Текст книги "Здесь покоится Дэниел Тейт"

Автор книги: Кристин Террилл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

И вот тогда, когда они меня сломали… Только тогда все и началось по-настоящему.

Моралес наклонилась вперед в кресле, сцепив пальцы перед собой на столе.

– Однажды тот, что всегда спрашивал, как меня зовут, привел с собой еще одного, – рассказывал я. – Этот был другой. Одет чище. По виду важный такой. Он спросил, как меня зовут, я ответил, что не знаю, и это была правда. Он сказал, что теперь меня будут звать J – Джей. Нам всем дали такие имена – просто по одной букве алфавита. Он спросил, откуда я, и я сказал – из этой комнаты. Больше я почти ничего не помнил. Наверное… наверное, слишком больно было вспоминать, понимаете? Вот я и забыл. Мне было легче думать, что я родился здесь, в этой комнате, и никогда не знал ничего другого. Я помню, что тот человек улыбнулся, когда это услышал.

Агент Линч бросил взгляд на Моралес. Она кивнула – так неуловимо, будто даже не головой, а одними глазами.

– Мы к этому еще вернемся, Дэнни, – сказал Линч. – А теперь, если можешь, расскажи, что было дальше. Или тебе сначала надо отдохнуть?

Я покачал головой.

– Я лучше сразу, – сказал я, и это была правда. Врать, заставляя себя верить в собственную ложь, чтобы она звучала убедительно для слушателей, – это тоже даром не проходит.

– Конечно. Продолжай.

– Они забрали меня из моей комнаты и дали помыться под душем, – сказал я. – Это был всего второй или третий раз за все время. Одели меня в новую одежду, и чистый мужчина посадил меня в машину и куда-то повез. Он уже не завязывал мне глаза, не связывал руки, ничего такого. Наверное, знал, что я не убегу. – Я притворился, что голос у меня сорвался, хотя особенно притворяться и не пришлось. В хорошей лжи всегда есть доля правды, а я знал, каково это – быть маленьким, запуганным и знать, что спасения нет. – Он увез меня в другой дом, в каком-то пустынном месте. Там были и другие дети. Там мы жили, когда нас… не использовали где-нибудь еще.

Я рассказывал, начиная ощущать неприятную пустоту в животе. О том, как мне рассказали, что я должен буду делать. О том, что делали со мной, если я отказывался. О том, как страшно было, когда я наконец согласился, и насколько хуже стало потом.

– Тот, другой, он все время курил. Если я его выводил из себя, он прижигал меня сигаретой. – Я оттянул ворот и показал круглые следы ожогов пониже ключицы. Я мог показать и настоящие шрамы, да и сросшиеся переломы подтвердил бы любой рентген. – Несколько раз мне ломали ребра. И руку еще.

– Тебя возили в больницу, показывали доктору? – спросил Линч.

Я покачал головой и потер руку – в ней еще жила фантомная боль от раздробленных костей.

– Нет, только шину наложили. Зачем им рисковать.

Чем больше правды я вплетал в свою ложь, тем сильнее выдуманные воспоминания переплетались с настоящими. Темная комната, где я спал на полу на матрасе, была уже не в каком-то конспиративном доме торговцев детьми, а в жилом трейлере в Саскачеване, голос, что кричал на меня, сделался знакомым, стены, обступавшие со всех сторон, стали стенами чулана, где я пытался спрятаться. Металлический привкус страха, обжигающий гортань при звуке ночных шагов в коридоре, стал таким же ярким, как тогда, и скоро слезы, которых я ни разу не пролил из-за себя самого, подступили к горлу из-за выдуманного мной Дэнни Тейта, да так, что стало трудно дышать.

Патрик протянул руку и медленно, осторожно тронул меня за плечо. Это была последняя капля. Я не выдержал. «Плач» – слишком мягкое слово для того, что со мной творилось. Патрик обнял меня одной рукой, но я резко отшатнулся: я был уже не в этой комнате, не с этим человеком, которого знал только как замечательного старшего брата. Я был там, в темноте и холоде, с ней… с ними.

– Дэнни, – сказал Патрик. – Все в порядке. С тобой все в порядке.

Я поднял на него глаза и вспомнил, где я. Вид у Патрика был растерянный и встревоженный, и я уже не сопротивлялся, когда он сжал мне плечо.

– Все хорошо? – спросил он.

Я глубоко вздохнул и кивнул. Теперь я в безопасности. Все в порядке. И эта редкая, очень редкая вспышка искренних эмоций мне сейчас определенно не повредит.

– Я понимаю, это наверняка нелегко для тебя, Дэнни, – сказала Моралес. – Мы очень благодарны за то, что у тебя хватило храбрости рассказать нам все это. Передохни минутку, если нужно.

Я покачал головой и вытер глаза.

– Я хочу с этим покончить. Хочу, чтобы вы их остановили.

Моралес кивнула Линчу, и он спросил:

– Можешь рассказать нам, как ты вырвался от них?

– Они забыли запереть дверь, – сказал я. – Я убежал.

– Когда это случилось?

– Около года назад.

– Почему же ты не стал никого разыскивать? – спросила Моралес. Это был первый ее вопрос за весь день. – Не пошел в полицию?

– Это звучит как обвинение, – сказал Патрик. – Мой брат – потерпевший. Он не обязан оправдывать свои действия.

– Извините. Я не хотела обвинять, – сказала Моралес. – Я просто хочу понять, почему ты не обратился за помощью год назад, до того, как очутился в приемнике для несовершеннолетних в Ванкувере.

– Я боялся, – сказал я, вспомнив свой первый побег и лицо матери, когда она пришла меня забирать. – Для меня эти люди, что меня похитили, были как боги. Они все могли. Я был уверен, что, если расскажу кому-нибудь, кто я, они найдут меня и увезут обратно.

– Даже полиции? – спросила она.

– Особенно полиции. Меня там годами мучили, и полиция ничего не сделала, – сказал я. Почувствовал, как к горлу подступает комок, и попытался проглотить его. – Не нашла нас, не спасла, а я так долго надеялся, что спасет. Никто ни разу не проверил ни дома, где нас держали, ни тех, кто это с нами делал. Я думал, что такое может быть, только если полиция с ними в сговоре.

Моралес вздохнула, и, когда она посмотрела на меня, взгляд у нее стал чуть помягче.

– Мне жаль, что мы не нашли тебя, Дэнни.

– Мне тоже, – сказал я.

– Так что же изменилось, когда ты попал в приемник временного содержания номер восемь? – спросила она. – Почему ты решил открыться?

– Я начал вспоминать, кто я. – Я посмотрел на Патрика. – Начал вспоминать своих родных.

Патрик полсекунды смотрел мне в глаза, затем отвел взгляд и неловко глянул на часы.

– Думаю, на сегодня достаточно.

Моралес нахмурилась.

– Вообще-то у меня остались еще кое-какие…

Патрик встал.

– Он рассказал все, что вам нужно знать о его похищении и жизни в плену. Все остальное несущественно для розыска тех, кто это сделал. Мы можем идти?

Моралес тоже встала и начала застегивать пиджак.

– Мистер Макконнелл, если вы не…

– Агент Моралес, мы и так пошли вам навстречу, – сказал он, – и провели здесь уже несколько часов. Мой брат все еще в тяжелом состоянии, и я вижу, что он уже измучен. Я не хочу перегружать его психику.

– По-моему, Дэнни ясно сказал – он сам хочет сделать все возможное, чтобы нам помочь. – Моралес перевела острый взгляд на меня. – Верно, Дэнни?

– Спасибо, агент Моралес, – сказал Патрик, не дожидаясь моего ответа. – Идем, Дэнни. Поехали домой.

Я встал и вышел из комнаты вслед за Патриком. Я еще мог держаться и с радостью остался бы, если бы это помогло раз и навсегда разделаться с этой частью процесса, но я подозревал, что самому Патрику отдых нужен больше, чем мне. Лицо у него было осунувшееся, в испарине, и я не хотел мешать ему использовать меня как предлог для ухода.

Когда мы вышли в приемную, Лекс отбросила журнал и вскочила.

– Наконец-то? Как прошло? Как ты, Дэнни?

– Нормально, – сказал я. – Устал.

– Все нормально, – сказал Патрик. – Идем отсюда.

Мы подошли к машине, и я оглянулся назад, на здание ФБР. Моралес стояла у двери, смотрела на нас, и при взгляде на нее у меня похолодело в животе, хоть я и не мог объяснить, отчего.

* * *

Лекс села рядом со мной на заднее сиденье и обнимала меня, пока Патрик вез нас домой. Я сдался и прижался к ней. На меня наконец подействовало это все. Взвинченность и усталость – это было неудивительно после того как я проговорил столько часов подряд, обдумывая каждое слово, но вот печаль, сдавившая грудь, застала меня врасплох, а Лекс оказалась неожиданно твердой, при всей своей одуванчиковой легкости. Пусть она обращается со мной как с маленьким, но сейчас мне было хорошо в ее объятиях, в ее обволакивающей мягкости и запахе лавандового лосьона для рук, что лежал у нее в сумочке. Я начинал понимать, почему нормальные люди любят все это.

– Ужасно было, да? – спросила она. – Я даже представить не могу, насколько ужасно.

– Да ничего… нормально было, – сказал я.

– Он молодчина, – сказал Патрик, поглядывая на нас в зеркало заднего вида.

– Ну, больше мы тебя это делать не заставим. Правда, Патрик? Они ведь уже услышали все, что хотели?

– Там видно будет, – сказал Патрик. – Лично я сомневаюсь.

– Ну нет, на этом все. – Лекс прижалась щекой к моей макушке. – Они не заставят тебе повторять все это заново. Все позади.

И до меня потихоньку дошло, что это правда. Того дрожащего от холода одинокого мальчишки, каким я был когда-то, больше нет. Теперь у меня есть дом, есть люди, которые меня любят. Люди, которых я уже тоже начинаю любить, каким бы невероятным это ни казалось. Может быть, я этого и не стою, зато стоил Дэнни Тейт, а теперь я – это он.

Наверное, это и есть счастье?

* * *

Через пару часов я уже лежал на солнце у бассейна и смотрел, как Патрик учит Миа плавать кролем на груди. Лекс сидела в соседнем шезлонге и допивала второй бокал вина. В кармане у меня звякнул телефон. Сначала я долго не мог к нему привыкнуть, но теперь уже носил с собой и не выключал.

– Кто это? – спросила Лекс, когда я достал телефон и посмотрел на экран.

Это была смс от Рен: «У тебя все в порядке? Я тебя сегодня не видела».

– Девочка одна из школы, – сказал я.

«Все в порядке, – написал я в ответ. – Дела были. Завтра приду».

«Хорошо, потому что пиявок очень расстроило твое отсутствие, и за обедом без тебя было скуууучно».

Я улыбнулся.

– Кажется, Дэнни нашел себе подружку, – пропела Лекс.

– Заткнись, – сказал я.

– О-о-о, и правда нашел!

– А она хорошенькая? – спросил Патрик.

– Я с вами не разговариваю, – сказал я.

– Тили-тили-тесто, у Дэнни есть невеста… – запела Миа.

– И ты туда же! – сказал я, и Патрик с Лекс рассмеялись.

«А сейчас ты занят?» – написала Рен.

«Не очень».

«Хочешь зайти в гости?»

В голову мне сразу полезло разное. Глаза Рен, глядящие мне в глаза, ее смех, тепло ее кожи под пальцами, приятная дрожь, пробегавшая по телу, когда я говорил с ней.

– Слушай, Патрик, ты не мог бы меня кое-куда подбросить? – спросил я.

– Что, прямо сейчас? – спросил он. – Похоже, и правда хорошенькая.

– А может, тебе лучше сегодня побыть дома? – спросила Лекс. – Отдохнуть пока?

– Вообще-то я бы лучше немного пожил нормальной жизнью, – сказал я.

Лекс поджала губы.

– А по-моему…

– Да все нормально, – перебил Патрик. – Как хочешь, Дэнни. Погоди, только переоденусь.

Через несколько минут мы с Патриком уже садились в его машину.

– Надо бы записать тебя летом на водительские курсы, а потом будешь сдавать на права, – сказал он. – Формально Николасу еще даже нельзя возить других несовершеннолетних, так что, чем раньше купим тебе собственную машину, тем лучше.

Я улыбнулся, представив себя за рулем собственной машины – запах новой кожи, музыку, гремящую из колонок. Пусть будет с откидным верхом, как у Патрика, чтобы солнце грело плечи, только лучше черная или, может, красная.

Только когда мы уже подъезжали к дому Рен в Калабасасе, я сообразил, что даже и не подумал о том, как полезно будет иметь машину, если я захочу сбежать. Не прикинул, далеко ли на ней уеду и за сколько ее можно продать. Что-то странно кольнуло внутри – ведь еще недавно это было бы первое, о чем я подумал.

Но теперь все было по-другому, я это знал.

Я не уйду отсюда. Никогда.

* * *

У Рен я просидел пару часов. Познакомился с ее тетей и дядей – они были милые люди и все время предлагали мне что-нибудь выпить, а потом мы смотрели фильм в их домашнем медиа-зале. Кай, обдолбанный в хлам, пришел к самому концу и заявил, что ему позарез нужен зефир, а в доме его нет, а у него права отобрали еще на неделю. Рен сказала, что это его проблемы, но, поторговавшись еще несколько минут, мы свозили Кая в магазин, и все закончилось тем, что мы вместе принялись жарить зефир на заднем дворе. Потом Кай куда-то уплелся, а мы с Рен все сидели при тусклом свете костра и разговаривали обо всем и ни о чем.

– Как это можно есть? – спросил я, когда Рен вытащила из костра обугленную зефирину.

– А мне так нравится, – сказала она, счищая с пальцев липкую массу. – О вкусах не спорят.

– Я и не собирался.

– Вот и хорошо, потому что я считаю так: способность принимать человека со всеми его странностями – основа любых хороших отношений. Я, представь себе, верю в безусловную любовь.

Безусловную? Это хорошо, если только такое вообще бывает на свете. Может, и бывает, кто знает.

– И о чем это, интересно, можно думать с таким лицом? – спросила она.

Я улыбнулся и стал смотреть на огонь.

– Загадочная ты личность, – сказала она. – Ну ничего. Когда-нибудь расскажешь.

Хорошо было – все было хорошо. И все это теперь мое. Дом, семья, красивая девушка. Все, о чем только может мечтать человек.

* * *

Тогда я этого еще не знал, но это была, пожалуй, самая счастливая ночь в моей жизни.

Рен отвезла меня домой, я подождал, пока огни ее фар скроются за углом, вошел в дом и двинулся на голоса, доносившиеся из кухни. Миа за «кухонным островком» объедала виноград с ветки, Патрик сидел за ноутбуком в уголке для завтрака, а Лекс протирала и без того безукоризненно чистые кухонные столы. Они не сразу меня заметили, и несколько секунд я просто молча смотрел. Любовался на них. И любил.

На миг я подумал о том, где же сейчас настоящий Дэнни. Может быть, он тоже понял бы, что так лучше для всех, и для них тоже.

Миа заметила меня.

– Дэнни!

Она соскочила с табуретки и бросилась мне на шею. Я поймал ее и раскрутил в воздухе так, что она завизжала.

– Осторожно! – сказала Лекс.

– Ну что, сейчас в обморок упадешь? – спросил я, когда поставил Миа на ноги.

Она улыбнулась и закачалась, как пьяная.

– Может быть.

– Значит, я свое дело сделал.

– Пора в постель, Миа, – сказала Лекс. – Иди, почисти зубы и переоденься. Я скоро приду, подтяну тебе скобы.

Миа поцеловала всех по очереди и ушла наверх. Патрик посмотрел на Лекс. Она смела со стола еще какие-то невидимые крошки.

– Что такое? – спросил я.

– Из ФБР звонили, – сказал Патрик. – Хотят назначить еще одну беседу.

Меня обдало жаром.

– Уже?

Он кивнул.

– Зачем? Я же все им рассказал.

В ФБР не поверили в мою историю. Они хотят доказать, что я обманщик. Я вдруг почувствовал тошноту. От приторной сладости зефира, еще ощущавшейся во рту, засосало в желудке. Лекс терла тарелку тряпкой, хотя рядом была посудомоечная машина.

– Только не волнуйся, хорошо? – сказал Патрик. – Наверняка ничего страшного, просто формальность. Я понимаю, тяжело будет проходить через все это заново, но ты отлично справился сегодня, и еще раз справишься. А потом от тебя надолго отстанут. Я об этом позабочусь.

Я глубоко вздохнул. Я был уверен, что Патрик прав. Мне по-прежнему было не по себе при мысли о Моралес, но ничто прямо не указывало на то, что они мне не поверили – да, черт возьми, Линч только что не плакал, – значит, скорее всего, и правда просто формальность.

Вот только теперь мне было что терять.

– Хочешь поесть? – спросила Лекс. – Я могу тебе что-нибудь приготовить.

– Я не голодный, – сказал я. – Я… я, наверное, спать уже пойду. С ног валюсь.

Она кивнула.

– Как хочешь. Если что, мы здесь.

Я и правда вымотался, но сон не шел. Я лежал в постели, смотрел на выцветшие звезды на потолке, зарывшись под одеяло, чтобы не мерзнуть от кондиционера. Наконец встал, перекрыл клапан и распахнул окно, чтобы впустить в комнату теплый ночной воздух, но и это не помогло. Холод пробирал до костей.

В животе бурчало. Вечером я ничего не ел, кроме зефира, и теперь внутри что-то посасывало – похоже на голод, но не совсем. Какая-то пустота. Жажда чего-то. Чего-то непонятного, что я даже не мог определить. Я скинул простыни и сел. Разбужу Лекс и попрошу все-таки приготовить чего-нибудь поесть. Она же сказала, чтобы я будил ее, если что-нибудь понадобится, и к тому же она всегда любила меня кормить. Заботиться обо мне. Это, наверное, поможет.

Я подошел к ее комнате и немного удивился, когда увидел тусклую полоску света, пробивающуюся из-под двери. Значит, и будить ее не придется. Я поднял руку, чтобы постучать, и тут услышал голоса – приглушенные, но взволнованные.

– Как ты можешь быть таким спокойным? – говорила Лекс. Ее голос то приближался, то удалялся, и я понял, что она ходит по комнате взад-вперед. Я опустил руку и приставил ухо поближе к двери.

– Если мы будем сходить с ума, это ничем не поможет. – Ага, Патрик тоже там. – Наверняка ничего страшного не случилось.

– Ненавижу это все. Нам не надо было вообще этого делать. Не надо было тащить его сюда!

Я нахмурился. О чем это она?..

– Возможно, ты права, но теперь уже поздно об этом говорить, – сказал Патрик. – Он уже здесь, и мы должны все устроить. До сих пор нам это удавалось.

– Господи, и о чем мы только думали?

– У нас не было выхода, сама знаешь. Она подобралась слишком близко. Все будет в порядке.

– Откуда ты знаешь!

– Если понадобится, я сделаю так, что все будет в порядке. Иди сюда. – Лекс издала какой-то тихий звук, и в комнате все смолкло.

Или, может быть, я просто ничего больше не слышал, так шумела кровь в ушах. Черные точки прыгали перед глазами, и я мог только стоять в темноте, открыв рот – онемевший, ослепший, с перехваченным дыханием. Они говорили обо мне.

Я попятился от двери на занемевших, отяжелевших ногах и чуть не грохнулся на пол, торопясь уйти.

«Не нужно было тащить его сюда».

Как она могла сказать такое обо мне? О своем родном брате?

Никак.

* * *

Она знает. Они оба знают.

И Лекс, и Патрик знают, что я не Дэнни.

* * *

Когда я снова пришел в себя, я был… в общем, я и сам не знал, где я. Я был в пижаме, босиком, и сидел на траве, на чьей-то чужой лужайке. Должно быть, всю дорогу бежал. Я понятия не имел, далеко ли я от дома, и сколько времени прошло, и мне было все равно. Потому что Лекс и Патрик все знают. Они знают, что я не их брат.

Нет. Нет, нет, нет. Я стиснул лоб кулаками, как будто хотел вдавить это «нет» прямо в мозг, чтобы заставить себя поверить. Откуда мне знать. Этот подслушанный обрывок разговора мог относиться к чему угодно. Я постарался припомнить каждое слово. Лекс психовала, Патрик говорил, что все будет в порядке…

«Не нужно было тащить его сюда».

Я будто снова услышал эти ее слова и вцепился пальцами в траву. Старался придумать, пусть хоть за уши притянуть, что-нибудь другое, о чем могла идти речь, но ничего не придумывалось. Не было другого объяснения.

Все вдруг стало кристально ясно. Разрозненные осколки начали сами собой складываться в цельную картину. Все это время я думал, что они обманывают сами себя, нарочно стараются не замечать подсказок, потому что очень хотят верить, но все было как раз наоборот. Обманывался я сам.

Они сразу приняли меня как родного – незнакомого парня с канадским акцентом, живущего за тысячу километров от них, на несколько лет старше их брата, – без всяких доказательств, что я Дэнни. Отказались проводить тест ДНК. Ни разу не усомнились в том, что я не помню свою жизнь до похищения, ни разу не пытались выведать ничего о том, что со мной случилось.

Какой же я был идиот.

Я вызвал в памяти нашу первую встречу в полицейском участке Коллинвуда, стараясь припомнить в точности, как они смотрели на меня, когда увидели впервые, что именно говорили при этом. Лекс нужно было идти в актрисы, как она когда-то мечтала – сыграла она здорово. Как она улыбалась мне, когда…

– О, господи, – прошептал я. Еще один фрагмент картины встал на место.

Когда мы были одни, когда Лекс с Патриком показывали мне фотографии родных в телефоне – это было не для того, чтобы сблизиться, не для того, чтобы меня успокоить, показав любящую семью, которая ждет дома. Меня готовили к проверке – они же знали, что иммиграционная чиновница, которую вызвал Патрик, будет меня проверять. Вот и сделали все, чтобы я эту проверку прошел.

А как Лекс не спускала с меня глаз в первые недели. Не потому, что беспокоилась за меня, а потому что я был чужак, которому она не доверяла. Как Лекс велела Миа запирать дверь на ночь. Как Патрик и глазом не моргнул, когда застал меня в подвале за просмотром видео с настоящим Дэнни, как он учил меня, что говорить в ФБР, чтобы мой рассказ не звучал заученно. Доказательства приходили в голову одно за другим.

Меня замутило, я лег на спину в траву и почувствовал, как холодная роса просачивается сквозь тонкую футболку. Каждое случайно сорвавшееся слово, каждый разговор шепотом, которые я до сих пропускал мимо ушей или подбирал удобное объяснение, вдруг стали предельно ясными. И каждый ласковый взгляд или прикосновение, каждое слово ободрения – все это была ложь.

Кому еще известно, кто я на самом деле? Миа точно не знает – я изо всех сил хватался за эту соломинку, за этот островок твердой земли среди зыбкого мира, вдруг закачавшегося подо мной. Она еще маленькая, еще не умеет так изощренно врать, и ей неоткуда догадаться, что я не ее брат: она ведь его почти и не знала.

Николас – тот всегда держался со мной подозрительно или откровенно враждебно. С ним было сложнее. Почему он злился – потому что знал, что я не его брат, или только подозревал, хотя все говорили, что я – это он?

По поводу Джессики сомнений было меньше. Она-то должна знать. Я с самого начала сомневался, что мать может принять чужого человека за собственного ребенка, но решил, что алкоголизм и отчуждение от семьи помешали ей разоблачить мой обман. А теперь это отчуждение уже не казалось таким эгоистичным (и, правду сказать, удобным для меня), зато стало куда более зловещим. Может быть, она не просто ушедшая в себя алкоголичка, которой вообще не стоило иметь детей. Может быть, она вынуждена скрывать по-настоящему страшную тайну, и ей ничего другого не остается, как скрываться самой. Если бы я не старался так отчаянно поверить, что нашел свой дом, то сразу понял бы, что на самом деле произошло в ту ночь, когда она разбила машину и кричала, что я не ее сын. Но я так хотел верить, что готов был проглотить любое на скорую руку придуманное оправдание.

Эта семья, этот дом, которые я уже начал считать своими, – все это была ложь. Ничего настоящего тут не было с самого начала.

Никогда я еще не чувствовал себя таким одиноким, как в эту минуту. Ни в детстве, когда прятался в чулане от разъяренного чудовища, ни потом, когда, голодный и холодный, бродил всю ночь до утра по улицам, чтобы не замерзнуть насмерть. Одно дело – когда тебя просто никто не любит, и совсем другое – поверить, что любят, а потом вдруг узнать, что это неправда. В груди не хватало воздуха.

Я долго лежал так, с трудом переводя дыхание. Искал в памяти новые упущенные доказательства и хотя бы намек на то, что хоть что-то было правдой. Я весь покрылся гусиной кожей, но не поднимался с травы и не пытался как-то согреться.

Я смутно чувствовал, как какая-то мысль пытается пробиться сквозь шум в голове, будто змея сквозь высокую траву. Билась она долго, но в конце концов дошла до меня.

Зачем?

Вначале этот вопрос звучал тихо, но настойчиво. Зачем?

Зачем им было врать? Зачем они впустили в дом, в семью чужого парня, если знали, что он самозванец? Зачем играть в такую рискованную игру?

Потому что у них не было выхода. Так сказал Патрик.

Объяснение могло быть только одно, и я старался не видеть его. Думать только о своей трагедии, о своем гневе, о том, что оказался пешкой в чужой игре, которую считал своей, о своих рухнувших надеждах. Но деваться от этого объяснения было некуда. Только что я был весь в гусиной коже от холода, а теперь мне стало жарко, на лбу выступили капли пота, внутри жгло все сильнее, и наконец я перевернулся на живот, и меня вырвало желчью из пустого желудка прямо на роскошный соседский газон.

Могло быть только одно объяснение, почему Тейты позволили мне выдать себя за Дэнни, хотя точно знали, что я не он. Только одно объяснение, почему они вынуждены были это сделать.

Потому что я был нужен для прикрытия.

Потому что кто-то из них его убил.

* * *

Гори оно огнем. Гори они все и это всё. Я ухожу.

Я поднялся и на нетвердых ногах направился туда, где, по моим предположениям, должен был быть дом. Я бы прямо так удрал, но ведь на мне даже обуви никакой не было. Придется вернуться в дом Тейтов в последний раз, но потом я исчезну навсегда.

Минут пятнадцать ушло у меня на то, чтобы разобраться, где я, и найти дорогу обратно. Машина Патрика все еще стояла на дорожке, а во всех окнах уже погас свет, значит он, по всей видимости, остался ночевать. Я проскользнул сквозь входную дверь и остановился в прихожей, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги, но в доме царили тишина и покой. Я поднялся на второй этаж, шагая через две ступеньки. Открыл дверь в свою комнату – в комнату Дэнни, – и увидел ее новыми глазами. Это была комната мертвого мальчика. Я с самого начала понимал, что Дэнни почти наверняка мертв, но тут вдруг по-настоящему почувствовал это. Я весь похолодел – не только от кондиционера. Дэнни Тейт – мальчик, который любил бейсбол и синий цвет, – мертв, и кто-то из живущих под этой крышей убил его.

Я раскопал в углу шкафа свой старый рюкзак. Там уже лежала кое-какая одежда на смену. Я взял еще ноутбук, который купила мне Лекс, свой тайный запас наличных, которые понемногу копил уже несколько недель, на всякий пожарный, и кредитную карту на имя Дэнни. Сегодня в последний раз сниму с нее деньги, а потом выброшу.

Я оглядел комнату. Ничего моего тут не было, нечего брать с собой. Единственное, что было моим собственным – бейсбольная карточка с улыбающимся мальчишкой, – но она осталась в школьной кабинке. Я всегда хотел отделаться от этого мальчишки, но теперь, когда приходилось его бросать, это было как удар ножом в живот. Но сейчас я ничего не мог для него сделать.

Я вышел из комнаты, затем из дома. Только один раз задержался – у двери Миа. Прижал к ней ладонь. Миа была моим утешением, единственным не отравленным воспоминанием, которое я унесу с собой отсюда.

После этого я ушел из дома Тейтов и приказал себе не оглядываться.

* * *

Выйдя за ворота Хидден-Хиллз, я сразу же сел в автобус да Калабасаса, а там прошел пару километров пешком до дома Рен. Пока дошел, луна поднялась так высоко в небе, что теней от нее не стало видно.

Я сам толком не понимал, зачем мне так надо было туда. До сих пор я никогда ни с кем не прощался, когда наступало время уходить. Что-что, а уходить я умел и знал, что лучше ничего за собой не оставлять.

Но из-за Рен на душе было мутно.

Я стоял у ворот, закрывавших проход к дому ее дяди и тети, и смотрел на ее окна, пока набирал номер. Рен взяла телефон после седьмого гудка.

– Алло? – пробормотала она.

– Извини, что разбудил, – сказал я.

– Ничего. Что случилось?

– Я возле твоего дома стою.

– Ух ты, – сказала она. – Как-то даже жутковато.

– Мне нужно с тобой поговорить, – сказал я. – Можешь выйти? Это важно.

Теперь она, кажется, по-настоящему проснулась.

– С тобой все в порядке?

– Я все объясню, – сказал я, хотя это была ложь. Ничего я не объясню. Не хотелось уходить, зная, что она меня ненавидит. Это еще успеется.

– Я сейчас спущусь, – сказала она.

Через пару минут ворота приоткрылись, и вышла Рен – в халате, натянутом поверх пижамы с рисунком из рожков мороженого. Волосы у нее были кое-как завязаны в хвост, на носу очки, лицо растерянное, и все равно в этот момент она была для меня невероятно красивой. Люди всегда кажутся красивее всего, когда знаешь, что никогда больше их не увидишь.

– Что случилось? – спросила она.

– Просто… хотел тебя увидеть, – сказал я. В каком-то смысле, как ни странно, это была даже правда. Ее никогда не волновало, что я – Дэниел Тейт, поэтому наши отношения были почти единственным, что не сделалось для меня теперь навсегда запятнанным. Может быть, поэтому мне так нужно было сюда прийти.

Она увидела рюкзак у меня на плече.

– Что случилось? Ты куда-то уезжаешь?

– Нет, – сказал я.

– Тогда, может, зайдешь? Ты, кажется, немного не в себе – ничего страшного, со всеми бывает, – но, по-моему, тебе лучше позвонить сестре.

– Нет.

– Ну тогда давай я ей позвоню и…

– Нет!

Она вздрогнула от моего резкого тона, и я увидел, что она смотрит на меня так, как до нее смотрели многие, но она – никогда. Как будто я не совсем человек. Животное или вещь – в общем, явление совсем другой природы, чем она сама. Только этого мне не хватало – лучше бы ударила. Я опустился на бордюр и закрыл голову руками. Почти сразу она села рядом. Мы оба молчали.

– Ты говорила, что хочешь узнать меня настоящего, – сказал я наконец. – Ты правда так думала?

– Да, – тихо ответила она, и, когда я поднял на нее глаза, тот взгляд исчез: я снова был человеком.

– Мне это трудно дается, – сказал я. – Быть честным с людьми.

– Неудивительно, – сказала она. Это и правда было неудивительно, но не по той причине, которую имела в виду она, не потому, что я травмирован похищением, а потому что приучился мошенничать еще с матерью и со всеми этими ублюдками, которых она без конца таскала в дом. Говорить то, что нужно, чтобы на меня не повышали голос и не поднимали руку. Быть тем, кем меня хотели видеть в этот момент. И все чаще – ничего не говорить, никем не быть, потому что им все было не так. Рен стукнулась коленом о мое колено. – Но ты не торопись. Время есть.

Не было у нас времени.

– У меня… – Я проглотил комок и начал снова: – Там была… летучая мышь.

Она непонимающе вскинула голову.

– Когда я был в Канаде, – продолжал я. – Раньше у меня никогда не было никаких животных, и друзей по-настоящему не было, даже какой-нибудь плюшевой игрушки, но в ставне на окне в той комнате, где я спал, была дырка, и маленькая летучая мышка с серебристыми крыльями пролезала в нее и спала днем между окошком и ставнем. И я…

– Что?

– Черт, я даже не знаю, зачем тебе это рассказываю. Глупость какая-то.

– Ничего не глупость.

– Ну, в общем, я… Вроде как стал считать эту мышку своим другом, – сказал я. – Назвал ее Серое Крыло – я такой комикс когда-то читал, приучился каждое утро просыпаться до рассвета и ждал, когда она опять прилетит с ночной охоты. Иногда мне казалось, что… пока она прилетает, я еще могу держаться, понимаешь?

Она кивнула.

– Я очень боялся, что однажды она не прилетит, и каждый день ждал, – продолжал я. Слова лились уже сами по себе, и я будто со стороны слушал свой рассказ. Смешной, глупый, но совершенно правдивый. Это было только про меня, ни про кого другого, и я никогда не рассказывал об этом ни одной живой душе. Я сам не понимал, зачем начал, может быть, просто хотел сказать ей хоть слово правды перед тем, как уеду отсюда, и она узнает, сколько во мне было всякого вранья. – Я с ней разговаривал. Спрашивал, как прошла ночь, придумывал истории, которые она будто бы мне рассказывала – как она всю ночь летала, охотилась за мошками и пряталась от сов. А потом я ей рассказывал про свой день. Рассказывал про все, что было плохого, то, что больше никому не рассказывал. Эта мышка… она про меня знала столько, сколько за всю жизнь больше никто не знал. Может быть, и не узнает.