорошо держишься, с учетом обстоятельств.

Я чуть-чуть кивнул, чуть-чуть пожал плечами. Зачем я сюда пришел? Я не могу разговаривать с этой девушкой, по крайней мере, так, без толпы зрителей. Я часто предпочитал не разговаривать с людьми, но не потому, что не мог. Я всегда умел подобрать себе подходящую личность в любой ситуации, это-то меня сюда и завело. Почему же я не могу говорить с ней?

И тут я понял.

Я не мог говорить с Рен, потому что не знал, каким она хочет меня видеть. Кажется, она вообще ничего не хотела, кроме меня настоящего, а меня настоящего и не существовало на самом деле. Я всю жизнь старался стать зеркалом, просто отражать того, кого хотели видеть другие, а она ничего не хотела. И я стал никем.

– Извини, – сказал я, ощущая нарастающую панику. Это было глупо. Она самая обычная девушка, тут нечего так бояться, но я вдруг почувствовал, что ступаю на опасную территорию. – Я просто… может быть, мне лучше уйти…

– А с рисованием мне не поможешь? – Она потянулась к школьной сумке и вытащила оттуда альбом. – Смотри, какая чепуха получается, и я не могу сообразить, как поправить. Что скажешь?

Она встала, положила рисунок на стол передо мной, и мы стали рассматривать его вместе. Вазу с фруктами узнать было можно, но с трудом. Как будто отражение в кривом зеркале.

– Ага, – сказал я. В рисовании я кое-что понимал. Это я знал, как исправить. Горячий, лихорадочный пульс стал замедляться. – Ясно. Все дело в пропорциях. Видишь это яблоко?

– Вижу.

– Оно слишком маленькое. Видишь, насколько мельче апельсина?

– Но оно же дальше. Я хотела передать перспективу.

– Мысль правильная, – сказал я, – но ты перестаралась. У тебя есть бумага для черновика?

Она нашла мне чистый лист бумаги и пару карандашей и придвинула кресло к столу, рядом со мной. Я быстро набросал копию ее рисунка, но с более правильными пропорциями фруктов.

– Видишь?

Она наклонилась к моему листу. Я чувствовал запах шампуня, когда волосы упали ей на плечо, – резкий, сладкий запах, не похожий ни на что, существующее в природе, – и старался думать только о рисунке.

– Вижу, но как ты это делаешь?

До сих пор мне никогда не приходилось объяснять такие вещи – оказывается, это нелегко.

– Надо просто… смотреть на очертания того, что видишь перед собой, и копировать, – сказал я.

Она рассмеялась.

– Это-то понятно, но как сделать это правильно? Не могу же я просто посмотреть и сразу перенести на бумагу то, что вижу.

– Тут надо… – Я огляделся вокруг, и мой взгляд упал на вазу с небольшой, со вкусом подобранной цветочной композицией у нее на тумбочке. – Дай мне эту штуку, можно?

Она достала вазу, и я поставил ее на дальний край стола.

– Ну вот, начнем с левого края, с лилии, – сказал я. – По крайней мере, я не могу смотреть на всю картину целиком. Слишком много всего сразу. Я разбиваю ее на части. Смотри только на один крайний лепесток, вот на этот. Понимаешь?

Рен хмурила брови, глядя на цветок.

– Понимаю.

– А теперь разбирай на части дальше, – сказал я. – Смотри только на самый кончик лепестка.

– Смотрю.

– А теперь смотри на линию, которая отделяет кончик лепестка от фона. На весь лепесток не смотри. Только на эту линию.

Вместе, линия за линией, лепесток за лепестком, мы нарисовали цветок.

– Это трудно, – сказала она за работой. – Как тебе удается сконцентрировать взгляд на таком маленьком кусочке?

Я пожал плечами.

– Тренировка, наверное. Помогай себе руками, если хочешь.

– Как это?

– Вот так… – Я обернулся к ней и приложил ладони к ее голове по бокам, как шоры.

Она смотрела прямо на меня, и ее глаза оказались ближе, чем я ожидал. Я вдруг с необычайной ясностью почувствовал, как мои пальцы касаются ее лица – кожа к коже.

Одна мысль пробилась на поверхность сознания. «Можно ее поцеловать». Все люди так делают – все нормальные люди.

Я убрал руки и вернулся к рисунку.

– Очень глупо будет выглядеть, если я стану делать это в классе, – сказала она, приставив ладони к глазам и вглядываясь в вазу. – А ты всегда любил рисовать?

– Да, пожалуй. – Я растер пальцем линию. Я думал только об этой линии, все мое внимание было сосредоточено на ней.

– А почему тебе это нравится? Может, все дело в том, что у меня не получается, но я не вижу, что тут интересного.

Я пожал плечами.

– Мне всегда нравилось изучать что-нибудь, разбираться, как это работает. А когда рисуешь, можно самому что-то из этого создать.

– Довольно глубокая мысль, – сказала она и стерла линию, которой осталась недовольна.

Я фыркнул.

– Наверное. Я всегда больше всего любил рисовать людей. Маму рисовал, когда она…

Я осекся.

– Ой, – сказала Рен. – Мы затронули болезненную тему?

– Нет, я… ничего. – Конечно, я вспомнил не о Джессике. Я вспомнил о своей матери. О том, как сидел на полу и смотрел на нее, а она сидела в своем кресле, курила сигарету за сигаретой, ругалась с кем-то на экране, а я изучал каждую линию, каждый изгиб ее лица. Как будто, если я пойму, из чего складывается эта форма, то пойму и ее саму, пойму, за что она меня так ненавидит. У меня целый блокнот был изрисован ее портретами – потом она его нашла и выбросила, а на меня накричала за то, что зря перевожу бумагу.

Я не собирался рассказывать об этом Рен. Я никогда никому не говорил правды о себе. Это было правило номер один, и у меня были для этого причины.

– Мне пора, – сказал я.

– Серьезно?

– Да. Сестра будет психовать.

Она поглядела на меня, и глаза у нее чуть сузились. Я не мог расшифровать выражение ее лица. Может, это была растерянность, может, разочарование, или раздражение, или еще десятки разных чувств. С одной стороны, она казалась открытой книгой, а с другой – иногда я в ней ни слова не мог прочитать.

– Ладно, сказала она. – Отвезу тебя домой.

* * *

Лекс и правда психовала.

– Не пойму, о чем ты думал, – сказала она, утащив меня на кухню. – Не мог мне позвонить сначала? У кого ты был?

– У одной девушки из нашей школы, – сказал я. – Она новенькая.

Лекс опустила глаза в пол, а когда снова посмотрела на меня, на лице у нее была слабая улыбка.

– Ну… я рада, что у тебя уже есть друзья.

Но я был не уверен, что смогу снова разговаривать с Рен. Мне все еще было не по себе из-за того, что случилось, из-за того, как я вышел из шкуры Дэнни в свою собственную и даже сам этого не заметил. Нельзя больше такого допускать, ни за что. Я чувствовал шаткость своего положения остро, как никогда, даже острее, чем в тот вечер, когда подумал, что Джессика меня расколола.

Я пошел искать Николаса. Нужно было исправить то, что пошло не так между нами, и сделать это прямо сейчас. Убедиться, что он верит, будто я действительно его брат, – сейчас это было единственное, что я мог придумать, чтобы отделаться от чувства опасности.

Я обыскал весь дом, но его не нашел. Я знал, что он должен быть дома – его машина стояла в гараже, а в Калифорнии, как я уже понял, люди пешком не ходят вообще.

– Привет, – сказал я, увидев Миа в игровой комнате: она смотрела фильм о говорящей лошадке. – Николаса не видела?

Она покачала головой.

– Но он иногда любит прятаться возле бассейна, в шезлонге. Только ты ему не говори, что я тебе сказала.

– Не скажу. Спасибо.

Я вышел на задний дворик и оглядел все вокруг бассейна. Я не понимал, как можно спрятаться в шезлонге, пока не заметил, что один из них, у дальнего конца бассейна, развернут так, что видно только спинку. А потом, в слабом свете подводных ламп, заметил и голубую струйку дыма, поднимающуюся над шезлонгом. Одно из двух – или там пожар, или я нашел Николаса.

Я подошел к шезлонгу, и Николас поднял на меня глаза.

– Блин, – сказал он.

– Правду сказать, не самое надежное укрытие, – сказал я.

Он затянулся дымом из зажатой в пальцах сигареты.

– До сих пор меня тут никто не находил.

– Значит, плохо искали, – сказал я. Я сдержал слово – иногда это со мной бывает – и не стал выдавать Миа.

Николас ничего не ответил, только выпустил целое облако дыма вверх, к звездам.

– Можно, я сяду? – спросил я.

Он на меня не взглянул.

– Как хочешь.

Я опустился на прохладную траву возле шезлонга. Николас снова курил и внимательно разглядывал небо.

– Извини, что я днем вел себя как свинья, – сказал я.

– Ничего, – сказал он. – Я так даже удивлялся, как это тебя еще раньше не прорвало.

– Да, наверное, я сам до конца не понимал, как мне подействовало на нервы это возвращение в школу.

Он тихо посмеялся, будто про себя, какой-то шутке «для своих», которой я не понимал. Я не обратил на это внимания и продолжал действовать по плану – проявлять повышенное дружелюбие.

– Я понимаю, тебе это, наверное, тоже далось гораздо труднее, чем я думал, – сказал я. – Знаешь, я чувствую себя виноватым. Все переживают только за меня, а это ведь нас всех касается. Я просто хочу, чтобы ты знал – мне жаль, что я снова разрушил твою жизнь, и очень благодарен за все, что ты для меня сделал. Я знаю, тебе было нелегко, но ты мне здорово помог.

Николас посмотрел на меня, и я видел по его глазам, что в душе у него идет какая-то внутренняя борьба.

– Ничего не здорово, и тебе не за что извиняться, – тихо сказал он.

– Но я хочу извиниться, – сказал я. – Я хочу быть для тебя таким же хорошим братом, как ты для меня. Не хочу, чтобы между нами стояло что-то плохое. Больше не хочу. Никогда. Прости меня за все.

Я десять раз прокручивал в голове тот разговор в кафе. Было ясно, что я хватил через край в стремлении установить с ним контакт, когда сказал, что он мой лучший друг. Разногласия между Николасом и Дэнни, должно быть, были глубже, чем я предположил по их детским перебранкам и отстраненности, заметной на домашних видео. Теперь я хотел исправить старые ошибки, но старался говорить достаточно обтекаемо, чтобы не напортить еще больше, если окажется, что я неправ.

Пока я сидел и ждал его ответа, я понял: мне трудно с Николасом потому же, почему и с Рен. Я не мог понять, каким в его глазах был Дэнни, и потому никогда не знал, как себя с ним вести. Если мне удастся в этом разобраться, я наверняка сумею усыпить его подозрения раз и навсегда.

У Николаса дернулся кадык. Он долго ничего не говорил, и я все больше и больше напрягался. Он провел свободной рукой по волосам и вздохнул.

– Звучит неплохо, – сказал он.

– Значит, мы можем постараться забыть прошлое? Начать сначала?

Он кивнул.

– Да. Можем постараться.

Я улыбнулся и лег в траву. Николас протянул мне подушку с шезлонга – подложить под голову, и мы стали смотреть на звезды в довольно уютном молчании.

– Что там Лекс, бесилась? – спросил Николас через минуту.

– Еще как. Она бы меня, наверное, на шлейке водила, дай ей волю.

У него приподнялся один уголок рта.

– Как малышей в супермаркете.

– Вот именно.

– А что там за девушка?

– Ее зовут Рен, – сказал я. – Мы вместе ходим на рисование.

Он сделал еще одну затяжку.

– А она довольно симпатичная.

– Это не то, – сказал я. – Правда. Не то.

– «По-моему, леди слишком бурно протестует».

– Я просто помогал ей закончить рисунок, – сказал я, но тут же вспомнил, как она смотрела на меня, когда я приложил ладони к ее лицу, вспомнил тепло ее кожи.

– Ясно, – сказал Николас. – Ну ладно.

Мы сидели рядом, он докурил свою сигарету и принялся за вторую. Я спросил его про уроки, он спросил про мои. Рассказал, что они с Ашером планируют летом поехать в Барселону. Не самый задушевный разговор, но все-таки самый долгий за все это время. Ночь вокруг была прохладная и тихая, и даже резкий запах дыма казался странно приятным, потому что знакомым.

– Пора в дом, – сказал наконец Николас. – У меня еще уроков часа на четыре.

– У меня уроков нет, – сказал я, – но если я буду надолго пропадать из вида, Лекс точно купит шлейку.

Он улыбнулся, и мы поднялись. Он погасил сигарету о подошву и сунул оба окурка в пакетик, а пакетик – в карман.

– Я и не знал, что ты куришь, – сказал я.

– Обычно не курю. Так, иногда. Дома все до потолка прыгали бы, если бы узнали. – Он посмотрел на меня с каким-то беззащитным выражением. – Не говори никому, ладно? Я твой должник.

– Не волнуйся, – сказал я. – Я умею хранить секреты.

– Ох, Дэнни.

– Ты что, мне не веришь?

Лицо у Николаса затвердело.

– Кончай. Не смешно.

Я похолодел. Чего-то я тут не понимаю. Чего-то важного.

– Ники, постой, – проговорил я и попытался схватить его за руку, когда он уже шагал прочь. Я успел только тронуть его за рукав, но он все-таки обернулся. Он смотрел на меня, как на чужого, а я стоял молча – стоял, пока он не попятился от меня и не скрылся в доме.

* * *

Ночью, когда все уснули, я встал с постели. Это был мой самый плохой день за все время здесь: сначала прежний я просочился в какую-то щелку во время разговора с Рен, а потом я снова допустил какой-то непонятный промах с Николасом. Решение в голову приходило только одно. Нужно узнать больше – как можно больше – о Дэниеле Тейте.

До сих пор я этим не заморачивался, потому что было ни к чему. Я и так видел, чего от меня хотят почти все Тейты. Лекс нужен маленький мальчик, чтобы было кого опекать. Патрику – чтобы было кого учить. Миа – чтобы было с кем играть. Мне оставалось только быть тем, кто им нужен, и все были довольны.

Но если я не разберусь, чего ждет от меня Николас, то так и буду лажать дальше. А это слишком большой риск.

Когда все легли спать, я пробрался с подвал, в игровую: там был проектор и экран, на котором Миа вчера смотрела фильм про свою лошадку. Лекс уже показывала мне кое-какие домашние видео, чтобы пробудить воспоминания, но я тогда смотрел в основном на других и анализировал все, что видел, чтобы разобраться, чего они от меня хотят и каким видели Дэнни. А теперь, в первый раз, я собирался смотреть только на самого Дэнни и постараться понять, каким он был на самом деле.

Домашние видео хранились в шкафу у стены. Я достал диск с наклейкой «Рождество 2008/Клостерс 2009» и вставил в DVD-плеер. Опустился на огромный кожаный диван напротив большого экрана и поставил звук на минимум, хотя на два этажа кругом не было ни одной живой души.

Видео было сначала расплывчатым, потом кто-то наводил фокус, а потом на экране появилась официальная гостиная на втором этаже, с гигантской рождественской елкой в углу, сплошь в золоте и серебре. Под елкой лежали груды подарков – они даже не умещались там и рассыпались по полу: вся комната была в ленточках, бантиках и блескучей упаковочной бумаге. Джессика, в пижаме и шелковом халате, с огромным беременным животом, сидела в кресле, а Николас уселся по-турецки у ее ног.

– Мама, улыбнись! – сказал Патрик за камерой.

Она усмехнулась и помахала рукой. Совсем другая женщина, не та, которую я (едва) знал. Николас скорчил рожицу в камеру, и Джессика взъерошила ему волосы.

Все было как на рождественской открытке – кадр из жизни идеальной семьи. Сердце у меня сжалось так, что стало больно в груди, хоть я и знал, как мало эта картинка говорит о настоящих Тейтах.

Камера сдвинулась вправо, и я увидел Дэнни. Снимали в 2008 году, значит, ему тут восемь лет. Через пару лет его не станет. Он сидел возле груды подарков – взлохмаченный, в пижаме, такой же, как у Николаса, только не зеленой, а голубой. Расковырял обертку на углу коробки и пытался рассмотреть, что под ней.

– Не подглядывай, Дэнни! – послышался голос где-то за кадром. Кажется, Лекс.

– Эй, это мой подарок! – закричал Николас.

– Я же только посмотрел! – сказал Дэнни. – Что ты как маленький.

В комнату вошел отец Дэнни с подносом заставленным чашками, от которых шел пар. Я еще не видел Роберта Тейта, только по телефону с ним говорил. Кажется, никто не спешил везти меня в Ломпок, в тюрьму штата, где он отбывал срок, – ну, и мне тоже было не к спеху.

Вся семья выпила горячего шоколада и начала распаковывать огромную кучу подарков. Николас осторожно снимал с коробок ленты и бумагу и внимательно рассматривал каждую вещь, а Дэнни торопливо срывал упаковку: ему не терпелось добраться до того, что внутри. Он только мельком взглянул на автомобильчик с дистанционным управлением – подарок Джессики, – и тут же отложил: его больше притягивала тайна следующей коробки. Вполне типичное поведение для ребенка, примечательное только по контрасту с поведением Николаса. Патрик усадил Лекс рядом с собой, и она стала распаковывать его подарки, чтобы ему самому не отрываться от съемки. На это ушло много времени, потому что Лекс то и дело куда-то выходила из комнаты. Роберт подарил Джессике бриллиантовый браслет: по его словам, он заметил, как она не сводила с него глаз, когда разглядывала витрину магазина в Нью-Йорке месяц назад. Она, запинаясь, выговорила «спасибо», а когда он наклонился, чтобы ее поцеловать, повернула голову на голос кого-то из детей, и его губы ткнулись ей в щеку.

Все было как на ладони. Все, что нужно знать об этих людях, если приглядеться как следует.

Я закрыл на минутку глаза и представил себя на месте Дэнни: ощутил в руках шуршащую упаковочную бумагу, сладость только что выпитого шоколада на языке, тепло, разливающееся по всему телу от чувства, что ты дома, где тебя любят. Я даже почти поверил, что это настоящее воспоминание.

Я просмотрел оба видео – и Рождество, и Клостерс (это оказался какой-то шикарный лыжный курорт), а потом еще одно – годовщину свадьбы дедушки с бабушкой. По большей части эти видео только подтверждали то, что я уже знал о Дэнни. Он был общительный, смешливый, жизнерадостный и не отличался особенной чуткостью к другим. Патрика он боготворил, зато с Николасом они то и дело ссорились. Это отчасти объясняло двойственное отношение Николаса ко мне, хотя такая реакция казалась несколько преувеличенной: странно держать зло на похищенного брата из-за каких-то детских стычек.

Но потом, уже начиная засыпать и подумывая, не хватит ли на сегодня, я вдруг заметил то, чего не замечал прежде. Невероятно, как это до сих пор не бросилось мне в глаза.

В одном, только в одном, Дэнни был очень похож на меня. Он был наблюдателем.

Я сообразил это, только просмотрев изрядный кусок видео с годовщины свадьбы, потому что действовал он на удивление тонко, но, отмотав видео назад, я стал замечать то, чего не заметил вначале.

Дэнни подслушивал разговоры родителей: делал вид, что наливает себе газировки в двух шагах от беседующих вполголоса Джессики с Робертом. Заглядывал через плечо Лекс, когда она набирала смс. Даже в подарок Николаса сунул нос. Вначале я списывал нечуткость Дэнни на детское недомыслие, неумение замечать, что происходит вокруг, но теперь начал понимать, что от его внимания как раз мало что ускользало.

В первый раз я ощутил с ним настоящее внутреннее родство.

Под конец видео с годовщины у меня уже глаза слипались. Придется отложить продолжение расследования до завтрашней ночи. Я выключил DVD-плеер и снова вставил тот диск, который был в нем раньше. По пути к себе в комнату завернул на кухню. После ужина прошло уже много часов, и живот у меня подвело. Я взял из холодильника бутылку воды, стал искать в кладовке, чем бы перекусить, и тут услышал, как открывается входная дверь. Я замер. Кто-то нажимал кнопки кода на панели сигнализации. Звуки эхом отдавались от мраморного пола в фойе и долетали до кухни. Я оказался в ловушке: мне уже никак было не успеть подняться на второй этаж.

Я услышал тихие шаги в коридоре и не успел придумать, что же делать, как передо мной уже стояла Джессика.

* * *

Увидев меня, она вздрогнула, и по этой мгновенной реакции я понял, что она трезва. Она механически потянулась к выключателю, но не дотронулась, опустила руку.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

– Пить захотелось, – ответил я.

– А-а.

Молчание.

– Ну, я пойду спать, – сказал я.

– Как дела в школе? – спросила она торопливо.

– Да ничего, – сказал я.

Она кивнула:

– Хорошо.

– Да.

Она стала теребить кольца на правой руке, крутить их на пальцах туда-сюда.

– Извини, что я в последнее время мало бываю рядом. Я неважно себя чувствовала.

При запущенном алкоголизме это бывает.

– Ничего, – сказал я. – Надеюсь, ты скоро поправишься.

– Спасибо, – сказала она. Какой-то дикий получался разговор. Пора убираться отсюда.

– Я пойду спать, – сказал я.

– Иди, – сказала она.

К лестнице я мог пройти только мимо нее. Когда я приблизился, руки у нее сжались в кулаки, словно она боялась, как бы они против ее воли не потянулись ко мне.

– Спокойной ночи, мама, – сказал я, оглянувшись. Она не повернулась и не посмотрела на меня.

– Спокойной ночи.

* * *

После первых дней в доме Тейтов я почти не думал о Джессике. Не считая того дня, когда она вдруг объявилась, чтобы отвезти меня в школу, она была настолько невидима, что я иногда забывал о ее существовании. И никто другой не вспоминал о ней, только Миа иногда спрашивала, где мама.

Может быть, из-за моей настоящей матери это до сих пор не бросалось мне в глаза и не казалось особенно странным.

До сих пор не могу поверить, как я мог быть таким слепцом.

* * *

– Она меня ненавидит, – сказал я утром Лекс. – Даже смотреть на меня не хочет.

– Я же тебе говорила, Дэнни, она больна, – сказала Лекс. Она взбивала яйца для омлета, а я следил за тостером. Было субботнее утро, и мы остались дома вдвоем. Патрик уехал на работу, Миа гостила у Элеоноры, а Николас отправился в поход с Ашером, хотя я подозревал, что это вранье: я просто не мог себе представить Николаса в походе. После того непонятного случая у бассейна он подчеркнуто не замечал меня, а сегодня, уходя из дома, даже рявкнул Лекс что-то злое – я не расслышал, что.

– Она не только тебя, она никого к себе близко не подпускает, – продолжала Лекс. – И, по-моему… сказать честно? По-моему, она тебя немного боится.

Тост выскочил из тостера, и я вздрогнул.

– Что? Чего боится?

Лекс пожала плечами.

– Если она поверит, что ты и правда вернулся, ты можешь снова исчезнуть. Я знаю, это звучит глупо, но, думаю, она так защищается. Потому что очень тебя любит.

– И у Николаса та же отговорка? – спросил я.

Лекс стояла ко мне спиной, но я видел, как она замерла.

– О чем ты?

– Он как будто все время злится на меня, – сказал я.

Она повернулась ко мне и положила омлет на тарелку. На лице у нее была принужденная улыбка.

– Ну, у вас всегда были напряженные отношения, и к тому же он не умеет быстро приспосабливаться к переменам. Я уверена, он скоро привыкнет, нужно только еще немного подождать.

– Может быть, – сказал я.

– Не волнуйся насчет мамы и Ники, – сказала она. – Все будет хорошо.

* * *

Вечером и Джессика, и Николас появились за ужином. Интересно, думал я, какими угрозами или подкупом Лекс этого добилась.

Миа рассказывала о том, что нового в ее «Волшебной русалочке», а Джессика, допивая второй бокал «Шардоне», вдруг подняла взгляд на меня и спросила:

– Как прошел день, Дэнни?

Все смолкли.

– Я… все в порядке, – сказал я.

Она кивнула и почти тут же отвела глаза.

– Это хорошо. А как тебе уроки в школе?

– Мне нравится рисование.

Николас резко встал, скрежетнув стулом по деревянному полу, и вышел из комнаты.

Патрик уронил вилку и взял стакан. От него веяло надвигающейся грозой.

– Налью еще содовой, – сказал он. – Кто-нибудь хочет еще содовой?

Мы все покачали головами, и он вышел вслед за Николасом в направлении кухни.

– Так что, Миа, – проговорила Лекс таким тоном, как будто ничего особенного не произошло, – что там было дальше, после битвы русалочки с Королем осьминогов?

Даже Миа, которая, по малолетству, обычно не замечала напряженной атмосферы в комнате, разволновалась. Она никак не могла вспомнить, на чем остановилась, и я видел, что на глаза у нее наворачиваются слезы. Я почувствовал, как меня накрыло какой-то горячей волной – похоже на злость, но не то. И я сделал то, чего никто никогда не делал для меня – взял ее за руку.

– Эй, – сказал я, сжимая в ладони ее пальцы. – Все хорошо. Помнишь, русалочка своей волшебной силой заморозила Королю осьминогов четыре щупальца, а еще четыре осталось, и он попытался схватить русалочку ими? А дальше?

Миа улыбнулась мне дрожащими губами.

– Она стала плавать вокруг него кругами, пока у него все щупальца не запутались.

– Это она здорово придумала, – сказал я, и Миа кивнула.

Из другой комнаты доносились приглушенные голоса ссорящихся Николаса и Патрика, а затем хлопнула входная дверь. Патрик вернулся через минуту, и костяшки у него были белые – так крепко он сжимал в руке стакан с содовой.

– Передай фасоль, – сказал он и сел.

* * *

Я не знал, что делать. Чем больше я старался наладить отношения с Николасом, тем больше портил. Я не понимал – то ли он мне не верит, то ли просто я ему не по душе, но в любом случае он был для меня как бельмо на глазу – единственное препятствие для моей гениальной махинации. В любой момент он мог убедить Лекс и Патрика, что я мошенник, или пойти в полицию, и мне оставалось только ждать и готовиться. Я собрал два рюкзака – один держал дома в шкафу, другой в школьной кабинке, – а бейсбольную карточку, единственную по-настоящему серьезную улику, унес из дома и тоже запер в кабинке, засунув между страницами книги. Я решил, что так будет безопаснее: все-таки под замком, а дома, в моей комнате, ее легко мог найти Николас или Лекс. Сейчас нужно быть вдвойне осторожным. Совершенно неожиданно я получил все, о чем мечтал, но стоило взглянуть на Николаса, и я чувствовал, что у меня это все вот-вот отнимут.

К счастью, это чувство мне приходилось испытывать нечасто, так как Николас всеми силами избегал меня. Он по-прежнему возил меня в школу и из школы, но дома не обращал на меня никакого внимания и больше не садился рядом на единственном уроке, куда мы ходили вместе. За обедом я сидел с Рен, а он усаживался спиной к нам, и только Ашер иногда неловко махал мне рукой с другого конца двора.

– Привет, Дэнни! – сказала девушка-чирлидер, которую я даже по имени не знал, когда я шел к своему привычному столику. Парень, шедший рядом с ней, поднял руку, и мы стукнулись кулаками. Так теперь всегда было в школе. С того дня, как я рассказал собравшимся ученикам о своем похищении и осознал, какую силу дает умение становиться видимым на своих условиях, я стал уже не печально известным, а просто известным. Пристальные взгляды и перешептывания сменились приветственными жестами. Все хотели со мной дружить, смеялись моим шуткам, звали меня с собой куда-нибудь после школы, и все это с таким видом, как будто так было всегда. Такая незамутненность была бы отвратительной, если бы не была такой забавной.

Рен-то она как раз отвратительной и казалась, но она по-прежнему не возражала, когда я подсаживался к ней за обедом. На следующий день после того, как я сбежал из ее дома, как псих какой-то, и поклялся больше к ней не приближаться, я поймал себя за тем, что снова смотрю на нее на рисовании через весь класс, и она улыбалась всякий раз, когда наши взгляды встречались. И меня перестало беспокоить, что я не знаю, как с ней себя вести, потому что дело было уже не во мне. Я хотел только одного – узнать ее, если она позволит. А она в тот же день, когда я подходил к ней во время обеда, сама окликнула меня и подвинула свой рюкзак, чтобы я мог сесть рядом. С тех пор я всегда сидел с ней, и она терпела весь этот цирк вокруг меня. Кажется, самые отчаянные попытки привлечь мое внимание ее даже забавляли.

– Как зовут эту блондинку? Тейлор? – спросила она, когда мы вместе шли после обеда к тому крылу, где располагались биологические и химические кабинеты.

– Кажется, да.

– То есть ты не помнишь, как вы были «самыми-самыми лучшими друзьями» во втором классе? – спросила она, передразнивая деланно-восторженный голос Тейлор и ее манеру отбрасывать волосы назад. – Она же тебе все время давала списывать по математике!