332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Кристиана Барош » Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении » Текст книги (страница 22)
Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении
  • Текст добавлен: 20 сентября 2016, 18:20

Текст книги "Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении"


Автор книги: Кристиана Барош






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 22 страниц)

Все-таки это странно, в кого он такой? Ни жены, ни детей. Он словно поплавок, пляшущий на грани между ночью и днем. Одна из внучек Ритона прозвала его «дядюшка-какого-черта». Пока что «поплавок» выпускает в свет странные романы, которые с редкой силой кричат о конце иллюзий. Он имеет успех, и это ему не нравится.

Мой мальчик не шлет мне писем, вздыхает Элоиза, почти никогда не приезжает в Параис.

Он звонит всегда с наступлением ночи и шепчет на ухо матери, что люди – это скольжение ласточек по беспамятной Вселенной. Элоиза не знает, его ли это слова или Сиффра, и потом, так много несчастных людей вроде него, причем их становится все больше.

Понемногу она засыпает под пение туманностей, концерт, устроенный для нее сыном, шепот Жюльена стихает, когда ласковые слова Элоизы буква за буквой истощаются, погружаются в дрему, и он вешает трубку. Может быть, он тоже засыпает? Они никогда его толком не… но разве она так уж хорошо понимала тех двоих? И всех остальных родственников? Она часто говорит себе, что Жюльен родился от той темной стороны, которую Ганс никогда не приоткрывал даже перед ней, той, где все никак не найдут покоя его отец и мать, смешанные с пеплом Аушвица. Вот что досталось в наследство бедняжке Жюльену, а ведь когда-то… да, когда-то он был таким спокойным, таким веселым ребенком. До того как начал задавать жизни вопросы без ответов, а так, к сожалению, поступают все. Я даже не уверена, что ему знакомы маленькие радости тела, которые так помогают, о, шлюха Манон! Ну, да вот так оно вышло…

Дождь утих, но это ненадолго, небо слишком низко нависло, и потом, воздух влажный, как в грозовые дни. Недостает только грома и молний, как во времена Дедули, когда Элоиза устраивала себе палатку, набросив старый ковер из коровьей шкуры на две метлы. Обращаясь к небу, она орала: «Пусть льет вовсю!», она чихала от пыли, сыпавшейся с ее крыши: «Я у себя в доме», – объясняла она деду, кричавшему, чтобы она вылезала оттуда. Это было время маленького невесомого счастья…

Она внезапно рассмеялась, вспомнив, как однажды замахнулась на грозовое небо, потрясая старой Дедулиной саблей. Она только что прочла «Плавучий город» Жюля Верна, там во время дуэли на палубе корабля, где хороший сражался с плохим, огонь Юпитера помог склонить случай на правильную сторону, испепелив злодея, который покусился на честь дамы! По этому случаю Элоизу нещадно выпороли, а потом старик хохотал как ненормальный, с чего ей вздумалось задирать небо? «Но, Дедуля, – чтобы посмотреть, что будет!» В конце концов, она и всю жизнь прожила ради этого…

Жаба медленно выбирается из ямы с водомерами, невозмутимо шествует к камням, прочерчивающим дорожку на гравии двора, разбросанным от ворот до стены, по которой карабкается жимолость. Ей очень нравится это место. Как только после дождя чуть пригреет солнышко, тысячи мошек, рождаясь, казалось, прямо из радуги, начинают виться у самой земли. Жаба заглатывает их с влажным причмокиваньем, назойливым, как звук капель, падающих из крана. Элоиза всегда видела эту тварь на одном и том же месте, между ямой и садом; жаба не обращала ни малейшего внимания ни на собаку, ни на сорок, ни даже на кошку, которая старательно ее обходила, морща нос. Интересно, она так же стара, как сама Элоиза? Возможно.

Снова зашелестел дождь, и жаба вернулась в свое укрытие. Над изгородью вовсю разоряется трясогузка, явно злится, должно быть, кошка ее спугнула. В луже плещется дрозд, а дождь тем временем становится сильнее, капли подпрыгивают, по воде расходятся широкие крути. Элоиза прислушивается к этому глухому пению, рокочущему, когда к дождю примешивается ветер, ей нравится его слушать, но на голову все чаще начинает капать вода. Элоиза позволяет струйкам стекать ей в рот – нет ни малейшего желания выпрастывать руки из-под шубы, чтобы вытереться. И все же надо бы уйти под крышу. Хотя лучше бы это не кончалось. «Наберись терпения, девочка моя, скоро тебя заберут, как убирали шезлонги во времена… тех, других, которых больше нет. Когда Дедуля развешивал садовую мебель по стенам мастерской, это означало, что лето кончилось. Она тоже близится к концу, вот она, зима твоих дней, Элоиза».

Ганс тоже, как и она, любил дождь.

– Помнишь, любимый, когда нас накрыло грозой на берегу Дулуары, как все гремело, в точности, как медные тарелки…

Лошадей они оставили посреди дамбы, и те разбрелись в зарослях тамариска, а сами побежали укрыться в полуразвалившейся хижине. Ливень оглушительно барабанил по железной крыше, еще больше отгораживая их от мира. Они сидели там, молча прижавшись друг к другу, словно два птенца, наслаждаясь этой вагнеровской музыкой и глядя на то, как вода размывает земляные насыпи. В тот день Элоиза почувствовала, с чем, с какими… первичными – точное ли это слово? – ритмами она дышит в лад. Это была партитура воды, не то же самое, что океанская симфония для Ганса, но главная для нее. Она поделилась с ним своим удивлением и даже презрением к тем, кто плавал, закрывая глаза и чувствуя в сердце страх перед темнотой глубин.

– Знаешь, однажды я спросила об этом у папы, хотя не сомневалась в ответе, все было известно заранее. – Разумеется, ответом было молчание и злобный, быстро уклонившийся взгляд. Она спрашивала и других, наверное, тоже отцов! С тем же результатом. Психоанализ на этих отказах и наживается. – Как ты думаешь, это и есть подавленное желание?

Ганс-то шел вперед с открытыми глазами.

– Ганс, Боже мой, почему ты умер, а меня с собой не взял? И в этот раз тоже…

Это не было эгоизмом. Элоиза всегда знала, что страсть мужа к океану была всепоглощающей, она затмевала все остальное. В крайнем случае, Ганс мог обойтись без Элоизы, да ведь именно это и произошло здесь, в Параисе, когда после падения и перелома костей таза он узнал, что теперь не сможет ходить без костылей. Значит, конец кораблям, рассветам под парусом, долгим грезам с попутным ветром? Ганс позволил мысли о смерти себя высосать, и ничто его не удержало. Старость – это еще и бесповоротное нарастание безразличия ко всему, что не ты… оно вымораживает сердце одновременно с тем, как возраст сковывает остальное.

Невесело это. «Вот и я стою на том же склоне, – думает Элоиза, – и сама это чувствую. Я уже могу обходиться без других и вместо этого смотреть на льющуюся воду, я могу обойтись без того, чтобы видеть Жюльена, слышать Эмили, дождаться тех, кто вскоре придет… ты довольствуешься малым, девочка моя, это нормально для твоего возраста».

Но что-то в ней восстает, какого черта, вот это и есть эгоизм! Она молча размышляет, трезво, без иллюзий осознает: «Моя жизнь прошла, только и всего. И ничего больше. Будущее, о, великие боги, будущее… оно может принести мне лишь угасающие желания, животные удовольствия. Это противно, более того – омерзительно».

Элоиза ненадолго уснула. Во второй половине дня с ней такое случается все чаще. Это она-то, которой шесть часов беспробудного сна давали силы на целый день. «Да что это такое творится?! – заорала бы Розали. – Угасаешь понемногу, милая моя, что ж тут поделаешь!»

Ах, как же сегодня ее недостает… не меньше, чем других.

Я так привыкла слышать, как она отчитывает нас, тормошит, ворчит, если мы кажемся ей вялыми: «Перезрелая картошка, вот что вы такое все сегодня!» Розали, которая однажды утром зашаталась и вскрикнула: «Дело плохо! – А потом позвонила из соседнего дома и настойчиво попросила: – Элоиза, давай-ка приходи!» Элоиза тут же примчалась и перепугалась при виде Розали, под загаром побледневшей как полотно и ухватившейся за спинку стула. И тут не удержавшись, толстуха повалилась ей на руки и рухнула, увлекая Элоизу с собой.

Элоиза хотела вызвать врача, «скорую помощь», пожарных, весь свет сюда созвать, но Розали остановила ее еще достаточно твердой рукой: «Нет, останься со мной, на этот раз все кончено». Потому что год назад уже прозвонил первый звоночек: гипертонический криз и лопнувший в голове сосуд. Врач, который со всеми был на «ты», потому что всех знал еще с начальной школы, строго сказал, что Розали должна не только похудеть, но и успокоиться: «Припадки гнева, детка, очень вредны в твоем состоянии!» Розали похудела, совсем немножко, а потом снова начала орать и хохотать, сразу после того, как отступил, словно убывающая вода, паралич. «Еще чего, – заявила Розали, – буду я себя насиловать ради того, чтобы протянуть подольше! Я и без того достаточно пожила!»

Вот до этого и дошло. Розали, на этот раз тихонько, попросила: «Можешь меня поднять, детка? Если уж я должна подохнуть, то хорошо бы это сделать хотя бы не на кухонном полу!»

Элоиза созвала всех. Сначала на помощь примчался? Жюльен, за ним – Ганс, потом девочки. Поднимая толстуху, они все ревели белугами, и Розали проорала свою последнюю просьбу: «Да поставьте же меня на ноги, черт возьми! Живее, маленькие мои, скулить будете потом! А ты, Жюльен, не стой бревном, не такой уж ты нескладный!»

Уцепившись за них, опираясь на все те руки, которые она столько раз мыла, Розали со стоном взгромоздилась на кресло, а потом, поглядев на Элоизу, внезапно прошептала нежнейшим голосом: «Я так счастлива, что все вы здесь, мне не хотелось бы умереть совсем одной в своем углу, как сироте какой!»

А потом сразу обмякла, пробормотав несколько слов, которые одна только Элоиза и услышала: «Ну вот, наконец!» Теперь надо было известить ее детей, и это оказалось не таким уж легким делом: попробуй разыщи их, если они, по примеру многих других, как говорится, решили попытать счастья в чужих краях: кто перебрался в город, а кто и за границу уехал. Да, всегда одно и то же, деревни пустеют… Мама Элен тоже умерла в одиночестве.

Элоиза всхлипывает:

– Ганс, я что-то сейчас без конца перебираю воспоминания о том, кто как уходил, это ведь знак, правда? – Она старательно выговаривает слова в свой платок: в последнее время ее милый был туговат на ухо! – Да, Ганс, знаешь, хватите меня, я устала. Пора бы уже.

Медленно опускается ночь. С неба все еще накрапывает, теперь это мелкий, тепленький дождик, в самый раз для полей. Элоиза слегка пошевелилась в своем кресле, все тело затекло:

– Похоже, про меня забыли. Ну да, конечно, у Шарлотты сегодня выходной, а та, другая, вялая толстуха, никак не могу запомнить ее имя, наверное, запамятовала, что ей поручили. А, да, Флорамена, сиделка. «Ну и имечко, – наверняка сказала бы Розали, – хотела бы я знать, о чем только думали ее родители?» Ну ладно, я и сама справлюсь! – Элоиза распрямляется, чувствуя, как ноет спина, подхватывает палку, роняет изъеденную молью, но все еще, несмотря на многочисленные дыры, теплую шубу (ничего, завтра кто-нибудь подберет), мелкими шажками направляется к дому. Нелегкое это дело – открыть дверь и нашарить выключатель, когда у тебя всего одна рука свободна. Вот и готово.

– Господи, до чего же сегодня холодный вечер. Это я простыла или дом выстудился?

Придерживаясь за стены, она пробирается в большую комнату.

Слишком долго сидела, колени не разгибаются, надо было раньше пошевелиться. Черт возьми, который же теперь час?

Хорошо еще, что у нее есть эта совсем новенькая штука, которую присоветовал массажист – кресло, которое подталкивает тебя под зад, когда ты с него встаешь. Эх, было бы у них такое для Розали, в тот самый день. Уж очень она была неподъемная, наша обожаемая толстуха! Нет, прогресс точно не остановишь, до чего же удобная вещь!

Ну вот, дело сделано, Элоиза уселась. Похоже, отопление не работает, потому что холод так и пробирает насквозь, она совсем замерзла. Часы показывают без чего-то там семь. Уже? А ей ни есть, ни пить совсем не хочется. Хорошо бы только огонь горел в камине, но что поделаешь, в другой раз!

Если Флорамена и впрямь о ней забыла, она всю ночь проведет в этом кресле, нет у нее сил в одиночку добираться до постели. «В наши дни обслуживания не дождешься», – сказала бы уксусно-кислая Камилла. Ох, как холодно! На самом-то деле надо было подобрать шубу, а может, она все-таки простыла там, под навесом. Надо же, прямо всю трясет.

Элоиза ковыляет в потемках, кутаясь в шаль, дрожит от озноба. Свет падает только из кухонной двери, через которую она вошла. Это неважно, она любит, когда темно, а дом она знает наизусть, все его углы и закоулки, ничего плохого оттуда не выползет. И все же на очень короткий миг она испугалась: кто они, все эти люди, сидящие вокруг большого стола? Ох Господи, она совсем закоченела!

Да ведь все они здесь – мама, Дедуля, Розали (только бы не Камилла!), вот и Ганс тянет к ней руки: «Иди сюда, красавица моя, только тебя и ждем!»

Она закрывает глаза, плачет:

– Ну вот, совсем спятила! – Смотрит снова: – Ну конечно, я не в своем уме. Позади них Жюли, и Эглантина, и все Дестрады…

И вдруг у нее в животе прорвало плотину, вспыхнувшая боль затопила ее всю.

Ох, как больно, как будто внутри обожгло кипятком, как будто там что-то разорвалось. Вот это и есть смерть? Этот вихрь, это кружение, этот водоворот, поглотивший каштан с Виноградного Хутора, когда-то давно… это стремительное течение, неудержимо влекущее тебя к другому берегу?

Ей кажется, будто она опрокидывается, медленно клонится, но ведь она сидит, правда? Она ведь не упадет? Боль утихла, и теперь у нее внутри пробивается ручеек, поток, река, вода прибывает, океанские волны разбиваются об ее старое сердце. Тени вокруг стола исчезли. Ничего страшного, она уже в пути, она бежит к ним: «Я еще могу бегать, как хорошо!»

Ей почти не больно, только становится все холоднее. Наплывает какая-то картина…

– КТО открыл затворы моей жизни?

Она держится за подлокотники, впивается ногтями в ткань обивки, она не хочет, чтобы ее нашли валяющейся на земле, как собака. И только бы не описаться! Бьют часы. Она усмехается: «Твой час пробил, Элоиза Дестрад».

И ночь обступает ее, и во тьме вспыхивает последнее воспоминание: «Она прожила свой век, Мирто, юная дева из Таранто». Элоиза улыбается: память детства, о, моя память…

Об авторе

Кристиана Барош, известная французская писательница, лауреат Гонкуровской премии, родилась в Париже в 1935 году. Училась на факультете естественных наук и в течение пятнадцати лет совмещала литературную деятельность с научной работой в области генетики. Выступала и как литературный критик. Первый сборник ее новелл вышел в 1975 году и был удостоен литературной премии. С тех пор вышло два десятка ее книг. Кристиана Барош входит в состав нескольких жюри, присуждающих престижные литературные премии.

В этой книге впервые представлена на русском языке дилогия: «Маленькие радости Элоизы» и «Маленький трактат о дурном поведении», второй роман был удостоен литературной премии Анны де Ноайль. Повествование охватывает всю жизнь главной героини, Элоизы Дестрад – от первого дня до последнего вздоха. Автор с юмором и нежностью рассказывает историю женской судьбы, в которой, как и в любой другой, есть любовь и страдания, радости и потери.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю