Текст книги "Маленькие радости Элоизы. Маленький трактат о дурном поведении"

Автор книги: Кристиана Барош

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 22 страниц)

10
Элоиза и прошлое

Бабуля Камилла в больнице. Не хворает – слишком уж это было бы хорошо, просто навещает свою подружку Магделену, которая сказала, когда ее загружали в машину «скорой помощи»: «Я сама проинфицировала свой панариций!» Надо же, слово изобрела – ни в одном словаре не найдешь… Она, чертова старая дева, в придачу к колу за знание языка ничего лучше, чем это воспаление пальца – ногтоеда называется! – не заслужила. От температуры у нее попросту крыша поехала, и надо было срочно лечить уже весь организм пенициллином, стрептомицином или еще какими-то новомодными средствами, каких в аптеке и не купишь. Дедуля был в восторге. Он утверждал, что вместе с гноем из-под ногтя ей надо заодно вычистить его из характера, и возможность лишний раз пощекотать нервы Камилле из-за ее подружки сильно грела ему душу.

А раз уж Камилла оказалась в городе, этой возможностью надо воспользоваться, а как же иначе? Папино скупердяйство все-таки ведь наследственное… Чтобы не платить за номер в отеле, она остановится у кузины Терезы, которую, кстати, не видела уже несколько месяцев, а потому это благотворительное путешествие якобы позволит ей убить двух зайцев! «Раз уж на то пошло…» – любимую фразу мамаша передала сыночку просто один к одному. Доказательство? Пожалуйста: папа с мамой, оказавшись вместе в Италии по случаю какого-то конгресса, решили заодно посмотреть и римские памятники – тоже, сказали, двух зайцев… «Ох уж, эта наследственность, – думает Элоиза, которая недавно познакомилась с зеленым горошком Менделя и с сегрегацией фенотипов, – нет, наследственность это вам не кот чихнул!»

Итак, Элоиза осталась с одним только Дедулей. И как же им хорошо в «заброшенном всеми» Параисе! Можно жить без всякого расписания, без всяких тормозов, никто ничего не станет им диктовать! О, милая свобода! Наконец-то можно просто помолчать рядом…

Они решили не готовить, а есть что под руку попадется. Для начала прикончили кроличий паштет из запасов Камиллы, сопроводив его кучей настоящего салата из эндивия с орешками («настоящего» – потому что орехов в нем было больше, чем цикория), а на закуску опустошили банку консервированной вишни. Дедуля все это еще сдобрил стаканом красного типа «божоле», ну, и совсем уж капелькой коньяка в кофе!

Из-за грозы нельзя было вдоволь нагуляться по берегу пруда, и, для того чтобы утешить Элоизу, Дедуля в конце концов придумал вот что: он достал из своего сундучка два больших альбома с фотографиями. Старые пожелтевшие снимки, покоробившиеся, траченные взглядами и пальцами, листавшими эти альбомы, теребившими воспоминания. Память. Вот главное, для чего служат снимки, потому что насчет того, насколько они удались, лучше помолчать.

Тем не менее, Дедуля классно смотрелся на коне. Вот он Бог знает как давно – в Сомюре, а вот в Малайзии – после колониальных войн…

– Дедуль, а ты какой смазливенький был, оказывается!

Дедуля краснеет и бормочет:

– Да, тут у меня еще есть кое-какие волосы на голове и вообще мне тридцать пять лет. Я только что женился на Камилле. А вот тут – я после крестин Полины, и у меня волос уже почти не осталось. Ой, смотри, Камилла в подвенечном наряде!

– Слушай, а она была недурна собой!

– Уж конечно! С накладными локонами, накладным задом и ватой, набитой в лифчик, – очень хороша! Но так казалось…

– А сколько ей было, когда вы поженились?

– Двадцать восемь лет. Засиделась в девках-то уже, учительницей работала в Брюйере… Мне бы ребятишек порасспрашивать о ней до того, но что ты хочешь: положился на видимость.

– Что значит – «видимость»?

– Понимаешь, ее отец был полковником, ну, я и думал, что он ее вымуштровал.

– А сам-то ты что делал в Малайзии?

– Выращивал гевею.

Они молча рассматривали пейзажи. Дедуля всегда молчал, вспоминая. Иногда, конечно, он что-нибудь говорил, но только Элоизе и только на речке. Подальше от Камиллы, подальше от Андре. А может быть, они уже наслушались Дедулиных историй, и те им надоели? Зато Элоизе не прискучат никогда! Подружкам она соглашается объяснить: Дедуля рассказывает жутко экзотические вещи – например, про танцовщиц с ногтями, покрытыми перламутром, или про сокровища, которые прячут в «жунглях», как говорили эти типы в кино…

Второй альбом был чисто семейный. Бабуля тут уже плоская, как гладильная доска. Или камбала. Вата в лифчике сработала, к чему теперь стараться?

– Она всегда ходила в черном, когда была молодая? Смотри, смотри, даже на крестинах, даже на свадьбах она все равно в черном!

Дедуля вздохнул:

– Твоя бабушка любит только смерть, потому что смерть освобождает от обязательств перед другими, живыми, от заботы о них, и считает, что нечего грустить: освобождаешься ведь от людей, но не от наследства…

– А что она наследовала?

– О-ох! Те еще богатства! Барахло всякое. Видишь ли, твой двоюродный дедушка Андре оказался похитрей ее: он продал доставшуюся ему тогда кучу хлама с чердака, и ему как раз хватило на вставные челюсти для жены. А Камилла до сих пор ждет, пока ее тряпье снова станет ценностью…

Он насмехается: одеяла проела моль, книги рассыпаются в пыль, в мебели полно древоточцев. Незачем и старьевщика звать, ничего за всю эту дрянь не выручишь. Но что ты хочешь – Камилла остается верна себе! На все скупится – даже на счастье!

В словах Дедули чувствуется горечь, он вспоминает о чем-то, о чем не хочет говорить. Наверное, Камилла не очень-то баловала его радостями, да и кого, чем и когда она баловала? Собака на сене: ни себе, ни ему. Конечно, у нее рыбий темперамент, но все-таки…

– Дедуль, а у тебя были возлюбленные?

У тринадцатилетней (ну, почти) Элоизы было уже двое возлюбленных. Они осыпали ее конфетами, которые она выбрасывала: «Господи, да сколько же можно говорить людям, что я терпеть не могу сладкого!» – и мокрыми поцелуями, так что приходилось вытираться. Филиппу неплохо бы высморкаться, а Кристиану – перестать лопать лакричник, у него черные слюни – фу, отвратительно!

Элоиза интересовалась всем, что связано с любовью, и старалась не упустить возможность расспросить родителей, хотя, думала она, если поглядеть на них, сразу видно: любовь – пустое дело! И потом, Камилла как-то выложила ей, будто все, что мужчина делает с женщиной, – сплошная грязь. Нет, она не может такому поверить. Надо получше узнать все-таки. А как? Просто, не дожидаясь удобного случая, взять да и спросить в открытую? Непросто… А набираясь знаний где-то на стороне, как-то по касательной проходишь. Ну, что выяснишь окольными путями…

Но все-таки решилась спросить.

Мама пробурчала с каким-то кисло-сладким видом:

– Была ли влюблена? Была, и что? – Совершенно очевидно, что это происходило в прошлом веке!

Папа пожал плечами. Элоиза вообще сомневается в том, что сегодня он стал бы жениться на женщине – предпочел бы просто купить стиральную, посудомоечную машину, пылесос и микроволновку. Правда, детей пока не продают в разобранном виде или сублимированных, а он долго провозглашал, что любит детей, но… Это он так думал, пока Элоиза с Ритоном на свет не появились, потому что с тех пор считает совсем иначе: теперь он считает, что дети обходятся слишком дорого.

Что же до Камиллы… она-то выходила замуж, чтобы обручальное кольцо надеть и статус приобрести – сама говорила. Прадедушка, должно быть, обрадовался, когда сбыл ее с рук, просто-таки вздохнул с облегчением. Не было бы соседей, он, может, просто выгнал бы ее на улицу, как пообещал сделать папа, если Элоиза принесет ему в подоле, когда будет учиться в Париже. Но тут, ясное дело, папа какой-то несовременный. Элоиза же не дура, она знает, что пилюли выпускают не для собак. Но насчет этого лучше пока помолчать. Подумать только: она была убеждена, что детям надо проклюнуться и разбить скорлупу, чтобы родиться! И это же совсем недавно, буквально вчера было! Да уж, процесс старения неостановим… или процесс эволюции? На выбор.

Элоиза возвращается к своим баранам:

– Дедуль, ну, скажи правду, неужели ты был влюблен в Камиллу?

Он вздыхает:

– Нет, детка, нет. Я был влюблен в одну малавийку, такую маленькую, что она почти умещалась на ладони. Такая нежная, веселая, милая… Просто мечта. Но я хотел детей-французов, понимаешь? И как только вернулся, женился на дочке своего полковника. Это и была Камилла. Познакомились, а через шесть недель и свадьбу сыграли – уж на полтора-то месяца у нее хватило ума сдерживать свой гнусный характер. Зато назавтра после свадьбы… я все понял. Но что я мог сделать, как ты считаешь? Было слишком поздно – твой папа уже сидел у нее в животе. Должен сказать, мы это дело не откладывали в долгий ящик. Но такова уж жизнь, заинька…

Тихий ангел пролетел. Дедуля быстро перелистывал альбом. А тот вдруг сам собой открылся на странице, где была девочка. Полина.

И тут Элоиза увидела себя самое! Не такая высокая, чуть худее, но та же копна волос, то же заостренное лицо, тот же взгляд. Даже пальцы точно такие же – одновременно и сильные, и тонкие. Очарованная, девочка открывала для себя тетку, о которой ей все уши прожужжали: «Хорошая девочка Полина, умница Полина, чудо из чудес Полина…» Вот Полина – еще смеющаяся – в белом платье с воланчиками, тут она пухленькая, а вот, на другом снимке, такая вдруг худая, как будто ее что-то пожирает изнутри, и руки совсем прозрачные. Полина, которая так много обещала…

Дедуля трубно высморкался в платок: «Что тут за пылища!»

Полина давным-давно умерла, но образ ее живет. Элоиза подумала: «Как имя на коре, моя утрата, растет, не заживая, в глубину…». [11]11
  Строки из стихотворения Жерара де Нерваля «Бабушка». Пер. А. Гелескула.


[Закрыть]Вот, заставляют учить стихи в школе, а в один прекрасный день от двух строчек сердце разрывается!

Тем временем дождик кончился, небо очистилось. Дедушка с внучкой отправились назад, по солеросовым лугам, таким привычным в Камарге. Они шли, взявшись за руки, Дедуля молчал…

Но вдруг он заметил, что Элоиза тоже примолкла: идет, уставившись в землю.

– Эй, детка, в чем дело?

– Знаешь, Дедуль, а ведь ты меня любишь только потому, что я похожа на нее.

Она говорила серьезно и печально. Тринадцать (неполных!) лет – еще слишком мало для подобных открытий: любить не так просто, и в людях, которые встречаются на твоем пути, ты стараешься разглядеть других, тех, кого ищет твоя душа…

Дедуля крепко прижал к себе девочку, потом подхватил на руки, подбросил в воздух:

– Дурочка, маленькая дурочка!

У него перехватило дыхание от того, какая реальность вдруг предстала перед его внутренним взором. Живя под одной крышей с Элоизой, он наблюдал один из вариантов будущего своей дочери, которое только смерти удалось опровергнуть. А в глубине души давно уже догадывался, да что там – знал… Полина походила на мать, разве что была не такой язвой. К двадцати годам, задолго до того, как чахотка доела жалкие остатки, – никакой груди, никаких бедер… И Полина точно так же, как мать, без конца подсчитывала монетки, вещички, грехи… И вздыхала, когда отец дарил ей новые чулки: «Папочка, те еще вполне хорошие, зачем было так тратиться…» Не надо далеко ходить, чтобы понять пристрастие восьмилетнего Ритона к копилкам и сберегательным кассам!.. О Господи, Господи, да что ж это за бардак-то такой! Он, ничей сын, вдруг понял – в семьдесят лет! – как трудно маленькой девочке осознавать себя внучкой мерзкой старой вороны, ах, чтоб ее!

Нет, Элоиза, а не Полина, и есть его настоящая дочь. У этих девочек нет ничего общего! Элоиза похожа на него.

Ну, и на себя самое, разумеется. Все это он и сказал ей – а она улыбнулась, тихо, нежно. И сжала его руку.

– Очень хорошо, – сказала она, – мне куда больше нравится, если так. Но… – тут она снова замолчала и задумалась.

Когда я полюблю, когда я полюблю всерьез, по-настоящему, на кого будет похож тот, кого я полюблю? На меня? На Дедулю? На папу? Нет, только не на папу. На кого-нибудь, менее обманчивого… чтобы не разочароваться… Вот! На светловолосого незнакомца, который в ее снах и мечтах бороздит моря под парусом, бороздит облака под парусом, дружит с альбатросами…

Иногда Элоиза жалеет, что не родилась мальчиком: она поступила бы тогда в Морскую школу, и всю ее жизнь снесло бы на совсем другие рифы… А семья – она, кажется, уже по горло сыта этой семьей!

Сегодня вечером она ляжет пораньше, она нырнет в сон и пустится на поиски голубых камешков, которые вот уже целый год усеивают ее дорогу. Она ни на кого не держит зла. В конце концов, как знать, лучше у нее получится или хуже? Элоиза проглотила слезы – к чему они, слезы? Толку-то от них…

Они возвращаются. Дедуля идет в свою мастерскую – обдумывать озарение, каких он от себя уже и не ожидал; Элоиза склоняется над уроками – быстрей, быстрей, лишь бы не думать ни о чем, кроме этих треклятых поездов, которые ходят только по страницам учебника математики и отправляются из пункта А в пункт В с единственной целью – мешать ей жить.

А Дедуля места себе не находил. Надо было выбросить эти фотографии. Воспоминания отравляют вкус сегодняшней жизни, они весят тонны.

Если бы он, когда вернулся из Малайзии, не женился на Камилле, в сердце своем нося образ маленькой туземки, которую так любил, может быть, он был бы более… Стоп. А Камилла? Разве он когда-нибудь интересовался: вдруг она тоже в сердце своем… Нашел время задавать себе идиотские вопросы!

Назавтра он собрал кучу сухих листьев, добавил хворосту, разжег костерок, взял в руки альбомы…

– Нет, дедушка, нет.

Позади него стояла Элоиза и внимательно смотрела, что он делает. Потом она подняла голову, взглянула ему прямо в глаза и положила ладонь (крепкая уже рука у девчонки!) на руку Дедули. Как редко она называет его иначе, да почти никогда не называет!

– Не надо. У меня будут дети, может быть, они не успеют с тобой познакомиться, и я буду счастлива показать им, какой ты красивый был верхом на лошади. «И как я похожа на Полину. Но этого я ему не скажу», – подумала она. Прошлое, оно – как кайенский перец в гаспаччо, все дело в количестве.

Дедуля убрал альбомы обратно в сундучок. Элоиза же кинулась к своему ящику со старыми игрушками: надо найти… найти что-то, что слишком давит на душу, что уже устарело, надо бросить это в огонь. Не зря же гореть костерку. «У меня тоже есть прошлое, которое меня жжет… Вот! Кукла кузины Терезы, вот! Папа на нее тогда наступил: бедняжка, какая же она косорылая!» Элоизе пришлось ее сохранить, и из-за того, что подарок, но главное – потому что уродина. Стоило попытать счастья? Нет, кукла не похорошела со временем…

Элоиза тихонько посмеивалась: «Иди, девочка, гори, ты свою роль сыграла!»

Дедуля и Элоиза, стоя бок о бок, смотрели, как обугливается тряпичное тельце.

– Когда я умру, знаешь, я хочу, чтобы меня сожгли, Дедуля…

– Вот те на! Почему это?

Малышка немного подумала:

– Не люблю червей, не хочу их кормить – разводить вонь. А огонь, он красивый, все любят на него смотреть, не так, что ли? Он такой красивый, огонь.

Она вернулась к тетрадкам: завтра понедельник, сочинение по латыни. Мадемуазель Леконт такая милая, не хочется ее огорчать. Тоже верующая, но совсем не такая, как Камилла. Элоизе кажется, что мадемуазель Леконт ничего не просит у Бога, даже не просит: «Спаси и сохрани!» Элоиза вздыхает: до чего все остальные на этом помешаны, до чего же им хочется обеспечить себе благополучие на том свете!..

– В конце концов, – размышляет Дедуля, – мне ведь тоже не нравится, что там, под землей, полно червей. Но Камилла ни за что не допустит, чтобы меня кремировали.

Он усмехается: Камилла уверена, что ему-то все равно гореть так или иначе, зато ей прямой путь в райские сады… При этой мысли у него вдруг появляется желание лучше понять ее, и он выводит из гаража старую колымагу – ту, что на бок укладывается на всяком повороте, встречает Камиллу на вокзале и целует в щечку на перроне.

– Какая муха тебя укусила? – орет старуха, но тут же снижает тон: люди смотрят! – Это мило с твоей стороны, Поль, никак не ожидала.

Конечно, делая обход распродаж с Терезой, Камилла не смогла купить ничего хорошего, но все-таки ценой суровой борьбы сумела урвать за бесценок какое-то барахло, которым теперь набьет и без того переполненные шкафы.

– После нашей смерти, – говорит Камилла, – все достанется Элоизе.

Точно. Эти бесполезные тряпки, ни черта не впитывающие, простыни, такие жесткие, что придется трем, а то и четырем поколениям обминать их задницами, чтобы хоть немного смягчить… Ладно, это все будет потом, а пока два старика возвращались в Параис – неторопливо так возвращались, и только один, ну, максимум, два взгляда были брошены прохожими в их сторону. Камилла ужасно гордилась тем, что все видели, как муж приехал за ней на вокзал, и эта крошка счастья в глазах других выглядела настоящим счастьем, пусть даже Камилла и не сияла, как новобрачная.

А малышка тем временем приготовила томатный супчик с сухариками. И они ели его холодным, сидя под липами, и спускался вечер – на этот раз совершенно мирный…

Вот так протекала жизнь. Время никогда не останавливается, даже тогда, когда хочется, чтобы оно остановилось хотя бы на несколько мгновений. «Ну и пусть, – думает Элоиза, – прошлое, оно жалит не хуже осы». Но вслух не сказала ничего, особенно – насчет осы, это запретная тема в семье: зачем затевать никчемушные споры.

11
Элоиза и зеленый рай

Элоизе уже четырнадцать. У нее совсем теперь другие бедра, а волосы такие густые и их столько, что они оттягивают голову назад. Подружки с крысиными хвостиками кисло цедят: «Интересно, чего она так воображает?..»

А на самом деле Элоиза вовсе не воображает, ей самой ее шевелюра кажется чересчур тяжелой, и она смотрится в зеркало без улыбки, потому что ее рот слишком напоминает рот бабули Камиллы, чтобы ей понравиться. И главное: сколько бы ни делала гимнастику для лица – ничего не помогает, даже если вытягиваешь сто раз губы в куриную гузку, чтобы они стали потолще, помясистее. Никакого результата. «Нет так нет, значит, и не надо, – смеется в конце концов Элоиза, – полюбите нас черненькими». Никуда они не денутся, все равно придется оценить ее такой, какая есть.

Они – это те в семье, кто знает Камиллу как облупленную и узнает под любым соусом. Ее брат Андре, например: он никогда не питал иллюзий насчет сестрицы. «Мой бе-едненький Поль, – обычное его обращение к зятю, – можно подумать, у тебя помутнение в глазах было в день, когда ты решил на ней жениться!» Или другой вариант: «Почему ты не сломал ногу накануне свадьбы, бе-едненький мой Поль?» Это – Дедуле.

А тетя Клементина, жена двоюродного дедушки Андре, задается тем же вопросом, правда, уже в свой собственный адрес: почему она не сломала ногу накануне своей свадьбы? Как правило, это бывает в дни, когда ее муж, перепив, впадает в гнев и выкидывает ее в окошко. Конечно, живут они на первом этаже, но разве ж это смягчающее обстоятельство?

Их дочка Альбертина – крестница Камиллы (ей тридцать лет с гаком) – все еще интересуется, зачем вообще нужны крестные. Ее собственная ни разу ничего не подарила ей, кроме изношенной одежды, которую сама уже надеть не могла, до того та была ветхая.

Некоторые из «них» принадлежат к другой ветви – Дедулиной. Его сводный брат Морис, аптекарь, торгующий лекарственными травами, женился на певице и заставил ее бросить сцену. Соланж не заставила долго себя упрашивать, она была рада-радешенька, что не надо больше выволакивать свою стокилограммовую тушу на подмостки только ради того, чтобы от твоего верхнего «до» полопались стекла. Потому что, в конце-то концов, зачем бить стекла, если можно заработать на хлеб чем-нибудь другим? Морис во время своих редких визитов окидывал Камиллу критическим оком… Да что там – критическим, попросту глядел с отвращением… «Однако, – ворчал он, – я же ей дарю свое мыло, не продаю!» Но вода, видишь ли, стоит дорого, а может, нет желания намылиться, а может, полотенец не хватает… Морис от всей души жалел брата: Соланж, по крайней мере, регулярно моется.

Дочь Мориса Флоранс живет с Пьером.

И вот тут… Элоиза влюблена в своего кузена. Он высокий, он темноволосый, у него серо-голубые глаза с черненькими точечками по радужке, он такой печальный… «Еще бы ему не грустить, – бурчит себе под нос Элоиза, – жениться на Флоранс, значит взять за себя замуж метр восемьдесят три широченных костей и две сотни фунтов целлюлита, воздвигнутые на плоские ноги, и довольствоваться этим бесполезным грузом вместо того, чтобы получить возможность оценить по достоинству пятьдесят кг мускулов на метре семидесяти изящества и спортивной элегантности». Да-да, спортивной, если верить тому, что написано на майках, которые носит Элоиза. «Тем хуже для него, – злится она, – что тут поделаешь, если ему нравятся толстухи. Но, с другой стороны, если из-за этой толстухи он такой печальный, так он что – мазохист?»

Элоиза уже во втором классе. [12]12
  Пятый по счету класс средней ступени образования во Франции.


[Закрыть]Что до математики, то не только никакого просветления в мозгах, даже никакого просвета. С литературой (классической и современной) дела обстоят то так, то этак. Мадемуазель Соваж, учительница латыни и греческого, говорит: «Ты способна на взлеты и падения, бедная моя Элоиза, а главное, никогда не знаешь, чего от тебя ждать. Ты бы вывела из строя целый батальон Армии Спасения!» Которая тут вообще ни при чем, думала Элоиза, чье логическое мышление только все возрастало и возрастало, совершенствовалось и совершенствовалось с тех пор, как проявилось впервые. «Рано. Чересчур рано», – говорит папа.

А пока годится любой предлог, чтобы отправиться навестить родственников и попробовать сделать так, чтобы они не могли без нее обойтись. Разумеется, Флоранс замечала маневры Элоизы, и даже не без тени раздражения, но признавала, что это страсть молчаливая и наивная. Элоиза не выставляла напоказ свои прелести, не вертела задом, не кривлялась, не кокетничала, не ворковала с Пьером. Это был не ее стиль. Она только смотрела – просто пожирала его глазами, но почти не двигалась с места и держалась спокойно, что казалось неожиданным для такой чертовски непоседливой девчонки. Она перестала смеяться, выделывать Бог знает что своими губами и словно сразу стала старше на десять или пятнадцать лет – в ней поселилась какая-то взрослая печаль. А Флоранс была доброй и никому не хотела страданий, а меньше всего – Элоизе.

Элоизе же было не скрыть, о чем она мечтает, но свой рот… этот ужасный рот она прятала. Еще бы – рот Камиллы! Она прикрывала его незаметным движением руки, и в такие моменты ее ореховые глаза становились желтыми. Она переставала быть подростком, она становилась настороженной лисичкой, вынюхивающей след. Флоранс все понимала. Рост и вес не усыпляют беспокойства, а уж тем более не излечивают от него.

А потом на свет появился Людовик. Чудо из чудес.

Воскрешенная к жизни Элоиза рассматривала малыша, как когда-то рассматривала своего братишку: крошечные ножки, тонюсенькие пальчики, этот смешной фонтанчик внизу живота, эти ямочки везде… Элоиза обожала младенцев. И потом, этот был так похож на отца…

Пьер был совершенно на нем помешан. Двадцать раз в день, не меньше, он вытаскивал мальчика из колыбельки, перепеленывал, давал ему соску, засучивал рукава, чтобы искупать его, словом, с рук не спускал.

Было лето. Ванночку и пеленальный столик вынесли в сад. Элоиза присутствовала при купании, она подавала мыло, мохнатую простынку, присыпку. Почесывала Людовику спинку, щекотала его, гладила, целовала, пока с нежным тельцем ловко управлялись большие волосатые руки кузена.

И вдруг на внутренней поверхности руки Пьера, пониже локтя, она заметила что-то черное:

– Эй, на тебя оса села, что ли?

Пьер побледнел, сразу положил ребенка и опустил рукав.

– Ты что, Пьер? В чем дело?

Лицо кузена окаменело, взгляд растерянно блуждал, но девочка смотрела на него не столько с любопытством, сколько с опаской, и он вздохнул:

– Это мой лагерный номер, из Дахау…

Мыльница выпала из рук Элоизы. Зрачки ее расширились, она задрожала, попятилась, повернулась и убежала без оглядки…

Малыш пищал. Пьер, словно в кошмарном сне, увидел, как за девочкой захлопнулась калитка. Всё… Людовик стал плакать так сильно, что отцу пришлось очнуться и завершить ритуал купания этой крошки, вернувшей ему вкус к жизни. А ведь он так долго думал, не лучше ли было бы подохнуть там, в бараке, вместе с остальными.

Два часа спустя позвонила мать Элоизы. «Девочка, – сказала она, – прибежала домой и сразу же улеглась. У нее поднялась температура, и она очень боится, что заразила малыша, потому и убежала, просит прощения».

– Что случилось? – прошептала Флоранс.

Пьер поколебался. Девчушка… она увидела цифры у него на руке и сбежала сразу же после этого, сразу же после того, как он ей объяснил…

В день восемнадцатилетия Элоизы праздник решено было устроить у стариков, в Параисе. Дедуля и бабуля Камилла стали теперь совсем старенькими. Камилла ночевала бы в храме, если б могла, но у нее уже не было сил встать с постели. Она боялась заката, боялась наступления нового дня, боялась каждого уходящего часа, боялась всего, что приближало ее к Господу, которого она всю свою жизнь старалась поглаживать по шерстке. Так и не научившись за эту долгую жизнь ни бескорыстно любить, ни отдавать себя без остатка, Камилла боялась ада, который, по идее, благодаря ее молитвам должен был бы быть отгорожен от нее колючей проволокой. Но достаточно ли было молитв?

Зато Дедуля спокойно смотрел на мир, постепенно отдалявшийся от него. Он то и дело повторял Элоизе: «Ты начинаешь, я заканчиваю, вот и отлично!» Безбожник Дедуля, нечестивец Дедуля. Да, безбожник и нечестивец, но в его-то сердце, бьющемся в совсем уже изможденной груди, прорастали зерна благодарности всему вместе и любому пустяку в отдельности, а главное – судьбе, что дала ему на съедение такую внучку. У него была людоедская любовь, у Дедули, он понимал, что можно зацеловать до смерти…

Он заготовил кучу пакетов для Элоизы, дошел даже до того, что порылся в шкатулке с драгоценностями Камиллы и изъял оттуда золотое кольцо, которое сам надел на руку своей дочери, когда той исполнилось двадцать лет. Полина умерла несколько месяцев спустя, и Камилла не захотела, чтобы дочь похоронили с кольцом на пальце. А сегодня она метала громы и молнии, бесилась, орала: «Ты не имеешь права!», но в конце концов смирилась и отвернулась, потому что Поль спросил, а что, собственно говоря, она сама собирается делать с этим кольцом. «Ты ведь именно о том, что нечего там с кольцом делать, думала полсотни лет тому назад, а?» Но на самом деле Камиллу уже ничто не волновало, кроме той штуки, которая, затаившись где-то глубоко в животе, тихонько грызла, подтачивала ее изнутри, еще больше иссушая. Она не страдала, но знала, какой зверь там копошится, а еще знала, что сам Господь Бог не может никого уберечь от смерти.

Элоиза надела белое с вышитыми на кармашках голубыми буквами платье, шелковистое, словно вторая кожа. Заплетенные в тяжелую косу густые и длинные волосы оттягивали голову назад, как обычно. Она улыбалась школьным воспоминаниям, улыбалась мелким обидам и огорчениям, которые миновали, да и вообще были связаны только с нею самой. Вошла в комнату мама, да так и осталась, стараясь улыбаться чуть дрожащими губами: «Пора бы пойти за пирожными, наверное, да?»

Рано утром Анри разбудил сестру и сунул ей в руки пакет: «Не хочу, чтобы ты открывала его при других, поняла?» Ему уже исполнилось тринадцать, он не слишком любил, когда его целовали, но сестра – совсем другое дело. Он приласкался к ней, а потом сбежал: вроде бы папа собирается почитать в сортире, надо бежать в ванную, пока он не вышел, а то ведь и не умоешься! Сегодня нет времени особенно прохлаждаться.

Элоиза пришла в восторг: Ритон опустошил свою копилку, чтобы купить ей полное собрание струнных квартетов Бетховена. Вот это подарок! Элоиза постучала в дверь ванной: «Спасибо, Ритон, голубчик, я просто без ума от твоего подарка, не знаю, как и благодарить!» Мальчишка отозвался из-под душа: «Проверишь мое сочинение, я в грамматике ни в зуб ногой!» Она схватилась за живот от смеха: этот малый не упустит случая выторговать себе что-нибудь, прямо удержаться не может, вот уж достойный внук Камиллы, которая не может не таскать монетки из Дедулиных карманов.

Гости должны были собраться к половине двенадцатого. Элоиза на маминой машине смоталась в кондитерскую. Водительских прав у нее еще не было, но кто бы в это поверил, видя, что она выделывает с крошечным пятисотым «фиатом», когда переключает скорости, дважды нажимая на педаль, [13]13
  На старых моделях машин (на новых это делает электроника) для того, чтобы перейти с одной скорости на другую, требовалась дважды нажать педаль сцепления: то есть, переходя с третьей на четвертую, к примеру, сначала перейти с четвертой на нулевую и только потом на третью.


[Закрыть]или пятилась задом, заходя на поворот: ни дать ни взять – ребята из Мана! [14]14
  В Мане ежегодно проводятся автогонки.


[Закрыть]Еще один дядин фокус: научить ее вождению. Сам Шарль провел в автомобиле полвека и потому посадил Элоизу за руль старого «хочкиса», когда ей исполнилось десять лет, вернее, не посадил, а поставил перед рулем, крепко зажав девочку между коленями. Это тебе не фунт изюму – машина тех времен: и подумать никто не мог о том, чтобы у инструктора было параллельное управление!

Элоиза за рулем воображала себя гонщиком-асом из Монлери. [15]15
  Город на юге от Парижа, где еще до Мана, после войны, проходили автогонки.


[Закрыть] «Ну надо же!» – хихикали местные жители из тех, кто вообще мог бы много чего порассказать об этой забавной семейке. И даже сельский полицейский только снисходительно посмеивался. Еще бы: Элоиза бесплатно «совершенствовала» английский его внука, потому и могла водить машину как хотела – не он же потребует у нее права!

Флоранс, Пьер и Людовик явились первыми. Людовик уже карабкался вверх по лестнице: «Лоиз, Лоиз!»

А «Лоиз» вернулась как раз вовремя: она едва успела поставить на стол ромовые бабы, как Людовик набросился на нее и принялся тормошить изо всех сил: «Лоиз, Лоиз, а это что – восемнадцать лет?»

Все расхохотались. Сама Элоиза только улыбнулась, промолчав. Элиза, ее лучшая подруга, умерла ровно в восемнадцать от перитонита, который доктор перепутал с брюшным тифом. И Луи, сын папаши Монрона, тоже в восемнадцать – от столбняка: проколол ногу вилами, а прививка была не сделана… Нет-нет, нельзя в свой день рождения зацикливаться на печалях бытия – она поспешно вернулась мыслями и действиями к гостям: «Вот, угощайтесь, оливки, вот бутербродики с тапнадой…» [16]16
  Типичная провансальская закуска: «замазка» из каперсов, маслин и анчоусов с прованским маслом.


[Закрыть]

За десертом Элоиза произнесла речь. Как сказал папа, вышло очень удачно, даже точнее – «в отличной манере». Потом она стала разворачивать подарки: «Ах!» и опять: «Ах!», и еще сто раз – «Ах, ах, ах!..» Она умеет себя вести, Элоиза!

Кузены и их дети подарили ей восхитительные часики с ремешком из крокодиловой кожи. Дедушка – вдобавок к кольцу Полины – выбрал из своего сундучка, где они лежали россыпью, нефриты и заказал из них ожерелье. Элоиза молча прижалась к Дедуле – а зачем ему слова? Она знала, что эти нефриты оттуда – из Малайзии, они – последняя память, оставшаяся у старика о его азиатских приключениях. И теперь, когда Элоиза стала ростом выше деда, ей ужасно захотелось погладить его по голове… Иногда она думала, не настало ли время ей его воспитывать, но теперь, стараясь сдержать слезы, просто попросила застегнуть на ней ожерелье, а поскольку ему трудно было поднять руки, встала перед ним на колени: «Ах, Дедуля, если б ты знал, КАК я тебя люблю!»