Текст книги "Би-боп"

Автор книги: Кристиан Гайи

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Стоя на твердыне влажного песка, пиджак нараспашку, руки в карманах, глаза, да и все лицо под легким бризом, который наконец-то начал подниматься, Симон замер перед морем.

Сначала он с ним разговаривал. Он всегда так делал, когда вновь с ним встречался. Он обращался к нему на «ты». Это подстегивало эмоцию. Эмоция пришла, но не такая сильная, как ожидалось. Раньше, чем предполагалось, он устал на него смотреть. Вероятно, потому что далекое, мелкое. Вероятно, потому что старый, усталый. Он решил пройтись.

Направо, ведь так? Он перечитал бумажку. Спросил себя, там ли Дебби. Пришла ли она. Все еще там? Лучше бы не, сказал он себе. Где это? За третьим молом? Он перечитал бумажку, держа ее в руке, пошел, как исследователь, продвигающийся, сверяясь по карте, заметил первый мол. Было 11:20.

Далеко, подумал он. Укромный уголок, сказала она. Понятно почему. Мало кто решится туда дойти. Я-то – да, но я… Ладно. Короче. Он спрятал бумажку Дебби. Нащупал бумажку с расписанием. Вновь справился. Вновь посмотрел: 13:21.

Симон подумал; у меня впереди два часа. Больше, чем надо. Слишком мало и слишком много. Ничего не произойдет. Немного поговорим. Я позвоню Сюзанне. Закажу такси. Прыгну в поезд. Большое спасибо. Я провел прекрасный вечер.

За третьим молом он не нашел никого. Симон подумал, что ошибся. Пересчитал молы. Забравшись на самую высокую скалу. Прикрыв ладонью глаза. Сам поражаясь, что одолел столь внушительное расстояние. Эту длинную кривую ленту пены.

Свежий ветер с моря леденил легкую испарину, пробираясь под полы пиджака, вызывая странное зыбкое ощущение, между теплом и холодом, легкий озноб, легкий жар.

Симон спрятался за мол и, укрывшись от ветра, прямо под солнцем, снял пиджак, расстелил его на влажном песке и сел. Затем закатал рукава рубашки и, обхватив колени, принялся созерцать море. Не избежал пресловутого ощущения вечности. И логически следующего из него влечения к смерти. Кто-то ему закрыл глаза.

Две чьи-то прохладные ладони вопрошали, как он предпочитает умереть. Не ведая или изведав? Идиот предпочел изведать. Он вернул себе зрение и, удерживая, свел вокруг своей шеи ладони или, скорее, руки, руки под стать ладоням, тонкие и прохладные, затем потянул за них и на своей спине ощутил тело женщины, затем услышал ее голос.

У меня для вас кое-что есть, сказала Дебби. Да ну? отозвался Симон. Сидя, он снял туфли, носки, затем закатал брюки. Как хорошо, подумал он, как хорошо. Вот что я вам принесла, сказала Дебби.

Симон обернулся. Она стояла у него за спиной. Одной рукой держала открытую сумку, другой протягивала ему какой-то футляр. Симон, по-прежнему сидя, вывернул шею, чтобы увидеть то, что показывала Дебби. Он встал. Что это? спросил он. Солнце в глаза. Откройте, ответила Дебби, и увидите.

Взяв в руки футляр, уменьшенную модель футляра для тенор-саксофона, Симон тут же потерял к нему интерес, он смотрел на Дебби. Мне хочется вас поцеловать, сказал он. Она засмеялась. Женщин всегда забавляет эта детская манера объявлять свои желания. Когда она смеялась, были видны ее маленькие передние зубы. Она была очень мила. Я часто завидовал Симону.

Мне плевать на этот футляр и еще больше на то, что в нем, сказал он, чуть горячась, я хочу вас поцеловать. Ну и сделал бы это, вместо того чтобы спрашивать. Получить отказ всегда лучше, чем не попытаться. Не раньше, чем вы побреетесь, сказала Дебби. Ах, так вот это что, сказал Симон.

Он открыл футляр. Значит, бритва. Не стоило, сказал он, вы с ума сошли, ну зачем вы, да и к чему? И потом, что я буду делать с электробритвой на пляже? Она на батарейках, сказала Дебби. Ладно, достаточно препираться, брейтесь, а я пока намажусь кремом.

Крем значит кожа. Кожа для загорания значит кожа оголенная. Кожа оголенная значит снимание одежды. Бреясь, Симон не осмеливался смотреть. Мне надо позвонить Сюзанне, подумал он. Бритва жужжала. Совсем ничего не брила, зато жужжала.

Водя по первой щеке. Он все еще боролся с первой щекой. Симон спросил себя, стоит ли так стараться, орудуя этой штукой, которая совсем ничего не брила. Я добьюсь только того, подумал он, что раздеру себе всю щеку. Она отдала мне эту штукенцию, подумал он, эту фигню, которой бреет себе ноги. О господи, я не хотел бы, чтобы ее ноги кололись, да ну, что за мысль, она, должно быть, делает эпиляцию.

Ну, короче: старайся, старайся, говорил он себе, ведь, несмотря ни на что, в результате стараний все же что-то сбривалось. Скажите, сказал он, не глядя на то, как она раздевается, если у меня не получится выбриться этой штукой, вы меня все же поцелуете? Запах крема для загара. Он подумал, что может взглянуть.

12

Красивое синее платье без рукавов лежало расправленным на ровном темно-желтом песке. Красивая фраза. Возле него чуть более длинное белое полотенце, также гладко расстеленное на песке, а на белом полотенце Дебби в черном купальнике. Не забудь позвонить Сюзанне, подумал Симон.

Кстати, сказала Дебби, я справилась по поводу расписания поездов. Я тоже, сказал Симон. Он продул решетку бритвы, положил ее в футляр, затем сел рядом с Дебби. Посмотрим, те же у вас поезда, что и у меня, сказала она, дайте мне сумку.

Дебби говорила на нашем языке с прелестным американским акцентом. До своей сумки она, бог знает почему, не могла дотянуться. Сумка подобная тем, с которыми раньше ходили в бассейн. Закрывалась сверху шнурком, продетым в позолоченные ушки. Симон передал ей сумку.

Дебби в ней покопалась, нашла то, что отметила, а еще очки; Симон предположил, что ей не столько, на сколько она выглядела.

Купальник прекрасно ей шел. Даже более того. Кажется, был сделан для нее. Даже более того. Был сделан не для нее, а на ней. Возможно, даже с ее кожей. Но поскольку это невозможно, то она, должно быть, родилась вот так, в черном купальнике.

При движении, которое она сделала, чтобы положить свою бассейную сумку, свой зашнурованный кавардак, Симон смог увидеть, что кожа морщинится складкой на бедре и складкой под мышкой. Дебби было явно не столько, на сколько она выглядела.

Следующий, сказала она, в тринадцать двадцать семь, а раз сейчас полдень, у нас остается приблизительно полтора часа. Вы уверены? спросил Симон. Он протянул руку и зашарил в кармане пиджака.

Нет, сказал он, держа в руке свою бумажку, вы ошибаетесь, следующий не в тринадцать двадцать семь, а в тринадцать двадцать одну. Тринадцать двадцать семь – это время прибытия предыдущего, который уже уехал.

Дебби и не думала мелочиться ради каких-то шести минут. О чем и сказала. А Симон подумал. Шесть минут, произнес он, это важно, поезда пропускают и из-за меньшего. Если бы я вас послушал, то опоздал бы на свой.

И потом? спросила Дебби. Потом, потом, сказал Симон. Это так серьезно? спросила Дебби. Серьезно, серьезно, нет, сказал Симон, но. Но, но, сказала Дебби. Да, да, сказал Симон. Ну да, сказала Дебби. М-да, сказал Симон. Ну да, повторила Дебби. М-да, повторил Симон. И каждый повторил это несколько раз, Дебби свое «ну да», Симон свое «м-да».

И поскольку это «ну да – м-да» оказалось драйвным, они сымпровизировали небольшой блюз. Дебби щелкала пальцами, скандируя свое «ну да». Симон отвечал ей своим «м-да». Симон рассказывал мне, что этаким манером они импровизировали по меньшей мере девяносто шесть тактов в си-бемоль. Затем оба, на последнем дыхании, расхохотались.

Хохот над одним и тем же побудил их взглянуть друг на друга. Взгляд друг на друга, хохочущих от одного и того же удовольствия, побудил их обняться. Потом, право, я как-то и не решаюсь.

Не решаюсь рассказать, что произошло потом. Спрашиваю себя, насколько рассказывать об этом обязательно. Отвечаю себе, что рассказывать о том, что относится к сексу, вообще не обязательно. Особенно я спрашиваю себя, как можно об этом рассказать непошло. Симон рассказал мне об этом непошло. Я даже сказал бы, целомудренно, со своей природной целомудренностью, в присущей ему манере быть целомудренным.

Мне хочется попробовать. Тем более что именно из-за этого Симон опять опоздал на свой поезд. Я сказал «опоздал», но нет, он на него не опоздал. На этот поезд он и не думал садиться. Из-за этого ему пришлось солгать Сюзанне. А из-за этой лжи Сюзанна поехала за ним и погибла.

Когда Симон рассказал мне эту любовную сцену, я нашел ее очаровательной, стареющие мужчина и женщина, которые, вероятно, уже никогда не испытают чувство такого рода, такое сильное, такое красивое в своей взрывчатости.

Короче, вот уже час я спрашиваю себя, как за это взяться. Так вот, я сделаю так, как делаю обычно, когда оказываюсь в затруднительном положении, – начну, но не с начала и ни с конца, а с первого попавшегося места.

Симон вздумал постирать брюки в море. Оно, кстати, уже приливало. Лабиринт скал, покрытых водорослями, уходил под воду.

Но какого черта ты вздумал стирать брюки в море? спросил я у него. Симон сказал мне: Потому что я запачкался. Как это – запачкался, спросил я у него, и с каких пор этим можно запачкаться? Симон сказал мне: Я даже не раздевался, не было времени, все было слишком поспешно, слишком срочно, слишком жгуче, ну не знаю, сказал он мне, слишком неожиданно, слишком поразительно, совсем не преднамеренно, и потом, стыдливость, ну, не знаю, то, что мы были на открытом месте, вот так, на берегу моря, я так никогда не делал и сделал это не думая, не думая, что так не делается, полагаю, что ты понимаешь.

Нет, я не понимал. Пусть я идиот, но я действительно не понимал, как он умудрился упасть в воду одетым. Я допускал, что он поскользнулся на камне, это да, это скользко, но все равно не понимал, зачем он ушел так далеко стирать свои брюки.

Симон покраснел, улыбнулся своей робкой и такой обворожительной улыбкой, я очень любил Симона, и сказал мне: Мы с Дебби, прижавшись друг к другу, целуясь как безумные, лишь раздвинули свои одежды, чтобы любовь могла пройти, а потом какое-то время лежали, не двигаясь, друг в друге. Но, сказал он, так как мы, вытянувшись, лежали на легком склоне, Дебби вернула мне все, что я ей дал, и когда мы разъединились, я хочу сказать, отстранились, чтобы замкнуться, я хочу сказать, запахнуться, я констатировал, что у меня промокло.

И что? спросил я. И что, что, ответил Симон, ты будешь смеяться, но я испугался, я подумал о Сюзанне. Я: Что ты должен ей позвонить? Нет, ответил Симон, что меня отругают, и тогда, недолго думая, я снял брюки и побежал к морю их отстирывать.

Я: И ты упал в воду? Он: Не на бегу. Ответил он смеясь, ему было смешно вспоминать обо всем этом. Когда я склонился над ямкой с водой, чтобы произвести свою постирушку, такая широкая яма со светлой водой, крабами и креветками, ну, ты понял, да, я поскользнулся на водорослях, я же был босиком, ну и вот, бултых.

А Дебби? спросил я у него. Что Дебби? спросил он у меня. И посмотрел с беспокойством. Он заблуждался. У меня не было намерения спрашивать у него, не запачкала ли любовь и Дебби тоже. Что она делала? Она смеялась, сказал мне Симон. Когда я провалился, она расхохоталась. Я услышал, хотя и был далеко. Она крикнула, а потом засмеялась. И еще больше рассмеялась, когда увидела, как я возвращаюсь.

Я: А потом? Ну, а потом я стоял голый по пояс, ответил он, рубашка была мокрой, так и стоял в трусах на солнце, говоря себе две-три вещи, точнее, четыре:

1) Я не могу вернуться в таком виде.

2) Сейчас двенадцать пятьдесят пять.

3) Пока все высохнет.

4) Поеду на следующем.

Дебби вдруг встала. Беспокоится из-за поезда, подумал я. Куда вы? спросил я у нее. Дебби ответила мне: Пойду куплю вам брюки и рубашку. Нет, сказал я ей, нет, ну что вы. Какой размер? спросила она у меня, сорок второй или сорок четвертый? Тогда я: Для рубашки или для брюк? Она: И для того, и для другого. Я: Сорок второй для рубашки, сорок четвертый для брюк, но говорю еще раз, вы не должны, я вам запрещаю. И знаешь, что она мне сказала? Она мне сказала: Заткнитесь, любимый.

Симон говорил, что смотрел ей вслед, синее платье, длинные смуглые ноги, сандалии, бассейная сумка и особенно эта решительная поступь.

У дороги она поднялась по пляжу, и когда прошла мимо телефонной кабины за дюной, Симон подумал: А я тем временем позвоню Сюзанне, воспользуюсь этим, чтобы ей позвонить. Было 13 часов.

13

Вы слушаете «Франс Интер», сейчас тринадцать часов. В студии с новостями. Перед тем как перейти к программе второй половины дня. Мы хотели бы. Не портить вам то, что остается еще прожить. Этим долгим уик-эндом с прекрасной погодой. А призвать вас к осторожности.

Мы только что узнали, что ужасная авария. Мы смогли связаться по телефону с Гарри Табаненом, бывшим гонщиком, дважды чемпионом мира по ралли, в настоящее время депутатом Европарламента, послушаем его.

У меня дом на юге Франции, следовательно, мне приходится ездить по французским дорогам, так вот, позвольте заметить, что французы ведут себя возмутительно.

Притормози, сказала она себе. Дебби как сумасшедшая гнала по курортным улочкам. Притормози, лапушка, сейчас не время для дорожных происшествий, ты нашла мужчину своей жизни, и он тебя ждет. Красный свет, остановись.

Она воспользовалась этим, чтобы выключить радио. Еще говорили о президенте, о ее, американском. Любовная история. Она где-то оставила свой немецкий темно-синий кабриолет с голубым капотом и вбежала в магазин.

А, мадам Паркер, как вы хороши сегодня утром, зачастила администратор, которая на пороге ждала только ее, вы как раз вовремя, я получила очень милые костюмчики, которые должны вам понравиться, не хотите взглянуть?

Позднее, ответила Дебби, снимая черные очки, очень четко, безоговорочно, уже всматриваясь в глубину помещения. Сейчас, сказала она, мне нужны брюки, размер сорок четыре. Администратор смотрит на нее. Дебби уточняет: Для мужчины. В таком случае это надо поискать с Франсиной.

Дебби поискала с Франсиной в мужском отделе. Брюки светлые, нейтральные, бежевые, легкие, летние, да, на штрипках, и рубашка, белая, нет, не с длинными рукавами, скорее с короткими, ему будет не так жарко в поезде, если он на него сядет, сказала она. Что? спросила Франсина. Нет, ничего, ответила Дебби.

Сидящий на пляже Симон дрожал. По многим причинам. Эмоция, нервы, холодная вода, временная усталость как последствие любви.

Он завернулся в большое белое полотенце Дебби, затем, так и не уняв дрожь, решился избавиться от мокрых трусов, занятый одной мыслью – позвонить Сюзанне.

Он встал, обмотал полотенце вокруг талии. Затем, чтобы высушить, положил трусы на камень. Затем пошарил в кармане, внутреннем кармане пиджака. Затем в бумажнике. Захватив телефонную карточку, направился к телефонной кабине за дюной.

Это я, сказал он, я боялся, что ты еще не вернулась с рынка. Только сейчас пришла, сказала Сюзанна. А ты? спросила она, когда приезжаешь? Я не приезжаю, ответил Симон. Как это? спросила Сюзанна. Я опять его пропустил, сказал Симон. Молчание с россыпью звуков, производимых раскладыванием овощей в лоток холодильника.

Симон: Что ты там делаешь? Сюзанна: Раскладываю продукты: не хочется, чтобы при такой жаре они испортились. Симон: Ну, так разложишь позднее, я ведь с тобой разговариваю. Сюзанна: Да, ты разговариваешь, ты сказал, что опять пропустил свой поезд. Она взорвалась: Ты издеваешься надо мной? Что там еще произошло?

Недоразумение, ответил Симон, путаница, два противоречивых источника информации: гостиничный портье, первый источник, указал отправление в тринадцать двадцать одну, а Дебби, второй источник, указала тринадцать двадцать семь, а на самом деле тринадцать двадцать семь – это прибытие предыдущего поезда, ну, знаешь, того, на который я не успел, мне следовало довериться портье из гостиницы, я доверился Дебби, и вот, когда я приперся на вокзал, на перрон в тринадцать двадцать пять, поезд уже ушел. Черт, подумал он, еще нет тринадцати двадцати пяти.

Сюзанна: Кто это? Симон: Кто кто? Сюзанна: Эта Дебби? Симон: Владелица клуба, это она разрешила мне сыграть на рояле, она еще и певица, кстати неплохая, американка, белая, мы выступили в дуэте.

Понятно, сказала Сюзанна, так вот слушай: Ты остаешься там, где ты сейчас, я еду за тобой. Прекрасно, сказал Симон, так мы вернемся вместе, вдвоем на машине, лучше это, чем ехать к твоей матери, заметь, мы можем остановиться у нее по пути, тебе надо всего лишь позвонить ей, сказать, что я болен, мы можем даже провести ночь здесь, я опять въеду в свой номер, прогуляемся здесь, а потом вернемся, ты немного побудешь у моря, что ты об этом думаешь?

Молчание. Дебби уже возвращалась. Симон: ты рассчитываешь приехать когда? Как получится, сказала Сюзанна, около шести часов вечера, если пробок не будет. В середине выходных их не должно быть, отметил Симон, но я сказал бы скорее, около семи часов, не стоит гнать, в любом случае я буду ждать тебя в гостинице.

Дебби приближалась, держа пакет с рубашкой и брюками. Быстро же она, подумал Симон. Какая гостиница? спросила Сюзанна. «Англетер», ответил Симон. Какой адрес? спросила Сюзанна. Не знаю, ответил Симон, не думаю, что их много, ты спросишь. Мне нужен адрес, ты слышишь, дай мне адрес.

Хорошо, ответил Симон, секунду. Он распахнул настежь дверь кабины и крикнул проходящей Дебби: Какой адрес гостиницы? Дебби прокричала его в ответ. Ты записываешь? спросил он. Сюзанна записала, затем спросила: А где ты сейчас? откуда ты мне звонишь?

Из засыпанной песком кабины, ответил Симон, с пляжа, а что? Ты пил? спросила Сюзанна. Нет, ответил Симон, только кофе, а что? Сюзанна: А эта Дебби сейчас с тобой? Ну да, ответил Симон, а что? Ничего, ответила Сюзанна. Я выезжаю.

14

Вода прибывала. Поезд 13:21 ехал к Парижу. Трусы сохли. Симон не отжал их. Сушка могла затянуться. Солнце спряталось. Облако проплывало. Дебби не подумала о трусах. Симон тоже. Но уже не было спешки. Ближайший поезд, как и предыдущие, а также последующие, уедет без Симона.

В набедренной повязке из белого полотенца, с телефонной карточкой в руке, он, расстроенный, спускался к камню, на котором сохли его трусы. Дебби снимала свое синее платье. Оно снималось сверху, упало к ногам. Пойду искупаюсь, сказала она.

Солнце возвращалось. Облако проплывало. Мне надо освежиться, сказала она. Мне понадобится полотенце. Вам холодно? Вы дрожите. Переоденьтесь. Я купила вам сухую одежду. Как все прошло? Что именно? спросил Симон. С вашей женой. Ну, более или менее, ответил он.

Симон подождал, когда Дебби будет в воде. Далеко идти ей не пришлось. Море приближалось ей навстречу. Когда ее тело наконец полностью оказалось в воде, Симон оголил свое.

Дебби плыла к открытому морю. Не заплывайте далеко, подумал он. Если жена меня бросит, то я бы предпочел, чтобы вы остались в живых, подумал он, затем развязал свою набедренную повязку, вернул ей форму полотенца, разгладив, растянул его на песке, затем сам, голышом, растянулся.

Он затосковал, когда пришлось освобождать накрахмаленную рубашку ото всех картонных обкладок и булавок. Он натянул рубашку, брюки были слишком длинные. Он закатал низ штанин. Курьезное ощущение, подумал он, натягивать брюки на голый зад. Затем пошел смотреть, на какой стадии сушка трусов. Потрогал их, все еще мокрые. Скрутил, полилась вода. Нет бы скрутить их раньше, подумал он.

Он тосковал. Трусы, пусть даже формой схожие с шортами, – все-таки не купальный костюм. Разница в материале, подумал он. Сделано не для того, чтобы в этом купаться, подумал он, грустно взирая на нижнее белье, и, взирая, повторил: Сделано не для того, и, повторяя это, подумал: Как и я сделан не для того, чтобы обманывать жену, даже если я обманывал ее часто. Как и я не был сделан для того, чтобы оставаться профессиональным пианистом. Вообще-то, я и сам не знаю, для чего был сделан.

Дебби возвращалась. Красота, подумал он, вот для чего я был сделан: восхищаться ею, любить ее и, если возможно, самому ее создавать, ее творить. Однако в джазе нет красоты. Драйв, конечно, эмоции, радость и танец в самом теле, даже ярость, грусть или веселье, но не красота, к сожалению.

Посмотрите на нее, посмотрите, какая она красивая, подумал он. Ты моя. Никогда он не думал такое о женщинах, признался он мне.

Было ли это начало чего-то? Или скорее конец чего-то? Ни то и ни другое. Это было и то, и другое. Что-то иное. Между двумя. Отсюда депрессия от ожидания в остановленном времени, пустота, в которой что-то должно решиться. Вовсе необязательно, подумал Симон, вероятно, это всего лишь ощущение. Сам себя поправил и подумал: Иллюзия.

Это было всего лишь отсутствие поезда. Одна женщина вместо другой. Во сколько следующий? спросила она, словно отвлекая взгляд Симона, прикованный к ее мокрой коже.

Запах Симона, должно быть, пропитал белое полотенце. От тебя вкусно пахнет, сказала она. Она вытирала лицо полотенцем, затем в него завернулась. Я надеваю твою шкуру, сказала она, я влезаю в твою шкуру. Симон, еще больше смущенный переходом на «ты».

Немного отсроченное «ты», казалось, напоминало, что что-то произошло. Изрекало это, удостоверяло это. И уже никаких сомнений в этом. Как в том фильме, о котором вспоминал Симон. Вечером любовники обращаются друг к другу на «вы». Мы расстаемся с ними на ночь. Утром они обращаются друг к другу на «ты». Мы понимаем, что они занимались любовью. Элегантно, целомудренно, это происходило в поезде.

Я не поеду на следующем, сказал Симон. Дебби пригладила мокрые волосы, затем легла на полотенце. Эта одежда тебе идет, сказала она. Ты услышала? спросил он. Да, ответила Дебби, я услышала, что ты остаешься со мной. Нет, сказал Симон. Сюзанна приедет к нам, приедет ко мне, а в таком случае и к тебе.

Она едет. Она скоро приедет. На машине. Она будет здесь около шести или семи часов. Она хочет, чтобы я перестал пропускать поезда. Она знает. Она почувствовала, поняла, что, если я останусь здесь, с тобой, я уже никогда не перестану пропускать поезда, что все опять начнется заново. Она боится.

Дебби спросила: Сколько сейчас времени? Симон, сидя рядом с ней, нагнулся, протянул руку к пиджаку, пошарил в кармане, достал из него часы, вверх ногами, перевернул их, затем, склонив голову, ответил: Без четверти два.

Дебби сказала: Здорово, у нас остается четыре часа, может быть, даже пять. Она выпрямилась: Поцелуй меня. Он поцеловал ее. Целуя ее, у него возникла странная мысль. От чего, не знаю, сказал он мне, возможно, от вкуса губ, соли, проглянувшего солнца, жары, остановленного времени. Какая мысль? спросил я у него.

Мысль, что эти четыре часа свободы существовали всегда, никогда не начинались, а значит, не могли и закончиться, конец без конца, в некотором смысле начало без конца. Он сказал мне, что тогда подумал о Дебби: Я любил тебя всегда.

Спросить у нее. У Дебби. Его так и тянуло это сделать. Узнать, испытывала ли она это тоже. Отказался, не осмелился. Страх услышать в ответ: Нет. У меня странное ощущение, сказала она, что я знала тебя всегда, я никогда не испытывала этого. Она очень серьезно посмотрела на море. Что будем делать, спросила она, эти четыре часа, может быть, пять?

Это «может быть, пять» ее рассмешило. Она посмотрела на Симона смеясь, затем улыбаясь. Что ты предпочитаешь? спросила она. Вода поднимается, сказал Симон, скоро дойдет сюда. А если мы – вот такое предложение – пойдем и купим мне трусы?

15

У меня тоже была суббота. У меня тоже была хорошая погода. В начале июня дом и парк совершенно прелестны. Когда возвращается лето, возвращаются и друзья. Зимнее путешествие совершали лишь старинные, самые верные. Симон был среди таких редких друзей. Двух-трех. Даже меньше. Одного или двух. По правде сказать, он один соглашался мерзнуть в моем большом, плохо отапливаемом доме. И именно зимой он приехал, чтобы рассказать о своей женитьбе на Дебби. Он хотел знать мое мнение.

Сюзанна также хотела знать мое мнение, когда звонила в тринадцать тридцать. Я был занят. У меня были гости. Которые начиная с июня вспоминают о моем существовании и говорят себе: А кстати, хорошо бы провести эти длинные выходные за городом. Мне приятно их видеть. Я скучаю один под снегом.

Жанна побежала к телефону, затем подошла ко мне. Я проследовал за ней в соседнюю комнату. Самую близкую, где можно уединиться. Это Сюзи, сказала она мне, кажется, нервничает. Будь любезен, поговори с ней. Я подумал: Симон все еще не вернулся, и взял трубку.

Сюзи уже звонила мне дважды по одному и тому же поводу. Эта история меня весьма тяготила. По правде сказать, меня раздирали противоречивые чувства. Я был рад за Симона, переживал за Сюзанну. Я говорил себе: Она права, и в то же время понимал Симона.

Симон умирал от тоски, это очевидно, но в то же время жизнь, которую он вел уже давно, эта жизнь инженера, посмею сказать, кажется, ему подходила.

Пресловутое призвание нас все время обманывает. Я-то об этом кое-что знаю. Думаешь, что сделан для одного. А на самом деле сделан для другого. И даже в этом нет уверенности. Вот я, например, всегда хотел быть писателем, а я художник. Ну да ладно, пропустим.

Здоровая размеренная жизнь. Он отвернулся от джаза. Подпитывался исключительно классической музыкой. Он говорил мне, что открыл в музыке то, что называл красотой, отсутствующей, по его мнению, в джазе.

Я был совершенно не согласен. Я говорил ему, что когда Чарли Паркер играет «Lover Man», или Колтрейн играет «Naima», или Орнетт Коулман играет «Lonely Woman», то я слышу именно красоту.

Симон отвечал: Нет. Он говорил: Это волнующе, даже потрясающе, но чтобы красиво, нет, такого ощущения у меня не было ни разу; красота, о которой я говорю, идет от другой восприимчивости.

Мы проговорили об этом всю ночь. Он выводил меня из себя, выбивал меня из устоявшихся представлений, и, должен признаться, это расстраивало. Его чувственность нашла другой путь, и это вызывало мою досаду. Я хотел, чтобы он оставался джазменом и никем иным. Так сказать, вместо меня. Возможно, я и сам мечтал быть музыкантом. Не художником, не писателем, а джазовым музыкантом.

Кто-то подумает, что я запутался. А я отвечу: Нет. Если бы по поводу Симона меня не раздирали противоречия и я бы не завидовал ему, как это было всегда, то я, наверное, был бы непреклоннее с Сюзанной. Дай ему немного покоя, сказал бы я, должен был бы сказать я: Дай ему передохнуть, пожить, попробовать, ему надо понять, не ошибся ли он. Вместо этого я сказал: Ты права, поезжай за ним.

Еще несколько слов в мое оправдание. Я обожаю говорить в свое оправдание. Я не мог не помнить, что без нее, без Сюзанны, без ее действий, без ее немедленной реакции, ее спасательной экспедиции десять или пятнадцать лет до этого, Симон, вероятно, умер бы в своей убогой комнатенке, мертвецки пьяный или накачанный наркотиками, он бы покончил с собой, поэтому, перед тем как повесить трубку, я повторил: Да, милая Сюзи, поезжай-ка за ним быстрее.

16

Как можно быстрее. Останавливаясь как можно реже. По возможности, вообще не. Так и получилось. Накануне она залила полный бак. Чтобы не подзаправляться. Машина потребляла мало, а Сюзанна использовала ее в экономном режиме. Она практиковала, как это называл Симон, таксистское вождение.

Она все же разнервничалась. Она не могла найти свою сумку для поездок. Небольшую сумку для небольших поездок. Когда она ее все-таки нашла, то не знала, что с собой взять.

Симон уехал без всего. Ему надо будет переодеться, подумала она. Если запачкается. Возьму ему брюки. Затем, вынимая из ящика с нижним бельем Симона футболку и трусы, она наткнулась на старые плавки, красные, если не ошибаюсь.

Возьму ему плавки, подумала она, если он захочет выкупаться. А я? Возьму свой купальник? Нет, я страшная. У меня нет желания выставлять напоказ свои толстые ляжки. Хотя, ладно, и пусть, все же возьму. Как знать. Если найдем укромный уголок.

Идея выкупаться с Симоном начинала ей нравиться. Его зубная щетка. Ее туалетные принадлежности. Косметика и прочее. Закрыла сумку. Подбоченившись, задумалась.

Ах да, кот. Обеспокоилась из-за Чока. Так его звали. Жами Нардис, их сын, назвал его Чокнутым, потому что совсем маленьким он был совершенно невменяемым, как и все котята, да, разумеется, но этот.

Сюзанна подсчитала, что будет отсутствовать, наверное, двое суток. Она позвонила сыну, чтобы попросить позаботиться о Чоке. Кормить его. Менять средство в лотке. Быть с ним вместе. Чок не выносил одиночества.

Нет, твой отец не вернулся. И не испытывает желания возвращаться. Ему хорошо на морском побережье. Он попросил меня приехать к нему. Я поеду. Сейчас уезжаю. Поэтому тебе и звоню.

Все это получилось несколько стремительно, но хоть раз ты же можешь посидеть с котом; в конце концов, Чок – это твой кот, ты его так назвал, а не я, ты оставил его мне, когда ушел под предлогом того, что, ну, короче.

Да, знаю, мы должны были ехать к бабушке. Я ей позвонила. Сказала, что твой отец чувствует себя нехорошо. Она поняла. К ней поедем на следующие выходные.

У тебя есть ключи?

Я оставила адрес и телефонный номер гостиницы рядом с телефоном. Как Анна?

Жами Нардис посмотрел на Анну. Мой отец опять принялся за свое, сказал он. Сын Сюзанны и Симона ушел из дома. Рассудочная жесткость. Стилистическая несовместимость. Он – это стрижка наголо, хард-рок и футболки с черепом и костями. Они – размеренная жизнь и воскресенья у бабушки, спокойствие, классическая музыка. Так дальше длиться не могло. Он ушел с гарантией ежемесячного пособия.

Он заканчивал долгое обучение. Так сказать, писал докторскую диссертацию. Стал жить с Анной. Блестящая девушка. Очень славная. Хорошенькая брюнетка, которая уже хорошо зарабатывала себе на жизнь. Анна посмотрела на Жами. Она подумала: Надеюсь, он не такой, как его отец.

С Дебби в магазине Симон разглядывал модель трусов. Франсина, продавщица мужского отдела, смотрела на его новые брюки, закатанные на щиколотках. Она подумала предложить ему экспресс-услугу по укорачиванию. Когда он закончит с трусами, подумала она. Должно подойти, сказал он себе, но с сомнением.

Я могу померить? спросил он. Конечно, ответила Франсина, кабина там. Симон заперся в ней с трусами. Через две минуты, красный как помидор, выбрался из нее без трусов. Я оставил их на себе, сказал он.

Франсина не могла сказать: У мсье очень хороший вкус. Или: Мсье это очень идет. Или же: Мсье сделал наилучший выбор. Она ничего не могла сказать. Она смотрела на Симона с пустыми руками. Затем ее озадаченность сместилась к занавеске примерочной кабины. Не ищите их, сказал Симон, они сохнут на скале.

Они уже не сохли. Они плыли. Море их унесло. И плыли они серо-белой размокшей бумагой, расплывчатые, как медуза. Было 14:10. Поезд забвения ехал к Парижу.