Текст книги "Беспощадный целитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 13 страниц)

Глава 12
Интерлюдия Хант

Дождь зарядил за три квартала до места. Мелкий, гадкий, из тех, что не льёт, а сочится за шиворот, пока не вымокнешь насквозь и сам того не заметишь. Хант шагу не прибавил. За двадцать лет под открытым небом разломов погода стала ему до лампочки – фон, да и только. А вот культя на сырость ныла исправно. Рука, которой не было уже много лет, болела лучше любого барометра. Наверное, правильно было бы поехать на машине, но перед неприятным разговором он всегда предпочитал пройтись ногами. Это позволяло привести мысли в порядок и подготовиться. Слишком давно он не выходил на связь и теперь решил снова выйти на свет.

Единственная ладонь грелась в кармане, на боку зажигалки. Большой палец сам собой обводил выпуклый рисунок – лев, вставший на дыбы, с тяжёлой оскаленной мордой, грива свисала свалявшимися клочьями, как у старого зверя, что пережил не одну зиму и сожрал не одного дурака, сунувшегося к нему с рогатиной. Такого не приручишь. Такого только убить, да и то придётся постараться, ведь этот зверь умел убивать не хуже тех, кто пришёл по его душу.

«Якорь» снаружи ничем не отличался от полусотни таких же дыр по окраинам. Узкий фасад, мутное окно, дохлая неоновая вывеска, а внутри лишь дерьмовый виски, крепкое пиво, сырость, старое дерево и старики, которым есть что забыть и не с кем. Музыка играла со старого винилового проигрывателя, которому было, наверное, больше лет, чем самому Ханту. Никакого телевизора, как и суетливой молодёжи. Идеальное место для разговоров. Это, конечно, тебе не братский дом в столице или в крупном городе, но в этой дыре под названием Блэкфен орден ячейку не держал: городишко слишком мелкий и не стоил усилий. Просто бар, серый настолько, что взгляд по нему скользит и не цепляется. Хант усмехнулся, вспоминая, как случайно наткнулся на это место и понял, что оно идеально для таких разговоров. Тихое и неброское, самое то, чтобы встретиться и чтобы ни одна собака потом не вспомнила двух стариков за дальним столом.

Потому что в Блэкфене он был один. Ни плеча на соседней улице, ни брата под боком – однорукий учитель из школы для отбросов, и весь сказ. Так и задумано. Только сегодня одиночество из брони сделалось помехой, и пришлось снять трубку, чтобы напомнить, что он жив и всё ещё хранит перстень братства. Пусть у него уже не было руки, на которой он его носил.

Он позвонил Моргану сразу, как выполз из разлома, злой как последняя сволочь. Не каждый день приходится использовать свою вторую часть дара и призывать тварей, а потом смотреть, как они жрут тело школьника, чья вина лишь в том, что он оказался слишком тупым и пошёл не за тем человеком. Морган выехал из столицы, не задав ни единого лишнего вопроса. За это Хант его и уважал, куда больше других. Четыре часа за рулём, если давить педаль до упора, а знаки на машине и отметки в паспорте, если кто-то всё-таки остановит, объяснят всем, что лучше владельца машины не трогать. Автобусом пришлось бы ехать все восемь, с пересадками и куревом на каждой остановке. Морган давил педаль и поспел к тому часу, когда Хант успел проверить своих подопечных и забросить колючую девчонку к подъезду.

Дверь Хант толкнул плечом, стряхнул воду и прошёл через зал, ни на кого не глядя. Кивнул знакомому бармену, но тому было всё равно, остальным посетителям тем более. В дальнем углу пряталась дверь. Толкнул её единственной рукой и вошёл в небольшую комнатку.

Стол, четыре стула, лампочка под потолком, окно в глухой двор. За столом – Морган. Грузный, в тяжёлом кожаном плаще, на котором ещё виднелась влага, а у ног стояла длинная потёртая сумка, в которой лежал Арчибальд, боевой топор из стали разлома, способный выдерживать разрушительные воздействия А ранга. Топор давно заменил Моргану жену и детей, и горе тому, кто посчитает этого увальня слишком медленным. Хант видел пять дуэлей, которые заканчивались совершенно одинаково. Морган аккуратно протирал белым платком лезвие Арчибальда, а у его ног лежало разрубленное тело.

– Быстро ты управился, – сказал Морган, не поднимая глаз от стакана. – Я гнал от самой столицы, думал – приеду, а ты ещё с детишками возишься. А ты уже освободился так быстро, что я даже первый стакан не допил.

– Раньше я бы и сам к тебе доехал. – Хант снял мокрую куртку, бросил на спинку, сел. – Здравствуй, старый. Спасибо, что сорвался по первому зову.

– Забей, ты позвал – и я прибыл. Брат, сколько мы не виделись-то? – Морган разглядывал его, и в здоровом глазу было что-то вроде ревизии: что осталось от человека, которого он помнил. – Лет шесть? Семь?

– Пять.

– Пять. – Морган покачал головой. – А постарел ты на все пятнадцать, Виктор. Почему не сделаешь протез? Или это демонстрация?

– Ты на свою рожу давно смотрел? – без злобы отозвался Хант. – Стекляшка косит сильнее прежнего, ты бы сходил к мозгоправам, а то скоро она у тебя в затылок глядеть начнёт. И что-то ты тоже не спешишь обзавестись артефактным протезом.

– Зато вижу то, чего не видят двумя, а стекло работает как хрустальный шар. – Морган хмыкнул, и старая шутка, понятная только им двоим, на секунду стёрла восемь лет, будто их и не было.

Морган был старше его лет на пять, а выглядел на все пятнадцать. Грузный, седая щетина, руки молотобойца. Левую щёку перечёркивал давний ожог – не от огня, Хант знал, а от кислотного плевка твари, которую Морган тогда всё-таки добил, разрубив её на куски верным Арчибальдом. Это было пятнадцать лет назад, на северных болотах. Тогда они стояли в той зачистке спина к спине. Тогда у Ханта были обе руки, а у Моргана – два глаза. Стеклянный, что косил теперь чуть в сторону, появился позже и по другой причине.

Ту зачистку Хант помнил лучше, чем половину того, что было после. Болота на три дня пути, разлом B-ранга вскрылся в самый сезон ливней, твари пёрли волнами, как прибой. Из двенадцати охотников к третьей ночи их осталось лишь двое. Они стояли по колено в чёрной жиже, спина к спине, и считали трупы вперемешку с процентами ядра. Они выжили вопреки всему. И только потому, что ни один не обернулся проверить, держит ли второй спину. И так знали – держит. Про братство красиво болтают за чаркой, а на деле всё братство – это чужая спина между тобой и тварью, когда вокруг чёрная вода и больше ничего.

Империя выдала им за те болота по медали и строчку в наградном листе. А спустя годы та же Империя чужими руками отняла у Ханта руку – за то, что сунул нос куда не велено. И бровью не повела. Морган тогда приехал в госпиталь. Цветов не вёз, в глаза не заглядывал. Сел и спросил напрямик: остаёшься или уходишь в одиночку? Хант сказал – уйду из дел. Морган кивнул и принял, он лучше всех в братстве понимал Виктора. «Не участвовать в делах – твоё право, но я рад, что ты всё ещё среди седых». На том и закрыли.

Виделись с тех пор по пальцам сосчитать, но каждая встреча отзывалась радостью в душе. Они были братьями не по рождению и даже не столько по ордену, сколько по пролитой вместе крови, а это не забывается.

– Ну рассказывай, – Морган плеснул из бутылки без этикетки во второй стакан, подвинул. – Четыре часа гадал, что у тебя стряслось, раз вспомнил обо мне после стольких лет. И давай без всех этих вступлений, к которым ты небось привык в школе.

Хант не притронулся к стакану. Достал зажигалку, положил на стол перед собой. Помолчал, глядя на тяжёлого льва на её боку. Потом полез во внутренний карман и выложил рядом ещё одну вещь.

Костяной свисток. С палец длиной, потемневший от времени, в резьбе, которую дурак принял бы за украшение. Морган смотрел на него долго. Лицо не дрогнуло, но здоровый глаз сузился, и в комнате будто потянуло сквозняком.

– Где взял?

– У мальчишки, которому им хотели заткнуть глотку. Навсегда.

– Манок на тварей. – Морган не притронулся. – Из тех, что приманивают тварей и при этом не дают им напасть на хозяина. – Поднял глаза. – Это ведь армейский артефакт С+ ранга, Виктор. Запрещёнка высшей пробы, для гражданских. За такое не сажают, просто стреляют в затылок при задержании, а в отчётах пишут «сопротивление при аресте». Откуда у штатских армейский манок?

– Вот и мне любопытно.

Хант наконец взял стакан, отпил. Пойло было дрянным, но крепким и вполне честным – обожгло ровно так, как обещало с виду. Поставил и заговорил сухо, как рапорт диктуют.

– Доклад брата Виктора Ханта, полноправного брата ордена Седых Львов. Прошу братство зафиксировать доклад. Место действия – инициационный разлом С-ранга. 47-я школа города Блэкфен. Я был проверяющим наставником, моя аура сводит на нет попытки тварей ниже С+ ранга нападать на учеников. Согласно первичной проверке, секретарю заплатили, чтобы в одну группу свели пятерых сопляков, и одного из них кто-то очень хотел оставить в этом разломе. Объект атаки – мой ученик. Безродный, Е-ранг по бумагам, ни денег, ни родни – по такому и панихиду заказывать некому. Идеальная мишень. Кто-то с деньгами захотел его смерти и нанял руки через Айронфеста. Доклад окончен.

– Айронфест. – Морган будто попробовал имя на вкус и сплюнул. – Герман, наслышан.

– Он самый, брат. Выдал исполнителю манок, который до вскрытия был заглушен. И самое поганое – исполнитель был тоже школьник. Райс, мой тёзка, огневик, на бумаге С-ранг, но боялся боли. Судя по всему, была задача нагнать тварей, а те всегда отсекают самых слабых, а если не получится, то, прикрывшись суматохой, кончить мальчишку и списать на разлом, чтобы твари разорвали его тело. Чище не придумаешь.

– Райс был один? – Морган прищурился здоровым глазом. – На такое дело одного не шлют. Где-то рядом должен сидеть второй, на подстраховке.

Нюх старый лев не растерял. Хант усмехнулся углом рта.

– Был. Тоже из моих. Айронфест держал парня на крючке, на старом долге, и сунул Райсу в пару. – Хант качнул головой. – Только парень оказался не из тех, кто всаживает нож в спину тому, кто его пальцем не трогал. Перекинулся к моему ученику ещё до разлома.

– И чем кончилось?

– Тем, что Райс остался в разломе, а оба сопляка вышли. – Хант кивнул на манок. – Парень взял Райса на нож и взял отменно. Парнишку я причесал так, что трое из трёх охотников в один голос скажут: подрали гончие.

– Сам причесал? – Морган приподнял бровь. – Одной рукой?

– А мне для этого две и не нужны. – Хант плеснул себе ещё. – Коготь гончей, пара рваных борозд под нужным углом, чтоб рана легла как от твари, а не от клинка. Рукав надорвать там, где лапа берёт на замахе. Но ты, старая сволочь, знаешь меня как себя. Второй парнишка немного помог с маскировкой. Знаешь, что самое смешное?

– Нет, – Морган сделал большой глоток и даже не поморщился. – Но ты мне расскажи.

– Снег просит замеры моего ученика.

– Сам Снег? – Морган поднял бровь.

– Именно. Пацан в одиночку закрыл два разлома. Пусть Е ранга, но сам понимаешь.

– Свежая кровь нужна всем, но Е-ранг – или он зашёл в разлом Е-ранговым, а вышел?

– Не меньше D.

– Погоди, он взял на нож С-ранг, в старом разломе С ранга будучи Ешкой? – Морган неверяще уставился на Ханта.

– Да, брат. У него силы воли хоть отбавляй, и талантливый рукопашник. Тебе скажу не для протокола. – Здоровяк тут же подобрался и кивнул. – Почти уверен, что пацан – бастард, кого-то из старой крови. Базовая стихия у него была Свет, но ему сломали ядро…

– Твою мать, Виктор! – Морган рыкнул, не дав договорить, и ударил стаканом по столу, отчего часть виски вылилась ему на руку, но он даже не заметил. – Ты хочешь сказать, что щенок был не просто Ешкой, а сломанной Ешкой?

– Понимаешь теперь?

Морган залпом допил своё пойло и налил ещё.

– Ты хочешь сказать, что сломанная Ешка закрыл два разлома, потом в разломе С ранга взял на нож своего несостоявшегося убийцу, прошёл инициацию и восстановил ядро?

– Насчёт последнего мы оба до конца не уверены, но похоже, что так. Он чувствовал усиление.

– Славься, Свет вездесущий, и чудеса твои. – Морган отсалютовал в воздух и сделал ещё один глоток. – Но я тебя перебил, продолжай, брат.

– Мне кажется, пацан – бастард. И за ним присматривает кто-то из старших, а в башке у него мнемоматрица.

– Типа слабая кровь, которой дали шанс возвыситься. – Хмыкнул Морган. – На такое идут или терновый венец, или старые боевые рода. Дай угадаю: у парня Е-ранга две стихии?

– Ты как всегда прав, здоровяк. Свет и Астрал. И если первым он не может пользоваться после повреждения ядра, то вторым пользуется, и успешно, но основа у него – хорошая школа рукопашного боя, которая отдаёт цинланскими корнями.

– Интересно. У нас не так много родов, кто практикует их техники. Хотя если его прикрывает одиночка, то может быть всё что угодно. Интересный парнишка, как зовут?

– Алекс Доу.

– Доу. Значит, подкидыш в приют. Ладно, с этим разобрались. А что, старший на смене съел вашу легенду?

– А куда бы он делся? Поверил в гончих, потому что увидел гончих. – Он усмехнулся. – Двадцать лет читаешь чужие раны – научишься и писать.

– Научишься, – кивнул Морган без улыбки. Он знал эту работу. Они оба её знали. – А что с телом убийцы?

– Сожрали гончие.

– Ты же не хотел больше так делать?

– Я и в делах братства не хотел участвовать, но, как видишь, приходится вспоминать, как это – быть повелителем зверей. – Хант скривился, словно кто-то ковырялся в его открытой ране.

– А свисток, значит, остался не у дел.

– Остался. Я и забрал. Мальчишке от него только срок, а мне сгодился.

Морган молчал, перекатывал что-то в голове – медленно, основательно, как старый жёрнов ворочает зерно. Потом протянул толстый палец и подвинул манок к себе. Не взял – подвинул, разглядывая резьбу.

– Чей заказ? Кто платил Айронфесту?

– Не знаю. – Хант сказал это ровно, и это было правдой. – Знаю, что кто-то наверху и кто-то при деньгах. Сам понимаешь, манок просто так не добыть, и дело даже не в деньгах. Манок явно дело Кайзера, а вот имя заказчика и причина – большой вопрос.

– Айронфест, – снова проговорил Морган и откинулся на спинку; стул жалобно скрипнул под его тушей. – Я ведь его помню. Не лично – по рассказам. Северный сектор, отряд зачистки. Командир был, говорят, неплохой. Из тех, что своих не бросают.

– Был, – сказал Хант.

– Был. – Морган покрутил стакан в пальцах. – Слыхал я, как с ним обошлись. Отряд списали под нож, заслуги отписали штабному хлыщу с гербом, а его самого – за ворота с грамоткой и пенсией, на которую не пожрать досыта. – Он поднял глаза. – Знакомая песенка, а? Под неё половина наших или в земле, или в бутылке. А кто не лёг – сидит вот в таких «Якорях» по всей Империи и смотрит в стакан.

– Половина наших, – Хант смотрел на льва на зажигалке. – Но не все. Мы вот не легли.

Что-то прошло между ними – без слов, выжженное в обоих одним и тем же огнём. Оба знали тот час, когда до тебя доходит: Империя, за которую ты двадцать лет латал дыры в мире собственной шкурой, отписала тебя на свалку, как сточенный клинок. И каждый тогда выбирал, куда шагнуть.

– А Айронфест, выходит, шагнул не туда, – сказал Морган.

– Он построил себе империю. – Хант отпил ещё. – Работорговля, наркота, контрабанда из разломов. Половина теневого графства под ним ходит. – Поставил стакан. – И знаешь, что самое поганое, старый? Он и сейчас своих не бросает. Его люди за него в огонь полезут. Слово держит, платит вовремя, из ям вытаскивает. Внутри своей стаи он честнее иного честного.

– Только стая у него с гулькин нос, – тихо сказал Морган.

– В том и дело. А всё, что вне стаи, для него – товар. Дети, которых он продаёт. Девки, которых сажает на иглу. И мальчишки, которым ломают ядра по заказу. – Хант подался вперёд. – Вот тут вся разница между ним и нами, Морган. Нас тоже Империя предала. Мы тоже могли озлобиться и грызть всё, до чего дотянемся. Но мы решили, что свои – это не только пятеро, кто прикрывает тебе спину. Свои – это и те, за кого больше некому впрячься. А он сузил круг до своей банды, а весь прочий мир записал в добычу.

Морган долго смотрел на манок, лежащий между ними.

– И ты приехал не философию мне читать, – сказал он наконец. – Ты привёз улику. Армейский манок в руках уголовника, который гонит им тварей на детей. Хочешь, чтобы это ушло наверх. По цепочке, к тем, кто ещё при солидных погонах.

– Хочу, чтобы это перестало быть моей бедой и стало нашей. – Хант не отвёл глаз. – Я однорукий учитель в школе для отбросов. Могу прикрыть одного мальчишку, заставить тварей сожрать труп, спрятать манок. А копать под человека, у которого полгорода в кармане, мне нечем. Ни руки, ни людей. – Он криво усмехнулся над собственным каламбуром. – А у братьев есть и то, и другое. В одиночку я не вытяну против Кайзера. Раз на раз в честной дуэли он бы выиграл у меня даже на пике, а вот в разломе…

Морган кивнул. Толстые пальцы машинально потянулись к нагрудному карману, нащупали что-то, обвели сквозь ткань. Хант знал что. У Моргана был такой же знак, только не зажигалка – старый помятый портсигар с тем же львом на крышке.

– Ты ведь вышел, Виктор, – сказал Морган негромко. – Восемь лет назад. Сказал – с меня хватит. Тебе отняли руку за то, что ты узнал лишнее, и ты ушёл. Тихо, по-нашему. Никто не держал, никто и обратно не звал. – Он наклонился. – А теперь приходишь с манком и говоришь «наша беда». Это как понимать?

– Так и понимать. Я вышел из дел. Не из братства. – Хант выдержал его взгляд. – Из братства не выходят, ты сам знаешь. Кольцо снимают только с пальца покойника.

Морган коротко хмыкнул.

– Кольцо снимают только с пальца покойника, – повторил он, будто пробуя на зуб старую присягу. – Давно не слыхал этих слов. – Покачал головой. – Ладно. Допустим. Вышел из дел, но не из братьев, и принёс брату дело. Принял. Но давай начистоту: чего ты хочешь, чтоб случилось? Чтоб Айронфеста закопали? Так его не закопаешь без шума на полграфства. У него люди в полиции и магистрате. Тронь официально – вони будет очень много. Или ты предлагаешь выписать кого-то из Гасящих Свет? Но для этого нужна санкция совета братства.

– Я не прошу его закапывать. Пока. – Хант постучал пальцем по столу рядом с манком, не касаясь. – Прошу, чтоб братья знали. Чтоб легло в общую копилку. Айронфест поднял руку на инициантов. Гнал на детей тварей армейским манком. Это не разборка двух банд, в которую мы по уставу не лезем. Это другое.

– «Тот, кто бьёт в спину своим, остаётся в разломе», – тихо проговорил Морган. Эти слова знал наизусть каждый, кто носил льва. – Только дети ему не свои, Виктор. Он их в свои не писал. Для него это работа.

– Зато они наши. – Хант подался ближе, и серые глаза стали жёсткими, как в те годы, когда он водил отряды. – Не его, но наши. Каждый сопляк, что в первый раз лезет в разлом, лезет туда под тем, что мы поклялись беречь. Империю можно презирать. Штаб – ненавидеть. А мальчишку или девчонку у кристалла трогать нельзя. Это не его кровь и не моя. Это те, ради кого мы вообще зубами держали эти земли двадцать лет. Айронфест ударил по ним. За деньги. – Откинулся назад. – Вот тебе и черта. Не по его меркам, а по нашим.

Морган смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на манок. Здоровый глаз потемнел.

– Перешёл черту, – сказал он, и это был приговор. Он покачал тяжёлой головой. – Дурак старый. Он и так по краю ходил со своей империей. Дно терпят, пока оно сидит внизу и не отсвечивает. А он наверх полез, к тем, кто только начал жить. Такое не спускают.

– Не спускают, – эхом отозвался Хант.

– Знаешь, что хуже всего? – Морган грузно подвинулся. – Я ведь его почти понимаю. Вот что мерзко. Сижу, слушаю тебя – и понимаю, как человек до такого доходит. Предали – озлобился. Вышвырнули – решил, что мир ему должен. Стая своих жмётся всё туже, пока в ней не останется горстка, а все прочие не превратятся в мясо. – Он глянул на своё отражение в стакане, на стеклянный глаз. – Помнишь Дрозда из второй роты? Тихий был, песни пел у костра. Его так же кинули, как Айронфеста. Через год он резал собственных за неверный взгляд, а ещё через год его нашли в канаве со своим же ножом в боку. Никто не плакал. – Морган отпил. – Я сам был близко к этому, Виктор. Когда мне выжгли глаз и сказали спасибо. Совсем близко. Меня вытащили братья. Просто были рядом и не дали сползти. А рядом с Айронфестом не оказалось никого, кроме его же шавок, что поддакивали. Вот и вся разница. Дрозд, Айронфест, ты, я – одна кузница, один огонь. Только кого-то в нужную ночь было кому удержать, а кого-то нет. Вот и весь сказ.

Хант молчал. Он думал о том же часе – о своём. Культя вместо руки, правда, за которую руку и отняли, и тяжесть в груди, которая шептала: огрызайся на всех без разбора, мсти вслепую, спиши весь мир во враги. Его тоже тогда тянуло вниз. И его удержали. Морган и ещё двое, которых уже нет. Пришли, сели, налили и были рядом, пока его корёжило. Хватило и этого.

– Повезло, – согласился он. – Из таких вот «повезло» вся жизнь и складывается, старый. Кто рядом, кого ты решил считать своим. Айронфест решил, что свои – это десяток рыл с пушками. Мы решили иначе. – Постучал по столу у манка. – Поэтому это не месть и не разборка. Это уборка. Кто-то должен подтереть за человеком, который перепутал детей с товаром.

– Кое-кто и подотрёт, братство этого не оставит.

Морган протянул руку. Толстые пальцы, на удивление осторожные, накрыли манок. Не схватил – взвесил на ладони, будто прикидывал, сколько тянет чужая смерть. Поднёс к здоровому глазу, повернул к лампочке, провёл ногтем по резьбе. Хант знал, что он там ищет: не узор – клеймо. У каждой армейской партии своё, мелкое, у самого основания, дурак примет за царапину. По нему и читается, с какого склада ушла вещь, в каком году, через чьи руки. Морган читал медленно, шевеля губами, как читают неграмотные, – только Морган грамотный был, просто запоминал намертво, буква за буквой.

– Тыловая серия, – пробормотал он. – Не фронтовой, значит, ушло со склада, через интенданта. – Он поднял глаза. – А это значит, Виктор, что у твоего Айронфеста есть рука в армейских тылах. Кто-то в погонах сливает ему запрещёнку. И вот это уже интересно не только нам – это интересно тем, кто над нами.

– Тем больше резону пустить это по цепочке.

– Пущу. Поверь, брат, твой запрос уже завтра ляжет на стол с грифом «срочно» секретарю совета братства, а я ещё на словах передам паре ребят. Так что не удивляйся, если на своём турнире увидишь пару-тройку знакомых лиц. – Морган ещё раз обвёл резьбу взглядом, впечатывая в память, как впечатывают лицо врага. Потом раскрыл портсигар, вынул три самокрутки, переложил в нагрудный карман. А на их место, на дно, бережно уложил манок. Защёлкнул крышку. Лев на крышке накрыл свисток собой, как трава накрывает яму с кольями.

Хант смотрел и молчал. Сказано было всё.

– А этот твой ученик. Который должен был сдохнуть и не сдох. Что в нём такого, что ты ради него восемь лет тишины поломал?

Хант поднялся, снял со спинки отсыревшую куртку, накинул. Пустой левый рукав привычно повис вдоль тела.

– Раны у него спереди, – сказал он, застёгиваясь единственной рукой. – Все до одной. Мальчишку хотели зарезать со спины, а он развернулся и пошёл вперёд. – Усмехнулся углом рта. – Ты бы и сам за такого вылез из тишины, старый. Не ври, что нет.

Морган не ответил. Но что-то в обожжённом лице дрогнуло – то ли согласие, то ли память о ком-то таком же, давнем. Махнул рукой: иди, мол.

У самой двери его догнал голос Моргана:

– Виктор.

Хант обернулся.

– Зажигалку зря на стол кладёшь. При чужих. – Морган кивнул на его карман. – Лев на виду дремать не любит.

Хант опустил взгляд на единственную руку – в ней неизвестно когда снова оказалась зажигалка, и палец опять обводил льва. Старая привычка, глубже мысли.

– Знаю, – сказал он. – Всё знаю, Морган. Спасибо, что приехал.

– Верность навеки, брат.

– Верность навеки, и да хранит тебя свет, Морган…