Текст книги "Беспощадный целитель. Том 6 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Лина оживилась. Сунула огрызок в пепельницу, вытянула из-за пазухи потрёпанный блокнот, исписанный мелким злым почерком. Её личная бухгалтерия слухов. Девчонка с улицы, которая всю жизнь выживала тем, что знала чуть больше положенного. В моём мире из таких выходили лучшие осведомители, те, что переживали трёх господ и хоронили четвёртого.

– Помните барончика с того разлома? – Она пролистнула страницу. – Которому Хант щёлкнул по носу своей зажигалкой, когда тот пытался качать права?

– Крампф, – сказал Дэмион.

– Барон Крампф, куча поколений благородных предков, а вот денег не так много, чтобы оплатить академию, – поправила Лина. – Белобрысый щенок при нём – его племянник, Рольф. Двадцать вторая школа, идёт первым в своей группе. Команда вся либо из дворянских семеек, либо прикормленные. И вот что любопытно. – Она постучала ногтем по странице. – После того как нам отдали тот разлом, барон закатил скандал в Гильдии. Деньги ему вернули, а вот мордой по столу повозили знатно. Седые при всех показали, кто в доме хозяин. Барон проглотил, а куда деваться. Но племянничек после этого ходил злой как сто чертей и при дружках клялся, что отыграется. На турнире. У меня в той школе учится троюродная кузина в младших классах, и она от этого Рольфа в полном восторге. Она говорит, что тот обещал при всех нас разорвать в клочья.

В кабинете стало тише.

– Разорвать нас в клочья? – сказала Алиса. Негромко, но все услышали.

– Именно, Морок, – подтвердила Лина. – Мы те, через кого их унизили. Дворянские щенки такое на свой счёт принимают. А турнир идёт в разломе, где судьи сверху и не всё видят. Так что рекомендую всем быть начеку.

Я уложил это в память. Барон, которого осадил орден. Племянник, принявший позор как личное. И мы – повод. Если жребий сведёт нас с двадцать второй школой, спортивного боя не будет. Будет попытка покалечить, обставленная как несчастный случай на арене, и в случае чего судьи ведь могут и отвернуться, кто знает, какие отношения у этого барона с местным владетелем.

– Если выпадут нам, – сказал я, – бить будут явно не на очки. Если встретимся с ними, моё мнение – не давать им и шанса.

– Согласна, – кивнула Эйра. – Колючка, кто там дальше?

Она помолчала. И я заметил, как пальцы её на ножке бокала чуть сжались. У Эйры, которая держала себя как никто, это значило много.

– Третья школа. Там учится твой женишок. Думаю, ты лучше сумеешь рассказать. Зная тебя, ты явно изучила его вдоль и поперёк.

– Мой жених. – Слово «жених» она произнесла так, будто выплюнула что-то тухлое.

– Эдмунд Эшберн, – продолжила она ровно, заставив голос слушаться. – Наследник обедневшего графского рода. Старая огневая кровь. Сам он C-плюс, и дерётся, по слухам, всерьёз – не салонный мальчик, а настоящий боец, у которого старший брат в элитной армейской части. При нём двое друзей, оба C, давно сложенный кулак, гоняют вместе не первый год, и у всех троих полно дуэлей. Все трое мечники, которые умеют работать в команде.

– И этот жених, – Лина прищурилась, – тот самый, от которого ты хочешь отбиться через турнир?

– Тот самый. – Эйра посмотрела на неё прямо. – Есть древнее право. Меч и Чаша. Брак – только между равными. Если я побеждаю его в официальном поединке, я получаю право отказать. Без последствий для семьи. Турнир – единственное место, где мы можем сойтись по правилам. Вне арены он не дурак рисковать сытой жизнью, да и я не буду подставлять семью.

– Значит, до него надо дойти, – сказал я. – А чтобы дойти, надо пройти его команду.

– Именно. – Эйра отпила вина. – Поэтому Эшберн – наша цель, а не только угроза. С остальными можно расходиться миром, где получится. С ним – нет. Его я должна встретить в круге.

Дэмион чуть подался вперёд.

– Тогда строим сетку под это, – сказал он. Голос ровный, деловой – Кайзер с него слез, и под прежней замкнутостью обнаружился собранный, жёсткий боец. – Кого можем обойти – обходим, бережём силы. На Эшберна выходим свежими. Глупо растратиться на проходных и встать против огневого кулака на пустом ядре.

– А против огня как пойдём? – спросила Лина. – Я слыхала, огневики в прямую рубку страшные. Спалят и не поморщатся.

– Огонь жрёт ману быстрее всех стихий, – сказал Дэмион. – Красиво, мощно, но прожорливо. Эшберн будет давить с первых секунд, на испуг, чтобы решить бой коротко, пока полон. Значит, нам нельзя ему этот короткий бой давать. Тянуть. Рассыпаться, не лезть под удар, заставить его жечь впустую. Эйра морозит ему пространство, гасит жар. Алиса размножает цели, чтобы он палил по теням. Я держу его дружков, чтобы не помогли. А когда он выдохнется – берём.

– Согласна, Отморозок. Я думаю так же, – одобрила Эйра. – Так и сделаем, но важнее всего, что Эдмунд мой. Именно я должна вбить его в землю.

– Он твой, Ледышка, но ты меня знаешь, если он перейдёт грань… – кивнул Дэмион без споров, но в его глазах сгустилась тьма, а Алиса обеспокоенно на него посмотрела. Увидев её взгляд, тьма испарилась, а он извиняюще улыбнулся.

Мне нравилось, как они говорили. Без меня. Я мог бы расписать им схему сам, в прошлой жизни я водил отряды против тех, кого звали непобедимыми. Но команда, которая думает сама, стоит десяти, которыми надо управлять за руку. Пусть растут вместе со мной.

– Могу дать информацию по ещё одному, – сказала Эйра. – И он куда хуже первых двух. И знаю я о нём давно. Ещё с тех пор, как Лян присматривался к будущим противникам.

– Лян? – Лина приподняла бровь.

– Да, мой кузен. – Эйра кивнула. – Он назвал этого человека «очень способным». А когда Лян говорит про кого-то «очень способный», это значит, что человек по-настоящему опасен. Лян не бросается такими словами.

– Рик Нортон из двадцать третьей школы, если я правильно помню? – Задал я вопрос. Честно говоря, мне было плевать: теперь, когда у меня есть доспех духа, я уверен, что этим детишкам меня не взять в разломе, как бы талантливы они ни были.

– Официально D-плюс, – продолжала Эйра. – Тип магии не подтверждён. На людях не показывал ничего стихийного – только универсальные техники. Прячет себя до последнего. И, по словам Ляна, жесток и хладнокровен. – Она посмотрела на меня. – Знакомый почерк, не находишь?

Ещё какой знакомый. Человек, который прячет свой тип до последнего, либо параноик, либо профессионал. Параноик из школьника – навряд ли. Значит, профессионал. Значит, кто-то его натаскал. Кто-то опытный, понимающий цену тайне.

– Стоп. – Лина выпрямилась в кресле, нога съехала с подлокотника. Она листала блокнот назад, быстро. – Нортон? Рик Нортон, двадцать третья?

– Ты его знаешь? – повернулся я к ней.

– Знаю. – Она нашла страницу, ткнула. – Только я на него с другого конца вышла. Но я добавлю, чего Лян, видать, не докопал.

– Говори, – сказал я.

Хорошо, когда сведения идут двумя руслами и сходятся в одной точке. Один источник – слух. Два независимых – уже факт.

– Первое. – Лина подняла палец. – Тип магии у него есть, и я знаю какой. Металл. Точно металл, мне верный человек шепнул – видел на закрытой тренировке, где Нортон думал, что чужих нет. На людях парень его прячет, выходит на универсальных, чтобы никто не понял, чего от него ждать. Второе. – Она подняла второй палец и понизила голос. – У него судимость. Превышение мер самообороны.

Стало совсем тихо.

Я смотрел на Эйру. И видел, как до неё дошло то же, что и до меня. «Превышение мер самообороны» – та самая формула, под которой ходила она сама. С браслетом на запястье и сломанным насильником в прошлом. Тот же ярлык. Только её он сделал порченым товаром на брачном рынке. А Нортона – кем-то ещё.

Эйра не сказала ничего. Но рука её сама собой легла на запястье, туда, где ещё недавно был браслет. Короткое, незаметное движение, но я заметил, как и Алиса.

– Металл и судимость, – сказал я вслух. – Если встретимся с ними, то он на мне.

– Почему? – Тут же задал вопрос Дэмион.

– В отличие от вас, я уже дрался с металлом и уверен, что смогу выиграть вновь. – Мои губы искривились в усмешке. Я вспомнил, как гильдейцы выставили против меня Ферро; сейчас мне бы понадобилось на него куда меньше времени и сил.

– Давайте решать по факту. Парень – тёмная лошадка. – Лина захлопнула блокнот. – Стихию прячет, силу прячет, по бумагам D-плюс, а у людей от него мороз по коже. Кто-то его учил, и учил всерьёз. Кто-то, кто понимает: скрытое оружие бьёт вдвое, потому что его не ждут. Не люблю таких.

Я тоже не любил. По одной простой причине: описание подходило мне самому.

В моём мире таких растили в тени с детства. Прятали дар, ломали характер, точили из ребёнка нож. Встречать их в открытом поле было хуже, чем драться с тем, кто сильнее тебя в лоб. Сильного в лоб ты хотя бы видишь. Скрытого не видишь, пока он не вспорол тебе живот.

– Значит, так. – Я обвёл их взглядом. Четверо лиц повернулись ко мне, и я понял, что момент мой, хочу я того или нет. – У нас есть действительно трое опасных. Даю выжимку. Крампф – это злоба и месть, будут калечить, если сведёт. Эшберн – огневой кулак и цель Эйры, к нему идём свежими, как сказал Дэмион. Нортон – неизвестность, и неизвестность самая страшная. Против первых двух мы знаем, что делать. Против третьего – нет. Поэтому Нортона мы ищем. С первого дня в столице. Смотрим, кто с кем, кто как двигается, кто чего стоит. И особенно – двадцать третью школу. Я хочу увидеть этого парня раньше, чем он увидит нас в круге.

– Разведка, – кивнула Лина. – Это по мне.

– Лян поможет со своей стороны, – сказала Эйра. – Я напишу ему.

– Алиса. – Я повернулся к ней. Она вздрогнула, не привыкла ещё, что её зовут в дело первой. – Морок – лучшие глаза из нас. Тебя никто не примет за разведку, ты для них тихая девочка из приюта. Походишь, посмотришь, послушаешь. Запоминай лица.

– Хорошо, – сказала она тихо. И спину выпрямила. Хант дал ей имя, и под этим именем в ней просыпался кто-то, кого она сама в себе не знала.

– А я? – спросил Дэмион.

– А ты со мной готовишь команду к бою против людей, а не тварей. – Я усмехнулся. – Хант прав. Тварь прёт честно. Человек улыбнётся и ударит в спину. Используем каждый час.

Глава 20

Меня забирали последним. Когда я закинул вещи в багажник бронированного лимузина, вся команда была уже в сборе. Алиса мило дремала, её голова покоилась на плече у Дэмиона, который боялся даже пошевелиться, чтобы она не проснулась. Колючка сняла кроссовки и с ногами залезла на кресло, а Эйра сидела в телефоне, с кем-то активно переписываясь.

– Всем привет, – негромко произнёс я и тихонько захлопнул дверь, но нашей Зрящей этого было достаточно, чтобы проснуться и резко отпрянуть от Отморозка. Как бы она ни пыталась это скрыть от всех и от себя в том числе, но ей откровенно нравился Кросс. Милым девушкам часто нравятся плохие парни, а бросивший на меня взгляд исподлобья Дэмион был не просто плохим парнем – он был очень сложным и сильным парнем, что делало его ещё интереснее.

– И тебе привет, Мертвец. Объясните мне, зачем стартовать в такую рань? – буркнула Лина, и Эйра ей тут же ответила.

– Чтобы доехать туда за четыре часа, а не за восемь, из которых четыре ты будешь торчать в пробках.

– Эйра права, – негромко сказал Дэмион. – Завтра начнётся церемония открытия и старт самого турнира, а значит, мы должны быть выспавшимися и полными сил.

– И это правильное решение, – произнёс я, усаживаясь поудобнее. Стоило мне сесть, как машина плавно тронулась. – Мы должны быть в лучшей форме, если хотим победить. Нас ждёт то ещё веселье. В первый день вылетят четыре школы. Во второй – ещё четыре. И вы ведь понимаете, что энергия ядра у вас не успеет восстановиться.

– На что ты намекаешь, Алекс? – Эйра отвлеклась от телефона.

– Что нам надо быть экономнее, но не в ущерб победе.

– Вы делите шкуру неубитого медведя, друзья, – вмешалась в разговор Алиса. – Ещё не известно, по каким правилам мы будем соревноваться.

– Твоя правда, подруга.

Разговор затих сам собой, и каждый из нас погрузился в свои мысли. Из динамиков едва слышно играла какая-то струнная музыка, навевающая спокойствие и сон. Эйра дремала у окна, привалившись виском к стеклу, и во сне её лицо теряло всю свою ледяную выправку – становилось просто лицом усталой девчонки, каких в этом мире миллион. Дэмион смотрел в окно с другой стороны, Алиса между ними, тихая. Лина дрыхла в обнимку с рюкзаком, приоткрыв рот, и время от времени бормотала во сне что-то злое, а я не спал, смотрел, как за стеклом мелькают сменяющиеся пейзажи, и думал.

Когда-то давно, ещё в Небесной Империи, меня везли на обозе как вещь. Мальчишка-дикарь, единственное, на что годный, – на выполнение тяжёлой работы, пока не сдохнет. И чем ближе к крупному центру, тем сильнее всё менялось. Сытые люди, что презрительно морщились, когда их взгляд попадал на меня. Я не должен был выжить, но я выжил и видел всю эту гниль под позолотой, которую я тогда ещё не умел нормально читать, а теперь понимаю с первого взгляда.

Тогда, в обозе, я поклялся себе, что однажды поеду этой дорогой не рабом. Я сдержал слово – въехал в ту столицу через полвека, и трон в ней стоял уже не тот, что провожал меня цепями. Я научился терпению в обозах и мести во дворцах, и обе науки дались мне кровью и болью. Теперь я ехал в новую столицу, в новом теле, по новой дороге – и всё повторялось, как повторяется всё под любым небом. Сытые лица. Гладкие дороги. Мальчишка, который однажды поедет здесь хозяином. Только мальчишка в этот раз был снова я, и времени у меня было меньше, а врагов – больше, но со мной оставалась моя воля и мои знания, а значит, никто меня не остановит.

Пригороды начались резко, почти без перехода. Будто кто-то провёл черту маркером и подписал: здесь кончается нищета, здесь начинается спесь. Только что за окном тянулись бетонные заборы с граффити да ржавые ангары – и вот уже одноэтажные домики с палисадниками, седаны на подъездных дорожках, пара спорткаров у кафе. Столица показывала нам, какая она, но я видел совсем другое.

Четыреста тысяч душ под холодным небом. Каменная кладка в три и четыре этажа, балконы с кованым узором, витрины, в которых горел тёплый свет, в центре – и хорошие высотки по окраинам. Вэйхолл пах иначе, чем Блэкфен. Воздух в мелком городишке нёс болотную сырость и безнадёжность – здесь же пахло кофе, бензином и деньгами. Большими деньгами. Чашка кофе тут стоила как мой обед за два дня, и ещё в первый приезд меня это удивило, но сейчас мне было плевать на этот запах. Моё звериное нутро говорило мне о том, что скоро тут будет пахнуть кровью. Турниры одарённых всегда пахнут кровью, кто бы что ни говорил о чести и величии.

Одарённые растут в бою, а каждый новый бой означает, что кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает, и проигрыш зачастую означает смерть. Этот лицемерный мир только выглядел мягче Небесной Империи, но когда на инициации закладывают процент смертей среди детей, то это говорит о многом. Очень многом.

Мне вспомнился человеческий зуб, который я видел в Блэкфене на остановке, и подумал, что начиная с завтрашнего дня здесь тоже будут активно выбивать зубы, но красиво и по правилам. А потом придут слуги и приведут всё в порядок, чтобы все видели лишь то, что им положено. Ту самую идеальную картинку. Та же кровь, тот же страх, та же сила, что ломает слабого. Просто здесь это умеют прятать. В Небесной Империи столицы пахли так же – благовониями поверх крови, и чем гуще благовония, тем больше крови они прятали.

Я смотрел на чистые витрины и думал, что мы обязаны победить. Шестьдесят подростков сойдутся в бескомпромиссной схватке, и лишь пятеро получат заветные стипендии. Плевать, мне прекрасно известно, кто именно получит их.

Дом Ченов стоял в хорошем квартале, но далеко не в самом лучшем. Главы криминального клана были умны и прекрасно понимали, что для них будет куда лучше жить тихо и так же вести свой бизнес. Это на окраинах они короли, а здесь гвардия графа, усиленная имперским спецназом, быстро объяснит любому, что в столице всё должно быть тихо и спокойно. Высокая ограда, тихий двор с красивым прудом, в котором плавают рыбки, охрана – вежливые парни, каждый из которых убьёт и не моргнёт глазом, но при этом не выглядящие типичными охранниками. Внутри – тёмное дерево, ковры, запах воска и старого камня. Эйра здесь распрямилась, снова стала Госпожой Чен, и прислуга кланялась ей так, как кланяются настоящей крови, а не купленному титулу.

– Располагайтесь, – сказала она. – Отдыхайте, ешьте, спите, если что-то нужно – говорите слугам, всё будет. Наша задача – победить. Утром Хант заедет за нами, и начнётся веселье, ради которого мы все здесь. Если нужен спортзал, то он в подвале.

Нам отвели комнаты на втором этаже, по одной на каждого. Впервые за долгое время у меня была действительно роскошная кровать, на которой можно было спать вчетвером. Я запер дверь и, бросив в угол рюкзак, сел на пол, скрестив ноги, и погрузился в глубины ядра.

Чёрное солнце встретило меня сытым молчанием.

Оно изменилось за эти недели. Стало плотнее, тяжелее, осколки внутри сферы лежали теснее, и между ними ходила сила, которой раньше не было. Я кормил его очищенными ядрами, и оно росло – ровно, послушно, как и должно. Но было и другое. То, чего я не кормил и что росло само.

Я нашёл его на самом дне. Тонкую трещину, в которой жил не я.

Осколок Алистера. Мальчишки, чьё тело я занял. Чья кровь текла в этих жилах – кровь, которую я начинал узнавать, потому что она была громкой и древней, кровь рода, привыкшего убивать поколениями. Осколок тянулся ко мне, и я тянулся в ответ, против воли, как тянется язык к больному зубу. Каждая исполненная клятва кормила его. Каждая капля чужой смерти делала его чётче.

И вот что я понял, сидя на полу в чужом богатом доме.

Чем сильнее я становился – тем сильнее становился и он. Вот только если он надеялся стать сильнее и попросту выдавить меня из этого тела, то это будет очень не просто. Слишком силён мой дух, и теперь Линь Ша проступал сквозь тело Алистера Пен-Искара. И это тело менялось под того, кто был внутри по-настоящему. Кровь Алистера тянула его лицо к фамильному образцу, а я забивал этот образец собой. Своими привычками, своим взглядом, своей манерой держать спину, узкими злыми глазами и широкими скулами. Это было одновременно и незаметно, и всё более явно. В зеркале всё реже был Алекс Доу, которому сломали ядро. Куда чаще это было нечто другое. Перерождённый поверх наследника, и чем громче звучала песнь моей силы, тем глуше становилась чужая кровь. Ибо, как писали в древних трактатах, воля определяет сознание. Никогда не пей кровь сильнейших, ведь даже маленькая капля может прорасти сквозь тебя, и однажды сильнейший пробудится в твоём теле. В моём племени о таком рассказывали сказки, сейчас же я лично наблюдал, как происходит этот процесс, и Алистеру не помогает его стихия, с которой бы тоже неплохо разобраться.

Я не знал, насколько это хорошо или плохо, что моё лицо меняется, но возможно, это однажды спасёт мою жизнь. Или же нет, но сейчас это было не важно. Любые проблемы стоит решать по мере их возникновения.

Я открыл глаза. За окном горел чужой город, и где-то в нём, я знал, была Мира.

Я достал кнопочный телефон и набрал её номер, который помнил наизусть.

Гудки. Долгие, один за другим. Я слушал их и представлял её голос. Небо, что за ирония судьбы – Линь Ша скучает по неодарённой девчонке. Смех да и только, вот только мне было плевать на то, что кому-то это покажется смешным. Гудки оборвались, а она так и не ответила.

Я положил телефон на колено и сидел, глядя в темноту комнаты. Глупо было ждать. У неё своя игра в этом городе и свои дела. Моя тяньцзы ходит в своих тенях, и я не имею права её ограничивать, как и она меня.

Телефон вздрогнул через четверть часа. Короткое сообщение.

«Не могла взять трубку. Занята. Буду в Вэйхолле уже через пару дней. Соскучилась».

Я смотрел на эти слова дольше, чем они того стоили. «Соскучилась». Одно слово, а мне от него стало неожиданно хорошо и приятно. Эта женщина заставляла меня вновь чувствовать жизнь. Клянусь Небом, она заслуживает лучшей жизни, чем вечно бегать в тенях, рискуя своей красивой головой при добыче информации для заказчиков.

– И я соскучился, – сказал я вслух пустой комнате и убрал телефон.

Церемония открытия шла в большом зале при академии – высокие своды, знамёна двенадцати школ графства вдоль стен, куча приглашённых гостей, от которых фонило богатством и властью. Похоже, Хант прав: если я хочу безопасности, то мне нужно показать себя интересным для власть имущих, и теперь я активно изучал, кто есть кто.

Кто где сидит – вот первая фраза любого зала. Над сценой, выше всех, шли ложи владетельных: бархат, гербы, прислуга за спинами. Ниже – места для серьёзных людей школ, где костюмы стоили как годовое содержание моей команды, и каждый держал спину так, будто проглотил фамильное древко. Ещё ниже, у самого песка, куда долетала пыль с арены, сидели мы и такие, как мы. Школы для тех, кого аристократия пускает на турнир только потому, что правила требуют массовки. Знамёна над дворянскими местами висели шире и ярче. Наше – серое полотнище школы сорок семь – приткнули с краю, и ткань на нём была дешевле занавесок в доме Ченов. Всё как везде. Всё как всегда. В Небесной Империи на смотрах рекрутов сыновей вельмож сажали под навесом, а сыновей крестьян – на солнцепёке, и это было важнее любых речей о доблести.

Пахло воском, дорогим табаком и тем особым запахом, который я знал по дворцам, – запахом людей, которым нечего бояться. Я сидел между Эйрой и Алисой, смотрел вверх, в главную ложу, и то, что я там увидел, мне не понравилось.

Председательствовал на турнире граф Рэдклифф.

Я не знал его в лицо, но мне и не нужно было знать. Я узнал его так, как зверь узнаёт большего зверя, – кожей, нутром, тем местом за грудиной, где жило чёрное солнце. Оно притихло. Впервые за долгое время моё голодное ядро поджалось и замолчало, как замолкает шавка, когда во двор входит волкодав.

Граф был немолод. Седой, прямой, с лицом, выточенным веками породы. Он сидел в ложе небрежно, вполоборота, и эта небрежность стоила дороже любой стойки. Я смотрел на него и считывал его своим нутром. Плотность силы вокруг него была такая, что воздух будто гнулся. B с плюсом. А может, и выше, но ко всему этому добавлялся феноменальный контроль. Я ощущал, что он не боевой маг, но что может одарённый поддержки с такими возможностями, мне было известно не хуже. Я давно не встречал такого опасного противника так близко и отвык от этого давления. В прошлой жизни я убивал таких. Но в прошлой жизни у меня было тело, ядро и две сотни лет опыта. Сейчас передо мной сидел практик, который раздавил бы нынешнего меня, не вставая с кресла, и оба мы это знали бы, если б он только глянул в мою сторону всерьёз.

И он глянул.

Не нарочно, по крайней мере я надеюсь, что не нарочно. Он скользнул взглядом по команде, по нашему ряду, как скользят по толпе. Но на мне взгляд задержался. На долю секунды. Старые, выцветшие глаза прошлись по моему лицу, и я почувствовал, как он меня читает – спокойно, привычно, как читают книгу, которую брали в руки уже не раз.

А потом в этих глазах проступило недоумение.

Едва заметное. Тень. Будто он ждал увидеть одно, а увидел другое. Будто узнал и не узнал разом. Он смотрел на меня лишний удар сердца, хмурился чему-то своему, и я понял, что он ищет во мне что-то очень знакомое и не находит. В то время как на школьном турнире его сын, наоборот, смотрел на меня с узнаванием.

Старик видел тень знакомого и не мог поймать её за хвост. Породистое лицо чуть потемнело от досады человека, чья память впервые дала осечку. Потом он отвёл взгляд и потерял ко мне интерес.

Я выдохнул только тогда, когда он отвернулся.

Рядом Алиса смотрела на меня тревожно. Она не знала, что я вижу и чувствую, – но она всегда чувствовала, когда вокруг меня сгущалось внимание. Сейчас оно сгустилось и рассеялось, и она это поймала, не понимая чем.

– Всё хорошо, – шепнул я ей. – Просто старик обознался.

Это была правда. Самая опасная и самая спасительная правда в этой жизни. Он обознался, и в этот раз мне это прикрыло спину. Я не знал, надолго ли. Но был благодарен даже такой передышке.

Внизу, у края арены, я заметил младшего Рэдклиффа, который кому-то что-то объяснял. Он стоял среди распорядителей Бюро и смотрел в нашу сторону внимательнее, чем стоило бы. Я понял это по тому, как держались рядом с ним люди. И по тому, как он переводил взгляд с меня на старика в ложе и обратно – будто сверял. Будто когда-то решил для себя одно, а теперь, глядя на отца, который ничего не подтвердил, начинал сомневаться.

Хорошо. Пусть сомневается. Сомнение – лучший союзник из всех, что у меня есть в этом зале.

– Начинают, – тихо сказала Эйра.

Но я видел: смотрела она не на арену. Через зал, в ряду третьей школы, сидел человек, на которого я ни разу не глядел, но узнал сразу – по тому, как окаменело лицо Эйры рядом со мной.

Эдмунд Эшберн был красив той скучной, выведенной породой красотой, какой славятся обедневшие старые рода, у которых от былого величия осталась только кость лица да фамильная спесь. Прямой нос, тяжёлый подбородок, холодные глаза человека, твёрдо знающего своё место в мире и место всех остальных – ниже. Он сидел в окружении двух дружков, тех самых мечников, и держался так, будто арена, зал и сам турнир существовали для его удобства. Огневик. Я чуял на нём ровный жар, дисциплинированный, выученный, – старая школа, без щенячьей рисовки. Драться он умел, тут Лина не соврала, и не просто умел – он любил это дело. Ощущение от таких мне известно прекрасно, сам такой же.

Он почувствовал взгляд Эйры и нашёл её глазами через зал. И едва заметно, краем рта, улыбнулся ей – улыбкой собственника, оглядывающего имущество, которое временно отбилось от рук, но никуда не денется. Я почувствовал, как Эйра рядом окаменела до звона.

– Спокойно, – сказал я тихо, не глядя на неё. – Не здесь. Мы раздавим и его, и его дружков. Вместе, как и договаривались.

– Вместе, – повторила она одними губами, и взгляд её стал тем, от которого замерзает кровь. Эдмунд Эшберн ещё не знал, что улыбается, его помолвка разорвана. Не будет тебе лёгкой жизни, парень.

Распорядитель вышел в центр арены, и зал стих.

Правила объявили коротко, для тех, кто не знал, хотя знали все. Двенадцать школ. Жеребьёвка делит их на четыре потока, по три школы в каждом. Внутри потока команды бьются между собой, и слабейшая из трёх вылетает. Девять идут дальше. Так турнир отсекает мясо от тех, кто чего-то стоит, прежде чем начнётся настоящее.

Просто. Жёстко. Мне нравилось. В Небесной Империи отбор был похож, только проигравших там не отправляли домой. Их хоронили.

Наставники команд по одному выходили к центру, где на возвышении стоял тяжёлый бронзовый кувшин с жребиями. Каждый опускал руку, вытягивал свинцовую бирку с номером потока и показывал залу. Распорядитель называл школу и поток, писарь заносил в сетку на стене.

Хант поднялся со своего места неспешно, как делал всё. Однорукий, в простой куртке среди расшитых наставников дворянских школ, он шёл к кувшину так, будто это он оказывал кувшину честь, а не наоборот. Я смотрел, как он опускает единственную руку в бронзовое горло, как нащупывает бирку, как тянет.

Поднял. Показал залу.

Четыре.

Я усмехнулся про себя, и усмешка вышла кривой.

Четвёрка. В наречии Небесной Империи число «четыре» звучало почти как слово «смерть» – настолько близко, что суеверные торговцы не продавали товар по четыре, а в домах не было четвёртых этажей. Я не был суеверен. Я хоронил слишком многих, чтобы верить в дурные приметы. Но две жизни привычки не вытравишь, и где-то под рёбрами шевельнулось старое, забытое: четвёрка. Поток смерти.

Совпадение, сказал я себе. Здесь это просто число. Здесь оно ничего не значит.

И всё же смотрел, как Хант возвращается на место, и не мог стряхнуть с губ эту кривую усмешку.

Жеребьёвка шла дальше. Наставники тянули, залы шумели, сетка на стене заполнялась. Третий поток. Первый. Снова второй. Номера ложились в ячейки, школы расходились по своим четвертям судьбы.

Потом к кувшину вышел грузный наставник в неброском костюме с цифрами два и три на рукаве. Двадцать третья школа, где учится некто Рик Нортон.

Я подобрался, выискивая в их ряду лицо. Их сидело пятеро, обычных подростков в форме чужой школы, и я шёл по ним взглядом одного за другим – кто горбится, кто пялится по сторонам, кто грызёт ноготь. Обычные. И в этом была беда. Потому что один из них был не обычным – тот, кого Лян назвал «очень способным», а Лина – тёмной лошадкой со скрытым металлом и судимостью за чужую сломанную жизнь. И я не мог его вычислить. Ни одно лицо не кричало о себе. Ни одно не отзывалось тем холодком, каким отзывается опасный человек, если умеешь чувствовать. А значит, он умел гасить себя так, что не отзывался вовсе.

Это было хуже всего. Я привык читать людей с одного взгляда – две жизни этому учился. А тут сидел кто-то, кого я не мог прочесть, и одно это говорило о нём больше, чем любое досье. Так умеют прятаться только те, кого учили прятаться всерьёз. Я отвёл взгляд первым, чтобы не выдать, что искал.

Наставник вытянул бирку. Два. Двадцать третья ушла во второй поток, не к нам. Я ни на грош не расслабился. Нортон никуда не делся. Он просто откладывался на потом, а «потом» в этом мире имеет свойство приходить, когда его меньше всего ждёшь.

Ещё одна команда потянула четвёрку – и я мельком отметил их, не зная пока, кто такие, но запоминая. Поток наполнялся. Третьим к нам ляжет тот, кто потянет последним.

И последним к кувшину вышел наставник, которого я ждал.

Я узнал его по тому, как вокруг него стало нехорошо. Грузный, с породистым самодовольным лицом и кольцом на пальце – то самое лицо, что я видел в разломе, когда Хант щёлкнул его по носу зажигалкой. Барон Крампф собственной персоной вёл двадцать вторую школу. Он шёл к кувшину так, будто кувшин ему задолжал, опустил мясистую руку, повертел и вытянул.

Четыре.

Зал что-то прошелестел – кто-то заметил, как сложился поток. Крампф показал бирку всем, а потом я увидел его племянника.

Рольф сидел в ряду двадцать второй школы, белобрысый, породистый, молодой. Он смотрел на нас в упор, и на его губах играла улыбка, которой я знал цену в обеих своих жизнях. Улыбка щенка, который ещё не понял, что бывают звери куда опаснее его самого. Он поймал мой взгляд, не отводя, – и медленно, чтобы я точно увидел и понял, поднял руку к горлу.

И провёл пальцем поперёк.

От уха до уха.

Я смотрел на него спокойно. Чёрное солнце под рёбрами шевельнулось, потянулось к этому жесту, как пёс тянется на запах мяса, и я придержал его – мягко, привычно, как придерживал уже сотни раз. Рано. Не здесь. Не сейчас.