Текст книги "Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении"

Автор книги: Кристиана Барош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)

Папа не стал тратить времени и сил на раздумья – протянул чек: «Купишь, что захочется». То, что таким образом покупается, редко бывает из области излишеств. Но сегодня Элоизе хотелось бы, чтобы папа все-таки придумал какое-никакое «излишество»… Ах, да что говорить! Папу не переделаешь, равно как и Ритона, равно как и Камиллу… Хотя – кого переделаешь? Пустой номер…

Мама, она – не как все, она – обычное дело – проницательна, ну, чудо из чудес да и только! Неделями потихоньку выпытывала, виду не подавая, и в результате надарила!.. Тут тебе и юбка из темной тафты с бледно-бледно-голубой блузкой, тут тебе и красная роза в волосы, тут тебе и босоножки на высоких каблуках, и даже бальная сумочка! Через несколько дней большой прием в Высшей педагогической школе, куда Элоиза только что запросто поступила, вот там она и покажется в своих обновках – Господи, красота-то какая!

Опускался вечер, и Элоиза пошла проводить кузена до машины, держа на руках спящего Людовика. Флоранс уже ждала их у ворот с остатками пирогов и салатницей, полной клубники. Рядом на специально вынесенных стульях сидели старики, Морис и Соланж, ноги уже не держали их.

– А помнишь, Пьер, как я была в тебя влюблена?

Он улыбнулся. Она ответила улыбкой. Теперь у нее был низкий голос, и голос этот с недавних пор чуть вибрировал – с тех пор, как ее научили правильно говорить и верно петь, – может быть, чтобы лучше получалось преподавать?

– Мне хотелось бы объяснить, почему я тогда сбежала, и потом…

Он кивнул – конечно, он не забыл.

– Было слишком трудно. И чем дальше, тем труднее объяснить – потому так долго собиралась… Но вот теперь… Понимаешь, в том возрасте, в каком я тогда была, мое восприятие лагерей смерти было совершенно оторванным от реальности, слишком умозрительным – что неудивительно для маленькой девочки, которая не могла их помнить. Но кузина Тереза оказывала первую помощь выжившим… мне только-только исполнилось пять лет, когда она потащила меня с собой в «Лютецию», чтобы ухаживать за бывшими узниками. Она сказала маме, что я помогу ей щипать корпию, видимо, представляя себя еще сестрой милосердия в полевых госпиталях Первой мировой… Ни она, ни мама не подумали о том, какое впечатление произведет на меня вид этих живых мертвецов, они никогда и не узнали об этом. Тереза не отличалась повышенной чувствительностью, она была человеком действия. Что до мамы, то она все еще верила, что бывают «грязные» и «чистые» войны! И ни та, ни другая не сбежала бы, знаешь? Мне кажется, нужно в мире побольше таких людей, как они, такие куда полезнее жалостливых.

Элоиза просунула Людовика в машину, усадила его в креслице на заднем сиденье. Он так и не открыл глазки. А она все говорила:

– Наверное, у меня было слишком развито воображение. Я слышала разговоры о «живых трупах», слышала, что – поскольку так проще, поскольку так быстрее, их же так много! – сначала выкликали номер, выколотый у них на запястье, и только потом называли по имени. И вот тогда я просто будто увидела, КАК это на самом деле, и не смогла этого вынести. Понимаешь, будто и ты вдруг лишился имени, стал никем… И у меня просто сердце разбилось вдребезги, можно так сказать? И мне потребовалось очень много времени, прежде чем я осмелилась снова прийти к вам…

– Почти год.

– Да я сколько раз пыталась, но…

Она отвернулась, она плакала:

– Нет, я все еще не могу этого вынести, это невозможно – любить номер… Невозможно, Пьер, когда тебе четырнадцать лет и даже когда тебе восемнадцать…

– Почему именно сегодня ты…

– Не знаю. Нет, знаю. Я влюблена, ну, так, совсем немножко, честное слово, немножко – в одного парня. И знаешь, это, оказывается, совсем не смешно, когда тебя вдруг перестают «любить» из-за того, что надо слушаться родителей, и еще из-за того, что у тебя нет приданого.

– Господи, Элоиза! Такого теперь не бывает!

– Думаешь? Еще как бывает. Люди довольно быстро забывают свои решения – примерно так же, как и ужасы, пережитые ими во времена пресловутой классовой борьбы, которая нынче не имеет никакого смысла, да и причин для нее нет. Да? И классы отныне сблизились, так? Ага, сблизились, но не смешались! А эти типы, ко всему, еще и антисемиты. В общем, я послала его, моего мальчика, куда подальше, но жить от этого приятнее не стало. – Элоиза улыбнулась: – Слушай, давай расстанемся, зачем дожидаться, пока папа, с присущим ему тактом, заорет: «А чем эта сладкая парочка там занимается?!»

Они расхохотались – преувеличенно громко. Какая она стала красивая, Элоиза, как она хороша в этом белом платье, уже чуть-чуть измятом… Она прошептала:

– Забудь! Как говорит Дядюшка Кюре, жизнь слишком коротка, и не стоит разбазаривать ее на то, чтобы ворошить старье!

Элоиза с мамой мыли посуду. Папа, как следует набравшийся марочного «бордо», похрапывал под липой. Дедуля курил трубку, гуляя вдоль кустов жимолости. Он смотрел, как бегает туда-сюда внучка, сквозь прозрачную тюлевую антимоскитную занавеску было хорошо ее видно. С недавнего времени он почти постоянно наблюдал за ней – знал, что недолго ему осталось ею любоваться.

Как она выросла, стала совсем взрослой… На руке Элоизы сверкает кольцо Полины… Почему одни умирают в двадцать лет, а другие так поздно, будто судьба и думать о них забыла?

Бабуля Камилла заснула.

Что до Ритона, то он вытащил свою «финансовую тетрадь» – тоже, придумал название! Хотя… Он записывал туда котировки, биржевые курсы, обменные… Ритон хотел стать валютным брокером, зашибать большие деньга. В семейке Дестардов не принято хорошо зарабатывать, и это было ему не по вкусу. Как можно не думать о деньгах в наше-то время? Папа, правда, думал, только… Но, может быть, он будет более ловким и хитрым, чем папа?

Интересно, что крутилось в голове у Пьера на обратном пути? Элоиза вздохнула.

Мама улыбнулась:

– Решилась?

– Да. Пусть лучше знает.

– Но, детка, он ведь все давно понял…

– Конечно, понял. Но некоторые вещи лучше обозначить словами, разве нет? Только вот не знаю, дает ли это настоящее избавление. Да ладно!

Они молча продолжали уборку. И вдруг Элоиза разрыдалась, бросилась к матери, прижалась к ней:

– Какая она жестокая, эта жизнь, мам, какая жестокая!

Так что ж, спите спокойно, счастливые люди, все хорошо, все хорошо в этом лучшем из миров…

12
Оплеуха и подушка

Элоиза склонилась к уху соседки по парте:

– Джо!

– Чего тебе?

– Твои предки часто ссорятся?

Джо пожала плечами – она так же скептична, как все остальные…

Но как было ждать ответа? Вместо Джо откликнулась – да еще так, будто гром прогрохотал, – преподавательница французского:

– Элоиза, прошу вас не беспокоить своих товарищей, у нас сейчас контрольная работа, вы не забыли, дорогая?..

Мадемуазель Опино – красненькое райское яблочко на белой колбаске-шее (ноги-то у нее не колбаски – колбасищи!) – ограничивалась замечанием там, где другие стали бы придумывать наказание. Славная, в сущности, тетка, старомодная такая, но она и сама признает, что ошиблась веком при рождении. Впрочем, невозможно, чтобы все вокруг были современными!

«Четвертная» катилась себе дальше ни шатко ни валко. Элоиза, поставив последнюю точку, томилась скукой:

– Господи, как же еще долго до звонка-то!

Джо, высунув кончик языка, старательно нанизывала строчки.

– Слушай, а лосось, он в середине с двумя «с» или с одним? – вдруг прошептала она.

– Смотря какой: с тремя – если в масле, с четырьмя – если в уксусе!

– Идиотка! – Джо тихонько захихикала.

А Элоиза, покрутив пальцем у виска, вполголоса пропела: «Как живете, лососи? Ничего себе, мерси…»

Тут Джо не выдержала и фыркнула на весь класс.

Опино погрозила пальцем:

– Девушки, я сейчас рассержусь!

Время текло невыносимо медленно. Большая синяя муха влетела в открытую форточку и с жужжанием стала биться о стекло. Все-таки в апреле уже здорово пахнет весной. На самом деле лучше подумать о наступающих каникулах, чем об этой «четвертной», которая никак не закончится…

Звонок! Прямо скажем, не торопились его дать… Опино собрала листочки с контрольной:

– Результаты после Пасхи, барышни. Советую вам позаниматься языком во время каникул – некоторым в конце учебного года получать аттестат… – И так далее и тому подобное… Класс опустел, а она все еще что-то бормотала.

Бетонная лестница с грохотом завибрировала – не хуже взбесившейся центрифуги маминой стиральной машины, когда она в прошлом году оторвалась (центрифуга, а не мама!). И потом сама по себе кружилась по комнате, и ей (маме, а не центрифуге!) пришлось вскочить на табуретку: а вдруг нападет… Нет, наверное, Опино права, надо все-таки разобраться с этими местоимениями, куда и как их ставить, личные они или какие там…

В коридоре Джо принялась размышлять вслух:

– Ох, несчастная я, несчастная, опять получу кол, не иначе! Ненавижу сочинения на заданную тему!

– Но была же свободная тема.

– А мне по ней нечего было сказать!

«Господи, до чего ж глупа эта Джо, – думала Элоиза. – Только она и способна выбрать то, что ненавидит. Тоже мне мазохистка!» Что-то неясное вертелось у нее в голове… Вспомнила!

– Ты же не ответила мне, твои родители часто ругаются?

– В данный момент вообще не разговаривают друг с другом.

– Давно?

– Полгода. Папаша явился с административного совета с помадой на носовом платке, ну, и мама с тех пор даже слушать его не желает.

Сдохнешь с ними со смеху: интересно, они знают, что бывают бумажные платки? С высоты своих пятнадцати лет Элоиза рассуждала так: предков не переменишь, слишком уж они стары! Она молча шла рядом с Джо.

– А ты чего спросила-то?

– Да потому, что вчера разразилась душераздирающая сцена… Папа вернулся домой черт-те как поздно, ну, они и разорались у себя в спальне. Даже Ритона разбудили, а его пушками не разбудишь, особенно в три утра!

– И что?

– Папа говорит, отмечал с друзьями отъезд в Штаты «лучшего из нас»… Ох, всегда уезжают лучшие, и так они часто уезжают, с ума сойти, и каждый раз это надо отметить, сама понимаешь. Вот только папочка, наотмечавшись, становится…

– Моя мать говорит – «предприимчивым».

Когда знаешь, что твой-то отец предприимчив только насчет поспать после обеда, грех не подумать, что мама могла бы этим воспользоваться… Ну, да ладно, не Элоизино это дело!

– Толком и не знаю, что там случилось, но она орала, он тоже. А потом… Мне кажется, он отвесил ей оплеуху.

– Ты что?!

– Ну да. И у меня ощущение, что даром ему это не пройдет – не такой она человек.

Элоизе все это ужасно неприятно. Предполагалось, что назавтра семейство должно отправиться в Параис, и, чтобы не попасть в пробку, следовало выехать пораньше. Теоретически. А на практике все будет как всегда. И останется только придерживать язык, две недели терпя Камиллу.

Дома – чемоданы и мама на тропе войны. Это не совсем метафора, если говорить о маме. Прическа испорчена, новое платье тоже, ручка от чудесной кожаной сумочки оторвалась, мама бушует. По поводу машины, которая, чтоб ее, не заводится, и «твоего папочки», у которого мозги не в порядке. Решил, что машина нуждается в осмотре, в последний момент, конечно, чего еще от него ждать!

Ритон забился в уголок, должно быть, уже получил свое. Он тихонько сидит на чемодане, ждет. Даже никакого недовольства не проявляет – чудо из чудес. Оплеуха сделала свое дело.

Папа вернулся наконец:

– Машина еще не готова! – и умчался со скоростью света, потому что: – Да-да, я надеюсь успеть.

– Надейся-надейся, ты всегда гоняешься за призраками, горбатого могила исправит! – Мама мечет громы и молнии. Должно быть, они всерьез поссорились, потому как обычно она только в самом крайнем случае отвечает подобным образом.

К тому же, Элоиза заметила, что родители даже и не посмотрели друг на друга, ну, даже краешком глаза не взглянули, просто как будто нет его для нее, а ее – для него.

Мама, скрипнув зубами, отправилась в спальню, подальше от детских ушей, сняла телефонную трубку, сказала в нее что-то коротко и сухо, после чего бросила на рычаг так, будто трубка была чугунной сковородкой, а рычаг – папашиной головой. Вернулась к детям, велела Элоизе взять один чемодан, сама взяла другой, самый большой, помогла Ритону надеть на спину рюкзак. Тот не протестовал, чувствовал, что не время – себе дороже обойдется.

– Поехали.

– Куда? – тут Ритон решился подать голос, интересно же.

– На вокзал. Элоиза Дестрад, тебе придется проследить за братом, а ты, Анри… (Ай-ай-ай, дело плохо! Когда тебя называют полным именем, драки не миновать!)… сделай милость, слушайся сестру. Я позвонила Дедуле, он встретит вас в Параисе на машине – из-за багажа. Пошевеливайтесь! И без разговоров, пожалуйста!

В поезде Элоизе пришлось применить все известные ей приемы обольщения, чтобы проводник нашел для них два места рядом. «Я понимаю, что, поскольку билеты куплены в последнюю минуту, это непростая задача, месье, но (тут с придыханием и прикрывая ладошкой жалобную улыбку) если его оставить без присмотра, он, знаете, такого натворить может, ну, просто хоть святых выноси!»

– Ох, спасибо, – проворчал Ритон, устроившись на сиденье, – наслу-ушался я с утра! Если еще и ты к ним присоединишься, мне – хоть застрелись!

Элоиза приласкала брата:

– С меня причитается.

– Не знаешь, чего это они? Что их за муха укусила, наших предков?

– Папа дал маме по физиономии.

– Нет! – Возмущению Ритона не было границ: – мужчина не имеет права бить женщину!

– Откуда тебе-то известно это правило?

– От Дедули. Сама знаешь, когда Камилла его доводит, если б он не сдерживался… Конечно, он клянет ее почем зря, даже и руку уже приподнимает, но… Нет, я не понимаю, как папа мог! Нализался, что ли? Так это не оправдание!

Элоиза пожала плечами. То, что маме досталось, может, заставит ее оценить силу папашиной лапищи! У Элоизиного отца тяжелая рука, дочь хорошо знает это по себе, ну так почему бы его жене для разнообразия тоже не испытать на себе ее тяжесть? Впрочем, «нейтралитет» Элоизы по отношению к побоям так и так долго не продлился бы. «На днях, – думала она, – я заставлю тебя полетать по воздуху!» Элоиза уже год как тренировалась на татами и сейчас лелеяла небесную мечту о том, как в ответ на очередной «воспитательный момент» перебросит-таки папочку через бедро, и тогда он наконец узнает, почем фунт лиха…

Ритон задремал, как всегда в поезде, и, лежащий головой на руке Элоизы, был похож на ангелочка. Проводник, проходя мимо, улыбнулся:

– Эк ты меня провела!

– Ничего подобного! Его не всегда усыпишь!

– Врунья, – щекотно выдохнул Ритон прямо в сгиб ее локтя… И они немножко похихикали, прежде чем оба провалились в сон.

Когда проводник появился снова, он минутку постоял, глядя на них, а потом подмигнул даме, которая тоже с умилением смотрела на две детские головки, прижавшиеся одна к другой – кудрявую и подстриженную ежиком.

– Какие милые ребятишки, да? Не часто увидишь таких дружных детей!

На вокзале Дедуля поинтересовался:

– А разве вы не должны были приехать на машине?

– Сломалась. Знаешь, две шины лопнули, приводной ремень – в клочья, «дворники» не работают, а мотор барахлит…

Дедуля чуть не умер со смеху:

– И все в предпоследний день, конечно!

– Конечно.

Все трое прыснули. Отношения Андре с семейным драндулетом всегда были поводом для насмешек в Параисе. Он покупал машины только «по случаю», подержанные, и почти всегда это оказывались безнадежные развалюхи. У «четыреста третьего» от того времени, когда он родился на свет, остались только «дворники», да и те дохлые. А «пежо» в семнадцатилетнем возрасте, подлатанный везде, где можно и где нельзя, наоборот, стал как новенький. В довершение всего, прежде чем сбыть машину за гроши, папа наверняка ее еще и перекрасит! Что поделаешь, жизнь есть жизнь!

Элоиза категорично заявила, что лично у нее будут только классные машины. Ритон пожал плечами:

– Да ты же вообще любишь только лошадей!

– Много ты их видел в городе, олух этакий?

– А как в школе-то у тебя дела? – прервал бессмысленный спор Дедуля. – Что там новенького?

– Все в порядке. Нигде не провалилась, а по французскому, латыни и греческому вообще первая… Что же до остального… Ну, так лавры по математике пускай останутся Ритону.

Однако они приехали сюда не для того, чтобы развлекаться. Элоиза мигом переобулась в старые эспадрильи и натянула полотняное платье, которое теперь немилосердно жало в груди и в плечах.

– Надо же, как оно тебе задницу подчеркивает, – с удовольствием заметил Дедуля, оглядев ее, – вот и хорошо, по крайней мере, сразу видно, что ты не похожа на свою бабку.

Бабуля Камилла, пропустив мимо ушей комментарии мужа, привела тысячу доводов в пользу того, что такое платье должно было прослужить, как минимум, еще одно лето.

– А посмотреть на эту малышку, так ей каждые полгода надо новое!

Ритон прошептал сестре на ухо:

– Какое счастье, что твои хахали любят комбинезончики!

А в другое ухо – Дедуля, который окунулся в прошлое:

– Помнишь некую блузку из органди?

Элоиза ему нежно улыбнулась: он-то обо всем подумает вовремя! Она глубоко вздохнула, и… пуговицы от корсажа платья разлетелись во все стороны.

– Хоть бы прикрылась! – возмутилась Камилла, пытаясь стянуть грязными пальцами платье на груди внучки и, как обычно, воздев глаза к небу. – Господи, у этого ребенка ни стыда ни совести!

Элоиза ликовала: она уже присмотрела один шикарный комбинезончик в магазине, который раньше назывался «Французские принцессы», и эта одежка не только классно выглядит, но и вполне соответствует новому имени лавочки: «Memory Blues»… [17]17
  В стиле блюза (англ.).


[Закрыть]

На следующее утро приехала мама. Одна – машина все еще в ремонте. А через день прибыл папа, с ног до головы в смазке. Пришлось по дороге менять масляный фильтр, конечно, ему еще когда предлагали новый поставить, но он отказывался: «Делать нечего, обойдусь», и вот теперь… Первая попытка не увенчалась успехом, вторая увенчалась, но он поскользнулся в луже машинного масла и грохнулся туда. В общем, желание сэкономить на фильтре на этот раз стоило ему пары новых штанов и крапивницы!

С мамой они старались избегать друг друга – вплоть до постели. Мама ночевала в беседке Элоизы, а девочку поместили в одну комнату с братом, что дико возмутило Камиллу. Бабка принялась проклинать всех направо и налево и орать:

– Я надеюсь, ты, по крайней мере, не делишь с ним кровать? А вы – что вы такое сделали с моим сыном, раз он отказывается даже и спать с вами?

Никто из тех, к кому она обращалась с вопросами, не отвечал на них.

В верхнем саду Дедуля, перекапывая грядки для салата, ворчал на сына:

– Говори, что ты там еще натворил на этот раз?

Объяснения папы были путаными и бессвязными, естественно, он-то «проявил себя более чем благородно», но аргументы его колебались от «ни в чем я не виноват» до «имею же я право пропустить стаканчик с коллегами, в конце-то концов…». Конечно, он ни слова не сказал о пощечине, бормоча, что Элен, мол, все больше и больше… все меньше и меньше… Дедуле надоело:

– Может, скажешь правду раз в жизни? Все равно врать толком не умеешь!

Внезапно до женщин, которые в этот момент лущили фасоль в нижнем саду, донесся взрыв хохота, а вслед за ним – громовой голос Дедули:

– Ну, какое же чудо наша Элен! Бедный мой сынок, ты глуп как пробка, да какое там, в сто раз глупее! Тебе еще повезло, и тебе оставалось только… – Дальнейшее утонуло в смехе и кашле.

Маму, которая с трудом сдерживала улыбку, Камилла смерила с головы до ног угрожающим взглядом: «Он всегда на вашей стороне!» Элоиза с Ритоном смотрели на мать и бабушку, как на игроков в теннис: удар справа – удар слева, но сколько ни ждали объяснения, не дождались.

Когда брат и сестра укладывались спать, Ритон излупил кулаками подушку:

– Всегда одно и то же, нас здесь просто держат за идиотов! Ты-то понимаешь хоть что-нибудь?

Назавтра, прогуливаясь с Дедулей по берегу пруда, Элоиза потребовала:

– Давай рассказывай!

Дедуля буркнул:

– Это их дело!

Но Элоиза настаивала:

– Давай-давай! Ну, чего заставляешь себя упрашивать, самому же до смерти хочется поделиться!

И Дедуля, между приступами смеха, попытался описать внучке, какая физиономия стала у ее папаши, когда обнаружил на коврике – выложенные так, чтобы это было видно всем, кто живет в доме, – подушку, туфли, зубную щетку, дорожную сумку с чистой сорочкой и трусами и записочку, в которой было сказано: «Спи, где тебе вздумается, раз ты знаешь, куда тебе идти, а лично я иду на вокзал. Не ищи ключи, твои – в моей сумке. Если решишься начать сначала, я тебя не только убью, но и поменяю замок».

Папа «отправился в Каноссу» за два дня до конца школьных каникул. Вся семья ясно слышала шепот перед закрытой дверью, а потом и ослиный рев: «Элен, да я же тебе клянусь!»

Потом дверь распахнулась, и тогда уже стало видно, как мама от смеха хватается за бока: «Да замолчи же, детей разбудишь!»

Папа, прижав к животу подушку раздора, проследовал в спальню, закрыл за собой дверь, и воцарилось молчание, прерываемое иногда звуками, обычно сопровождающими примирение родителей.

Ритон, у которого застыли ноги, пока он, весь изогнувшись на подоконнике, пытался что-нибудь еще расслышать, засунул их, чтобы согреть, за спину сестры:

– Как ты думаешь, мы станем такими же дураками, когда вырастем?

Элоиза спала.

«Эту и атомной бомбой не разбудишь, – погружаясь в сладкую дрему, сказал себе Ритон и представил вполне приятную для ума и сердца картинку: папа, без штанов, в одной рубахе, прикрываясь подушкой, горячо шепчет: „Элен, я никогда-никогда больше такого себе не позволю!“ И его прямо так и распирает от счастья… – Да уж, в нашей семейке, даже если кто-то когда-то что-то себе и позволит, по крайней мере, это забавно!»