Текст книги "Би-боп"

Автор книги: Кристиан Гайи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Дебби встала. Займусь этим сейчас же, сказала она. Подождите меня. Вот ваш стакан, получайте удовольствие от музыки. Я ненадолго. Симон посмотрел, как она уходит, затем перевел взгляд на музыкантов. Даже увлеченный лицом, губами, голосом Дебби, он не переставал их слушать.

В довольно быстром темпе они шпарили тему «Milestone». Симон думал об этой теме, от этого не уйдешь. Он вспомнил, как и сам наяривал ту же тему.

Стиль молодого пианиста Билла, как я уже говорил, испытывал влияние стиля Симона, но, сказал мне Симон, когда драйв увлекал его, он, забывая о подражании, невольно, произвольно, изобретал свою собственную фразировку.

Все трое были действительно очень хороши. Контрабасист Скотт, налегающий на свой инструмент, удивлял Симона. Очень мелодичный и особенно очень проворный, он был способен играть так же быстро, как гитарист, не всегда точно, но изобретательно, воодушевленно, природный слух.

Цедя свой напиток, Симон подумал: Молодые музыканты играют все лучше и лучше и начинают играть все раньше. От этого, от этой мысли, он снова почувствовал, что настроение испортилось. Я уже не нужен музыке, подумал он, молодые прекрасно справляются, да и мне она уже не нужна.

Он сказал мне, что внезапно осознал следующее, и ему стало горько: Я уже не люблю джаз, уже не так, как раньше, возможно, вообще не люблю, во всяком случае, так, как нужно любить, чтобы провести в нем всю жизнь.

Речь идет именно об этом, о моей жизни. Зачем я сюда пришел? Что я хотел показать, пиратски захватив их рояль? Я могу ответить, сказал он себе. Тогда ответь. Сейчас отвечу, сказал он себе. Я жду. Да, да, сейчас. Мне хотелось узнать, закончилась ли моя жизнь. И что? Мне хотелось удостовериться, что она не закончилась. И что? Теперь я знаю, что она закончилась. В глубине души джаз – не говоря уже об остальной музыке – не вызывает у меня желания, у меня есть желание только жить, жалкое желаньице жить.

Пока Симон выедал себе душу, Дебби наверху, в баре дискотеки, занималась тем, что бронировала ему номер в гостинице «Англетер».

Усталая женщина не помнила наизусть телефонного номера. Она дала ей справочник. Роллинз в составе трио по-прежнему играл «Softly As a Morning Sunrise», другую сторону выставленной напоказ пластинки – усталая женщина ее перевернула.

Она услышала, как Дебби звонит в гостиницу. Дебби попросила ее чуть приглушить Роллинза. Затем, заткнув одно ухо, она забронировала номер для Симона. На чье имя? Что? Говорите громче, я ничего не слышу. Дебби прокричала: Симон Нардис.

Усталая женщина услышала фамилию Симона. Так я и думала, подумала она. Это он? спросила она у Дебби, когда та повесила трубку. Да, ответила Дебби. Она вернула усталой женщине телефонный аппарат и справочник.

И знаешь что? сказала она. Усталая женщина догадывалась что. Я буду с ним петь, сказала Дебби, он будет мне аккомпанировать. Да, сейчас. И к тому же он мне нравится. И, думаю, я тоже ему нравлюсь. Ну, а вообще, все в порядке? спросила она. Тебе ничего не нужно? Нет, ответила усталая женщина. Она приняла вид умиротворенной былой красавицы, затем протянула руку, чтобы вернуть Роллинзу прежнюю громкость.

8

Место было занято. Напротив Симона сидел какой-то юноша. Дебби, выжидая, стояла позади него. Юноша, которому было, наверное, лет восемнадцать – двадцать, не мог ее видеть. Он понял о чьем-то присутствии, когда Симон поднял глаза на нее. В глазах Симона, должно быть, читалась любовь. Юноша обернулся: Извините, я вам помешал. Он поблагодарил Симона. И удалился.

Поклонник? спросила Дебби. Нет, ответил Симон, просто любопытный, ищет ответы на некоторые вопросы. Сказал, что тоже немного играет на пианино. Начало уже хорошее. Он хотел узнать, учатся ли джазу. Я сказал, да, как и всему остальному. Он хотел узнать, существует ли какая-нибудь школа. Я сказал, нет, никакой школы. Он хотел узнать, даю ли я уроки. Я сказал, нет, никаких уроков. Тогда что? спросил он. Тогда я ответил: Слушание, только слушание, слушайте великих, берите от них все, что можно взять, затем выкручивайтесь. Посредственности отсеиваются сами.

Дебби: Думаете, он понял? Полагаю, да, ответил Симон, иначе, черт возьми, он только потеряет время, как и все, ведь все только этим и занимаются, как вы, как я: Чем еще мы здесь занимаемся, я с вами, а вы со мной?

Прелестно, сказала Дебби, вот как вы благодарите меня за то, что я забронировала вам номер в гостинице недалеко отсюда?

Я передумал, сказал Симон, я предпочитаю спать у вас. Или, скорее, нет, я не хочу спать нигде. И вообще, я не хочу спать. Вот.

Он пьян, подумала Дебби. Это правда, он был пьян. И изрядно. Выпил он немного, но даже и так немного он уже не пил давно. Он отвык, вот что.

И потом, от опьянения его охватывала печаль. А от печали он злился. От любви тоже. От любви он сразу же начинал страдать, а от страданий взрывался – на себя самого, на кого угодно.

Очень кстати, сказала Дебби. Что? спросил Симон. Что кстати? То, что вы не хотите спать, ответила Дебби, скоро наш черед. Вы по-прежнему согласны мне аккомпанировать? Не передумали?

Симону более чем надоело говорить в этой звуковой обстановке. Джазовый клуб не место для разговоров, даже о джазе, даже о любви. Молчишь и слушаешь. А если говоришь, то должен напрягать голос. Если хочешь сказать девушке: Я вас люблю, приходится кричать, это утомительно. Если, конечно, она не прочтет эти слова по твоим губам. Иначе попросит тебя повторить. А все из-за ударника. Симон ненавидел ударников. От ударников всегда много шума.

А не пойти ли нам прогуляться? предложил он, у меня башка разболелась, мне нужно на воздух, здесь душно, я уже не могу выносить такие места, не знаю, как вы справляетесь, но я уже не могу, я думал, что смогу, но оказалось.

Понятно, сказала Дебби, вы уже не хотите. Нет, сказал Симон, дело не в этом, но я устал. И добавил: Вы мне нравитесь, вопрос не в этом, даже больше того, я вас люблю и хочу вас; видите, говорю напрямую, ведь у меня не так много времени, я слишком старый, мне хочется вас поцеловать, но я слишком устал.

Ладно, сказала Дебби, оставим это. Ни в коем случае, сказал Симон, петь мы будем, а что вы хотите петь?

Песни о любви. Дебби хотела петь песни о любви. Ах, эти женщины, подумал Симон. Опять о любви, сказал он, вы только об этом и думаете? Его затрясло от резкого смеха, он закашлялся, его сердце заколотилось черт знает как.

Хорошо, пускай будут песни о любви. Но какие песни о любви? Их ведь столько. Только они и есть. Вы разве не замечали? Вот зануда, подумала Дебби. Зато есть из чего выбирать, не правда ли? признал он. Только вот я, я не знаю их все. Что вы хотите петь?

Есть одна песня, которая Дебби очень нравилась, «Опавшие листья», это французское название, или для нее, американки, «Autumn Leaves». О нет, только не это, подумал Симон. Да, извольте, сказал он. Она знала французские слова. И сама эта песня тоже. На нас так похожа. Ты любила меня, я – тебя. Мы оба вместе жили любя. Да еще под аккомпанемент этого болвана Симона, растроганного до слез.

Также в программе: «Moonlight in Vermont», «What Are You Doing the Rest of Your Life?», «Lover Man», «The Man I Love», «My Funny Valentine».

В заключении – оживление, самое интересное.

Дебби увлекла Симона в мелодию сексапильную, тривиальную, скажем даже, пошловатую, в среднем темпе, все вместе четко скандированный свинг. Получалось очень хорошо. Я забыл ее название. Симон мне говорил, но я забыл. Так глупо. Я знаю версию в исполнении, кажется, Джерри Маллигана, ну, короче, потом вспомню.

Получалось так хорошо. Я представляю себе, как Дебби терлась о рояль, очень соблазнительно, подражая манерам певиц-вамп сороковых годов. Рояль Симона, голос и тело Дебби соблазняли друг друга вместе. Публика была в восторге.

И вот тогда Пол и Скотт, ударник и контрабасист, сидевшие в баре, отдыхая и ожидая, когда это закончится, начали постепенно ощущать, как их обольщает, и их тоже, очаровывает хозяйка, а затем покоряет, затягивает то, что происходит между ней и Симоном. Надо сказать, если я правильно понял, это было нечто исключительное.

Пол отставил свой стакан, Скотт свой, затем оба направились к эстраде и незаметно. Им хотелось, чтобы было незаметно. Но публика сразу же все поняла. И зааплодировала. Они запрыгнули на эстраду.

Дебби приняла их, импровизируя приветственные слова. Скотт поднял контрабас, Пол уселся за свои барабаны, и, как профессионалы, какими они и были, без малейшего колебания на ходу запрыгнули в поезд-свинг.

Дуэт Дебби – Симон и так выступал очень сильно, но, дополненный ритмом Скотт – Пол, могу представить себе, что это было. Этакая перенасыщенность удовольствия, от чего перехватывает дыхание и тянет смеяться до слез.

И, венец всему, не без комического эффекта, привнесшего облегчение всем присутствующим, ведь удовольствие утомляет, Билл, пианист, который на досуге также пел, подыгрывая себе на пианино, подошел к Дебби, прильнул к ней и запел вместе с ней в один микрофон.

Мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось, сказал мне Симон. После этого они пошли к своему столику, под взглядами мужчин и женщин, взглядами самыми различными, восхищенными, завистливыми, благодарными, зачарованными, надо сказать, что Симон и Дебби, я уже упомянул, составляли, что называется, красивую пару.

Мне довелось общаться с ними уже женатыми. Я был свидетелем на их свадьбе. В тот день, помню, я думал о Сюзанне. Это было не очень честно, зато по-человечески. Симон тоже о ней думал, он мне сам сказал. Она мне нравилась, эта славная Сюзи. Мы с ней ладили, понимали друг друга во многом. Бедняга. Ну, так уж получилось.

Тем временем она одиноко лежала в их кровати, было уже около полпервого, может быть, час ночи, она думала о нем.

Перед тем как поехать к нему, она позвонила мне дважды, чтобы разделить со мной свое беспокойство. Бывает беспокойное счастье. Вспышки сильного удовольствия увлекают во мрак. Это был как раз случай Симона.

Она это знала. Я тоже. Я тоже хорошо это знал. Она звонила мне, чтобы спросить, что ей делать. Она хотела поехать за ним. По-моему, это была неудачная идея. Ему надо просто проветриться, сказал я, отпусти его, он вернется. Она спросила: В каком состоянии?

Я правильно оценивал риск, как и она. Но я также знал о тоске Симона, о его подобии жизни, подобии бытия, о мертвой душе, которую он тащил за собой. Она тоже, полагаю, но для нее это было не так, это был ее муж, она занималась им, заботилась о нем, тогда как я воспринимал все это иначе, я думал о музыканте, о художнике, я думал как художник, как человек искусства, короче, думал о приоритете искусства, а все остальное было неважно. Искусство с риском для жизни, кто думает так сегодня?

Послушай, сказал ей я, если ты действительно не можешь вот так сидеть и ждать его, поезжай за ним, увидишь сама, по крайней мере, ты увидишь его и будешь спокойна.

Лучше бы я промолчал. Вероятно, она была бы еще жива. Я говорю это, но нет, я зря себя извожу, она поехала бы в любом случае. Она любила Симона, как только может любить лишь женщина. Нам этого не понять.

Я рассказал об этом Симону. Он заплакал. Я сказал себе, ну и дурак же ты, ты действительно дурак. Я говорил это о себе, а не о Симоне, хотя мне случалось думать, что и он вел себя по-дурацки. Сразу же после смерти Сюзанны он приехал ко мне в деревню. И рассказал о своей эскападе.

9

После этого они пошли к своему столику, под взглядами мужчин и женщин, взглядами самыми различными, восхищенными, завистливыми, благодарными, зачарованными, и, по поданному Дебби знаку, быстрому жесту, бармен снова принес водку.

Билл занял свое место за роялем. Атмосфера разрядилась. Вместе со Скоттом и Полом он погнал фа-минорный блюз, который все знали. Все запели.

Дебби запела со всеми, затем перестала, как-то странно посмотрела на Симона и заговорила. Жаль, что вы женаты, сказала она, вы могли бы остаться, мы могли бы работать вместе, мы понимаем друг друга, я вам нравлюсь, вы мне нравитесь, как все глупо.

Как есть, сказал Симон, я не могу.

Чтобы расслабиться после двух-трех скорее энергичных вещей, Билл заиграл симпатичную ритурнель «That’s All».

Едва тема была заявлена, Дебби вскочила, как захмелевшая девчонка, и закричала: О, вот эту я люблю, я ее люблю, я хочу ее спеть, затем, посмотрев на Симона с умоляющим видом, спросила: Я могу? Конечно, ответил он.

Она была очень соблазнительна. Я понимаю, почему Симон не удержался. Не так чтобы исключительно красивая, но, признаюсь, за всю свою жизнь я никогда не встречал столь очаровательной женщины. Бывало, я даже завидовал Симону. Глядя, как она поет, сказал он мне, я понял, что пропал, я подумал: Я наверняка сдамся, еще поборюсь немного и дам себе волю ее любить.

Улыбающаяся Дебби поклонилась, как дебютантка на уроке танцев. Симон, в отличие от остальных, не хлопал. Он смотрел на Дебби. И когда она возвращалась к нему, ему в голову пришла глупая, идиотская, нелепая мысль: Она моя, а затем мысль еще более идиотская, более невразумительная: Она изначально моя. Он был пьян. А значит, проницателен. Пьяными мы очень ясно видим внутри себя.

Мне хорошо, сказала она, усевшись напротив него. Не напротив него, а рядом с ним, она придвинулась к нему. Похоже, она действительно чувствовала себя отлично. На ее отличное самочувствие было приятно смотреть.

Ах, мне так хорошо, сказала она, что это меня даже гнетет, сжимает мне сердце, я задыхаюсь, так мне хочется вас поцеловать, а что, вот возьму-ка и поцелую. И, не спросив его мнения, нашла место для поцелуя, в верхней части щеки, плохо выбритой, даже вообще не бритой, в сонной испарине, возле скулы. Симон подыхал от жары. Уста, свежие губы Дебби на его щеке. Ему стало еще жарче. Сердце быстрее забилось, в страхе.

Мне нужно на воздух, сказал он, я задыхаюсь, я спекся, и потом, я пьян; может, поедем спать, а? Не дождавшись конца? спросила Дебби. Я уже не могу, ответил Симон. Они почти закончили, сказала Дебби, они останавливаются в два, затем я вас отвезу, привезу в гостиницу, если, конечно, вы еще раз не передумаете.

Четверть часа отделяла его от закрытия клуба. Полчаса от прохладной постели. Он расслабился, позволил своему телу уснуть, застыть, приткнув его к плечу Дебби, он также почувствовал, как ему хорошо, и, плывя с легкостью защищенного ребенка, вновь мысленно увидел инженера, Сюзанну на вокзальном перроне, резюме своего дня, этакую ежедневную небольшую смерть, а потом однажды видишь, как прокручивается вся жизнь, подумал он.

Дебби разбудила Симона, нежно приподняв его голову. До этого голова Симона нежно опустилась на плечо Дебби. Дебби дала ей спуститься в ложбину между плечом и шеей. Волосы Симона щекотали ей щеку.

Она прошептала ему, что пора идти. Все ушли. Усталая женщина ждала, чтобы закрыть. Симон спросил, не заснул ли он. Да, сказала Дебби. У него был вид просыпающегося ребенка. Сморщенного новорожденного. Дебби поцеловала его еще раз, затем помогла подняться. Пойдемте, сказала она.

Улица. Дверь клуба. Вывеска погасла. Резкая свежесть и влажность воздуха напомнили ему о море. Симон вспомнил, что находится у моря. Что море не спало. Что на берегу моря спал этот город. Что другие города спали без моря. Что Сюзанна спала на берегу Сены, в городе с железной башней, этаким маяком, который вертится, который присматривает, немного, за ней, особенно за отсутствующими, за возвращением отсутствующих, чтобы не дать им сорваться, прожектор на случай крушений, так хотя бы все видно.

Было бы хорошо, сказал он себе, шагая по шоссе, тротуар вызывал у него головокружение, Дебби тоже сошла с тротуара, она не хотела его отпускать, шел он неуверенно.

Было бы хорошо, сказал он себе, если бы она приехала сюда, то смогла бы насладиться морем, а по поводу ее матери, ну и пусть, пусть скажет ей, что я болен, впрочем, я действительно болен, разве нет, Дебби, ведь я болен? Съездим к ней в другой день.

Вот она, сказала Дебби. Она имела в виду машину. Я сейчас вам открою. Я могу вас отпустить? Вы можете стоять? Да-да, ответил Симон. Она разблокировала двери, затем помогла Симону устроиться.

Крошка ни в чем себе не отказывает, подумал он, раскинувшись внутри кабриолета. Эксплуатирует бедных музыкантов. Интересно, сколько она платит этим трем малым, надо будет у нее спросить. Дадите мне поводить? спросил он. Если хотите, ответила она, но до этого вы должны поспать. Вы тоже? спросил Симон. Да, я тоже, ответила Дебби, все должны поспать. Нет, возразил Симон, не все, в другом полушарии сейчас время вставать.

Автомобильная прогулка оказалась слишком короткой. И впрямь приятно, когда тебя везет женщина, которую любишь, даже если сам этого не желаешь, мозг в вате, глаза в соли, соль от сонных слез, когда зеваешь, слезы полны испарины, отражений, огоньков, фар, что присматривают за пустотой, освещают спокойствие, пустоту улиц, ни одной машины, кроме той, что везет. Тяжелый, вжатый сюда, я отсюда не сдвинусь, подумал череп Симона.

Все, приехали, объявила Дебби. Она вышла из машины, обошла ее спереди, как на ее месте сделал бы галантный мужчина. Сам же мужчина спал на своем месте, пассажирском. Дебби помогла ему выбраться из кабриолета.

Как водится, в такое время, а было приблизительно три часа ночи, предстояло разбудить ночного портье. Который дрых на стуле с подлокотниками в компании с маленьким телевизором, спрятанным под стойкой.

От экрана, настроенного слишком ярко и подсвечивающего снизу, его лицо казалось белым, контрастно оттененным и сероватым, в духе посмертных масок. А, это вы, мадам Паркер, сказал он. Симон подумал: Так-так, он ее знает.

Да, это я, сказала Дебби, я вам звонила забронировать номер на имя мсье Нардиса. Портье посмотрел на Симона. Да, это я, подумал Симон, который смотрел на портье, видя в нем лишь этакий ископаемый столб, последнее препятствие перед кроватью.

Да-да, приговаривал тип, да-да, он просыпался, не переставая приговаривать «да». Ключ дадите? спросила Дебби. Подождите, подождите, приговаривал тип, теперь он не переставал приговаривать «подождите». Симон простонал: Так мы идем? я больше не могу. Да, да, идем, сказала Дебби. Так вы дадите мне ключ?

Это был номер 12, на втором. Совсем неплохая комнатка, скорее даже хорошая, Симон поймет это на следующее утро. А в тот момент его вырубило. Он опять заснул, одетым.

Вам надо раздеться, сказала Дебби, слышите? Она похлопала его по щекам, как потерявшего сознание. Вы же не будете спать вот так, сказала она. Буду, пробурчал Симон. Нет, нет, нет, сказала Дебби, и речи быть не может; давайте, маленькое усилие, я вам помогу. Симон опять отключился. Дебби его потрясла. Подождите, сейчас я вами займусь, произнесла она, вот увидите. Смех Симона.

Почему вы смеетесь? Я думаю о Сюзанне, ответил он. Дебби: Ваша жена? Да, ответил Симон, она тоже занимается мной, она славная, вы тоже славная, мне все-таки везет, я знаком только со славными женщинами. Заткнитесь, сказала Дебби, лучше помогите мне, вы позвоните ей завтра.

Сюзанна не спала. У нее горели уши. Так, подумала она, кто-то говорит обо мне что-то плохое. Посреди ночи; это, наверное, он. Несомненно он, да, но с кем? Кому он говорит обо мне что-то плохое? Может, и никому, да и вообще, может, он один. Он думает обо мне что-то плохое в одиночку. Думает, что я ему надоела.

Да нет же, Сюзанна, он раздевается, а раздеваться, когда засыпаешь на ходу, – это долго и мучительно до тошноты. А когда кто-то вам помогает, еще дольше. Мне холодно, говорит он. Дебби может не спрашивать, сколько ему лет. Седые волосы на груди. Складки кожи.

Ложитесь под одеяло, говорит она, согреетесь. Симон говорит: Мне нужно в туалет, а еще я хочу пить. Ладно. Дебби накрывает ему плечи его пиджаком: Вот, теперь идите в туалет, выпейте стакан воды и ложитесь, я тоже уже не могу.

Симон возвращается из ванной комнаты. Дебби проследила, чтобы он лег как следует. Подоткнула ему одеяло, пожелала ему спокойной ночи, выключила свет, потом удалилась.

При спуске воды слышалось гудение. Это потому, что в ночной тишине. А еще, вероятно, из-за прокладки в кране. Надо ее поменять. Сказать консьержу. Она дождалась, когда перестанет гудеть. Гудение стало стихать, затем прекратилось. Теперь все было опять спокойно. Симон спал. Теперь я могу уйти, подумала Дебби.

10

Она тоже воображала себя виновной в смерти Сюзанны. Я говорю о Дебби. По правде говоря, безосновательно. Но основания всегда можно найти. Она их находила. Я у нее отобрала мужа, говорила она. Нет, отвечал ей я, ты не украла у нее Симона, ты ее заменила при нем. Доводы такого рода. Но убедить ее мне не удавалось. Она одна знала, в чем себя винить. Это знаешь всегда только ты один.

Об этом мы говорили уже потом. Она приехала с Симоном провести выходные ко мне в деревню. В какой-то момент мы остались одни. После обеда Симон пошел прогуляться по парку с Жанной, моей женой.

Мы с Дебби сели выпить еще кофе под большим зонтом во дворе, залитом солнцем. Она сказала, что тогда, вернувшись домой, – в ту ночь, вернувшись домой, сказала она, от одной только мысли, что Симон спал один в своем гостиничном номере, я не могла закрыть глаз. Я уже любила его, сказала она мне. Она очаровательна, подумал я. Симону повезло.

Она добавила: Я хотела его удержать, хотя бы на несколько дней, затем помешать ему уехать, убедить его остаться, сказать ему то, что никто ему больше не говорил, сказать ему, что его жизнь – это музыка, фортепиано, игра, а не, ну, короче. Я хотела, чтобы он был со мной. Я укоряла себя, что не увезла его к себе. Я должна была настоять. Ему хотелось этого, я знаю, впрочем, он и сам это сказал мне. Так вот, чтобы отключиться, я продолжала пить одна, думая о нем, и в конце концов заснула.

Сюзанна смогла этого добиться не напиваясь, просто измотав себя, когда уже наступило утро, умиротворяющий утренний свет в начале июня.

Симон спал плохо, мало. В несколько заходов, по часу, по два. Все это завершилось в десять часов. Он был голоден. Голод-то он чувствовал. А вот о времени ни малейшего представления. Он задумался о нем, когда пошел умываться.

Он направлялся в ванную комнату. Потирая щеку, подумал: Бритва. Проведя языком по зубам, подумал: Щетка. У него не было ни того, ни другого. Настроение испортилось. Гадкий привкус во рту. Только тюбик зубной пасты и капсула с гелем для душа. Вот засада. Зеркало? Это – да, очень большое и выполняющее свою зеркальную работу.

Симон нажал на жалкий тюбик, выдавил немного пасты на кончик пальца, потер им зубы, это лучше, чем ничего, подумал он. Мятный вкус раздразнил желудок. Я хочу есть, подумал он. Ладно, теперь в душ. По утрам мы сами с собой разговариваем.

Обычно первое, что он делает перед тем, как залезть в ванну. У себя в Париже он принимает ванну. То, что здесь душ, ничего не меняет. Душ или ванна, перед этим он снимает очки и часы.

Очков на носу не было. Это нормально. Он всегда снимает их перед сном. Часов на руке не было. Это не нормально. Он никогда не снимает их перед сном. Куда я их подевал?

Наверняка на тумбочке у изголовья кровати. Он не помнил, чтобы клал их туда. Пойдем все же посмотрим. Там часы и лежали. Вероятно, Дебби, подумал он. Она, должно быть, сняла с меня часы. Точно. А под часами оставила записку, в которой написано следующее.

Если завтра утром будет хорошая погода. Быстрый взгляд в окно. Погода была хорошая. Я пойду на пляж. Присоединяйтесь, если это вам по душе. Быстрый взгляд в душу. Не очень. Зато желудок урчал от голода. Посмотрим, когда поедим, подумал он.

В постскриптуме, длиннее, чем сама записка, Дебби добавляла: Я всегда сижу с правой стороны в укромном уголке за третьим молом после будки проката досок. Симон принял душ, оделся, спустился.

Вы можете оказать мне услугу? спросил он у молодого портье. Симон протягивал свой ключ. Не выказывая намерения его отдать. То, что он его отпустит, казалось, зависело от ответа портье. Который держал ключ за другой конец. Конечно, мсье, сказал он. Это был другой портье, не тот, что ночью. О чем идет речь?

Симон отпустил ключ. Портье повесил его на доску, затем вновь повернулся к нему: Я слушаю вас, произнес он. Я хотел бы, сказал Симон, чтобы вы справились, он подчеркнул «вились», о расписании поезда на Париж, поздним утром или пополудни, как хотите, я пойду завтракать, буду в зале для завтраков, а кстати, где он? Сразу налево, ответил портье, но в это время.

Десять тридцать. Уже не обслуживают. В глубине оставался один клиент, запоздалый. Он дочитывал газету. Симон подошел к нему. Спросил, может ли он еще надеяться, что его обслужат. Газета, немецкая ежедневная. Опустилась, дабы явить скептическую мину мужчины, который ответил Симону: Узнайте на кухне.

Своими призывами Симон добился, чтобы к окошку подошла девушка, затем добился, чтобы она приготовила ему чайный набор. Сейчас принесу, сказала она. Я сяду там, сказал Симон.

Выбрав стол наугад, сел спиной к немцу. Не надо усматривать никакого злопамятства из-за войны. Просто Симон терпеть не мог, когда на него смотрят во время еды. Особенно когда он умирает с голоду. Прощайте правила приличия. Он предчувствовал, что обожрется. Тем более что приметил в центре зала круглый сервировочный стол с целой кучей свежей выпечки.

Он пожирал уже третий круассан. Девушка принесла ему чай. С набитым ртом он поблагодарил ее, затем налил себе большую чашку чая, даже не дав ему времени настояться. Следующая будет крепче.

Все это имело некий привкус свободы. Все это, то есть нахождение вне. Среди других запахов. В непривычное время. На новом месте, которое занимает зрение. В окнах не такое небо. У чая не тот вкус. Объесться круассанами на масле. Сказать себе, как давно. Почувствовать себя довольным. Молодой портье принес ему запрошенные сведения.

У меня запрошенные вами сведения, сказал он. Рожа кирпича просит, но до чего же услужливый. Он перечитывал свои заметки. Перечитывая, спросил себя, сможет ли их прочесть Симон. Должно быть, ответил себе, нет, так как замялся и оставил при себе блокнотный листок, который Симон, протянув руку, уже изготовился взять.

Я пишу плохо, сказал портье. Чистописание – наука для ослов, сказал Симон. Нет, сказал портье, из-за орфографии. Хорошо, сказал Симон, я вас слушаю. А графология – наука для кого? спросил он себя, когда портье принялся вслух перечитывать свои заметки. Повторите, пожалуйста, попросил Симон. Я прослушал. У молодого человека это вызвало улыбку, он любезно повторил начало.

Отправление десять двенадцать. Прибытие в Париж в тринадцать ноль пять. Но этот уже уехал. Теперь уже улыбнулся Симон. Потом у вас есть тринадцать двадцать один, сказал портье, и вы прибываете в пятнадцать сорок семь. Да? сказал Симон, удивленный тем, что второй поезд быстрее. Вы уверены? Да, сказал портье, или вообще пятнадцать двадцать три, который привезет вас в Париж в восемнадцать ноль семь.

Симону было бы противно вновь увидеть Париж в 18:07. У каждого свое нелюбимое время. Для Симона это было шесть часов пополудни. Хорошо, сказал он, я посмотрю, спасибо, это очень любезно; вы оставите мне бумажку?

В кармане Симона бумажка портье встретилась с бумажкой Дебби. Кстати, спросил он, подзывая молодого человека, а где будка проката досок?

На пляже, ответил молодой человек. Я это подозревал, сказал Симон, но где именно? Там, прямо напротив, ответил молодой человек, вы пересекаете дорогу, которая идет вдоль берега, доходите до первой лестницы справа, спускаетесь на пляж, а там и будка, но, с одной стороны, сейчас отлив, а с другой стороны, ни малейшего дуновения ветра.

Ну и ладно, сказал Симон, все равно спасибо за поезд. Не за что, мсье, сказал портье. И удалился. Симон вновь увидел его чуть позже, когда захотел оплатить свой счет, перед тем, как пойти подышать свежим воздухом. Дебби его уже оплатила. Когда? спросил Симон. Утром, совсем недавно, около десяти часов, ответил портье. Симон покинул гостиницу.

11

Поезд в 13:21 оставлял ему время прогуляться по пляжу, увидеть Дебби, если он ее найдет, если она будет там, если будет хорошая погода, сказала она, но никогда не знаешь, как получится, а еще предупредить Сюзанну, ах, да, не забыть позвонить Сюзанне, подумал он, выходя из гостиницы.

Что нас поражает с первых же утренних шагов, даже если утро уже заканчивается, на улице, ведущей к морю? Легкость воздуха.

Разумеется, это всего лишь впечатление. Там воздух не легче, чем где-то еще. Во многом все дело в запахах или в свете, наверняка в свежести, даже на солнце в полдень, в свежести и влажности воздуха, а еще есть, конечно, небо, там, где море смыкается с ним, отсутствие любого препятствия на горизонте, но все же над ним, проплывая на запад, небольшой караван облачков.

Лишь впечатление, значит. Но впечатление возможно лишь, если душа надеется впечатлиться. Для этого надо чувствовать себя легко.

Симон чувствовал себя легко. Он переел, пять круассанов на масле, но ощущал себя с легкой душой. С ним приключалось много приятных вещей, которые не приключались уже давно. Играть на рояле, пить алкоголь, спать в гостинице, быть на море, видеть его, быть любимым целой кучей людей вчера вечером, быть просто любимым, быть влюбленным и в это верить, короче, он шел на свидание.

Не забудь позвонить Сюзанне, сказал он себе, чтобы не чувствовать себя совсем уж счастливым, было бы жаль не почувствовать себя немного виноватым, но ничего, она ничего не узнает, подумал он немного трусливо, немного стыдливо, как раз, в меру, а погода стоит прекрасная, чего уж тут.

А ничего. Море отошло далеко. Ни малейшего дуновения ветра. Куча валяющегося молодняка вокруг будки проката. Симон, в цивильном костюме, прошел дальше, спрашивая себя, неужели этой молодежи больше нечего делать, как в гидрокостюмах, спущенных до пояса, ждать ветра, больше нечего делать, как ждать море. Затем, вспомнив, что в июне занятий уже нет, подумал об учебе своего сына. Не особенно доблестной, но в общем победоносной. Это хорошо, подумал он, ведь я сам с неба звезд не хватаю, зато его мать умна и отважна, как он. Не забудь позвонить ей, сказал он себе, а потом перестань думать, ты только все испортишь.

Бояться нечего. Море здесь. Оно здесь всегда. Можешь отсутствовать, даже очень долго, возвращаешься – оно здесь. Ты меня ждало? спрашивает он. Так иди же сюда, вместо того чтобы торчать там, вдалеке, в полном одиночестве. Глупое. Ты разве меня не видишь? Я здесь. Он удержался, чтобы не замахать руками, как в детстве, и не закричать: У-у! Море, я вернулся, я здесь.