Текст книги "Беспощадный целитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)

Глава 21

Спустя сутки мы сиделе в уже знакомой вип-комнате «Погребального Звона» на втором этаже. Именно там мы заключили наш пакт с Эйрой и теперь тут была вся команда. Комната пахла кожей, хорошим деревом и большими деньгами, кровавыми деньгами. Мягкие диваны, приглушённый свет, широкое окно с видом на арену внизу, где сейчас было пусто – пятничные бои начинались только через два часа. На столе стояла пара бутылок вина, кувшины с соком, пять стаканов, тарелка с мясной и сырной нарезкой и корзинка хлеба. Алиса с удивлением крутила головой явно раньше никогда не бывав в подобных заведениях.

Торн сидела в углу дивана, подобрав ноги, и выглядела так, словно её пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно. Серое лицо, трясущиеся руки, каналы, которые я чувствовал даже без диагностики – воспалённые, горячие, пульсирующие болью при каждом вдохе. Но она пила яблочный сок из стакана маленькими глотками и не жаловалась. Колючка скорее откусит себе язык, чем признает, что ей плохо, все ещё не могла принять что бывает и так что рядом с тобой близкие, которые поддержат тебя. Ничего это пройдет, лёд уже треснул и теперь если никто ничего не испортит, то все будет хорошо и мы станем полноценным боевым кулаком.

Дэмион сидел рядом с Алисой, и этот факт никто не комментировал вслух, хотя заметили все. Его левое предплечье все ещё было перевязано платком Алисы, который выглядел совершенно нелепым на фоне его ободранных костяшек и чёрной футболки. Прошли уже сутки,а он все ещё не снял ее платок. Похоже моя маленькая Зрящая сумела приручить ледяного барса. Глядя на это я внутренне усмехался понимая что это ещё сильнее привязывает нас друг к другу. Клянусь Небом, если бы Дэмион провожал тогда Алису, то боюсь местные хулиганы, которых я превратил в урок стали бы хорошо про мороженным куском мяса.

Эйра сидела во главе стола, как и полагалось хозяйке заведения, хотя формально «Погребальный Звон» принадлежал ее дяде. Она выглядела просто великолепно, аккуратный макияж, правильно подобранный наряд подчёркивающий ее привлекательную фигуру. Эта женщина четко знала, что внешность это тоже оружие.

– За нашу первую зачистку, – сказала она, поднимая стакан. – Все вошли. Все вышли. Ни одной серьёзной травмы. Для первого раза – мы молодцы. Проблем хватает, но важнее всего, что мы сделали это вместе и я вам безумно благодарна.

Мы чокнулись, красивые бокалы издали приятный звон. Я, Эйра и Дэмион пили вино, а Торн и Алиса сок.

Мы сидели, пили, ели мясо, и впервые за три недели тренировок просто разговаривали. Не о тактике, не о рангах, не о турнире или учебе, а просто за жизнь. Торн рассказала, как устроилась на подработку в автомастерскую и механик платит ей наличкой, потому что официально она не имеет права на работу. Дэмион молчал и медленно потягивал вино, но когда Алиса спросила, какую музыку он слушает, ответил «классику» и тут же получил удивленный взгляд от Алисы и Лины и одну понимающую улыбку от Эйры, которая, видимо, тоже слушала что-то подобное. Мне было плевать, в моем мире музыка была оружием и очень опасным.

Слово за словом все расслаблялись и говорили все более свободно. Алиса призналась, что до команды у неё не было друзей в школе, и что последний раз она сидела в компании больше двух человек на дне рождения в двенадцать лет. Торн посмотрела на неё, и в глазах Колючки мелькнуло что-то, чего я раньше не видел. Не жалость – узнавание. Две девчонки, которые росли одинокими. Одна – потому что слишком странная. Другая – потому что слишком злая.

Я слушал, ел и молчал. Целитель Гэ говорил: «Самое важное лекарство – не трава и не игла, а присутствие другого человека. Больной, который знает, что рядом кто-то есть, выздоравливает вдвое быстрее. Потому что одиночество – болезнь, которую не лечат травами». Старый пьяница был сентиментален, когда напивался, и жесток, когда трезвел, но в этом он был прав. Пятеро людей, сидящих за столом после боя, лечили друг друга одним фактом совместного присутствия.

Мы проговорили минут сорок, когда Алиса вдруг замолчала на полуслове. Её глаза расфокусировались на долю секунды – Зрение включилось рефлекторно, без команды, и это означало, что где-то рядом что-то происходило. Что-то, от чего её интуиция вздрогнула.

– Внизу что-то не так, – сказала она тихо. – Много злости и страха, но это не наше, идёт откуда-то снизу.

Эйра не стала спрашивать подробности. Протянула руку к панели управления на стене и переключила монитор в углу комнаты. Четыре десятка камера располагались по периметру нижнего зала. Системы наблюдения «Погребального Звона» были лучше, чем в половине полицейских участков города, и каждое слово, произнесённое в зале, записывалось с качеством студийного микрофона. Семья Чен вкладывалась в технологии, которые приносят прибыль, а компромат – лучшая инвестиция, особенно если ты умеешь его применять.

На экране высветился зал. Вечер пятницы, куда медленно приходили первые посетители. Столики заполнены едва ли на треть. Сегодня была смена Тесака, который спокойно протирал стаканы, а из динамиков доносилась негромкая струнная музыка, от которой тянуло ощущениями моего старого мира и ощущалась как дорогое рисовое вино. У стойки сидели трое мужчин. Я узнал форму: тёмно-серые рубашки с нашивками, ремни с кобурами, жетоны на цепочках. Спецотдел полиции графства Вэйхолл. Не обычные патрульные, аэлита, те, кто работает с одарёнными и имеет право применять силу уровня D. Те кто прибыл копать под войну Штайнера и Кайзера.

Они были пьяны. Не в дрова, но достаточно, чтобы голоса стали громче, жесты – шире, а чувство безнаказанности постепенно становилось абсолютным. Самый крупный – бугай под два метра, с бычьей шеей и кулаками, которыми можно забивать сваи – стоял вплотную к бармену и что-то требовал, тыкая пальцем в ряд бутылок. Тесак улыбался и наливал, потому что люди семьи Чен умеют улыбаться в любых обстоятельствах. Это профессиональный навык, который они тренируют тщательнее, чем технику боя. Уверен захоти он и бугай уже захлёбывался своей кровью, но парень был идеально вышколен.

– Вот дерьмо, – прошептала Эйра. Её пальцы впились в подлокотник дивана, а в голосе прозвучало что-то, чего я не слышал раньше. Не злость, а бесконечная усталость. Усталость человека, который знает, что сейчас произойдёт, и не может этому помешать. – Лян уже там.

И точно. С правой стороны экрана, из-за ширмы с журавлями, вышел Лян Чен. Спокойный, улыбающийся, в тёмной рубашке с длинными рукавами, застёгнутой на все пуговицы. Ничего угрожающего. Ничего криминального. Просто молодой человек с приятной, вежливой улыбкой, который подходит к гостям, чтобы поинтересоваться, всё ли в порядке.

Я наклонился к монитору, чтобы лучше рассмотреть происходящее. Целитель во мне машинально отметил: Лян двигался иначе, чем на публике. Не как вежливый хозяин бара – как хищник, который выбрал жертву и приближается по кривой, отрезая пути отступления. Его плечи были расслаблены, центр тяжести – низко, ноги ступали мягко, как у кошки по карнизу. Походка бойца, замаскированная под походку официанта.

– Добрый вечер, господа. – Голос Ляна из динамика звучал как шёлк, который натягивают на лезвие. – Рад видеть доблестных представителей закона в нашем скромном заведении. Могу ли я чем-то помочь?

Бугай повернулся. Красное лицо, мутные глаза, на шее – жилы канатами. Одарённый, не меньше D-ранга, судя по ширине каналов, которые я видел даже через камеру. Военные татуировки на предплечьях. Пехота, южный армейский корпус, участвовал в активных боевых действиях, имеет три награды за пролитую кровь.

– Помочь? – Бугай нагло ухмыльнулся. – Налей ещё и свали в закат, обезьяна.

– Разумеется, – Лян кивнул бармену, который мгновенно подставил стакан. – Однако я был бы признателен, если бы вы чуть убавили громкость. Другие гости…

– Да мне плевать на других гостей, – бугай повысил голос и толкнул Ляна ладонью в грудь. Не удар, а так легкий толчок. Эдакий тест, проверяющий границы. Так пьяные проверяют, можно ли безнаказанно хамить: если отступил – значит, можно. А тут ещё этот узкоглазый не отреагировал на обезьяну.

Лян отступил на полшага. Улыбка ни капельки не изменилась. Ни одна мышца на лице не дрогнула.

Дэмион, сидевший рядом со мной, тоже чуть подался вперёд. Он смотрел на экран так, как смотрел на вожака во втором куполе – с профессиональным интересом хищника, оценивающего чужую добычу.

– Этот коп не понимает, с кем связался, – тихо сказал он. Он отсалютовал бокалом в экран – Мир его праху.

Второй полицейский – поменьше, понервнее, с бегающими глазами – положил руку на плечо бугая.

– Слушай, Грег, давай выпьем и свалим. Нам тут не надо проблем.

– Отвали, – Грег стряхнул его руку и сделал шаг к Ляну. Вплотную. Лицо к лицу. Между ними было сантиметров двадцать, и бугай использовал каждый из своих тридцати лишних килограммов, чтобы давить физическим присутствием. – Ненавижу желтомордых тварей из Цинланя. Открыли тут свои грёбаные забегаловки, думают, они тут хозяева.

Тишина в зале стала плотной, как лёд Дэмиона. Бармен перестал протирать стаканы, его рука потянулась к роду на бедра. Двое мужчин за дальним столиком одновременно встали и переместились к выходу, но не вышли, а встали полукругом, перекрыв дверь. Люди семьи. Ещё двое появились из-за ширмы, откуда вышел Лян. Каждый из них аккуратно занимал позицию, которая не давала копам сбежать. Семья Чен окружала троицу полицейских с неспешностью удава, который не торопится, потому что жертва уже внутри кольца.

Торн вцепилась в подлокотник дивана.

– Это что, всегда так? – спросила она Эйру.

– Раз в пару месяцев, – ответила Эйра ровным голосом, но её челюсть была сжата. – Обычно Лян решает тихо. Но этот… – она посмотрела на экран, где бугай продолжал нависать над её братом, – этот не уйдёт тихо. И будет здорово, если вообще сможет уйти.

На экране Лян Чен продолжал улыбаться. Та же улыбка, тот же наклон головы, та же расслабленная поза, но я видел, как целитель видит, что изменилось положение его ступней. Левая чуть вперёд, правая чуть назад. Боевая стойка, замаскированная под обычное стояние. Мастерство, которое нарабатывается годами.

– Господин офицер, – сказал Лян, и его голос стал чуть тише, чуть мягче, – сейчас вас защищает ваша форма. Пока вы в ней – вы гость. Но если вы продолжите оскорблять мою семью и моих гостей…

Он указал на бронзовый колокол, висящий у входа на арену. Тот самый колокол, которому сто лет и чей удар означает вызов на бой.

– … то я предложу вам снять форму и проверить, так ли вы храбры без жетона.

Бугай посмотрел на колокол. Потом на Ляна. Потом снова толкнул его – сильнее, обеими ладонями. Лян качнулся, но устоял, и его улыбка стала шире. Не теплее, именно шире, как пасть, которая раскрывается перед укусом.

Третий полицейский – самый спокойный из троицы, с цепким взглядом и руками, которые не дрожали – шагнул вперёд.

– Давайте все успокоимся. Наш друг перебрал. Мы уходим.

– Боюсь, что уже поздно, – Лян покачал головой. – Я просил вежливо. Дважды. Ваш друг перешёл грань. – Он посмотрел на бугая с выражением, которое было похоже на сочувствие, но пахло формалином. – Сейчас есть два способа решить эту проблему, чтобы не беспокоить почтенного Жао из комиссии по внутренним расследованиям, которому иначе завтра утром уйдёт видеозапись о недостойном поведении офицера спецотдела.

Бугай побледнел. Даже сквозь пьяную красноту проступила бледность. Инспектор Жао, судя по фамилии тоже был из потомков Цинланя. Эйра тихонько сказала, что это имя, которое знали все в спецотделе. Человек, который уничтожил карьеры дюжине офицеров за последние три года. Человек, которого боялись больше, чем тварей из разломов.

– И какие же? – спросил третий полицейский.

– Первый: ваш друг звонит в колокол, снимает форму, спускается на арену и дерётся против меня. Голые руки, без стихий, без техник. – Лян помолчал ровно столько, чтобы слова успели впитаться. – Второй: он встаёт на колени и извиняется, здесь и сейчас, перед всеми.

Бугай дёрнулся. Лицо налилось кровью, кулаки сжались, каналы вспыхнули на мгновение, и я почувствовал даже через монитор, как D-ранговая энергия плеснула наружу. Но третий коп положил руку ему на плечо – на этот раз твёрдо, не отпуская.

– Если победа за ним, – сказал третий, глядя на Ляна, – запись никуда не уйдёт?

– Запись остаётся у меня. Как гарантия хорошего поведения и попыток обвинить меня в шантаже.

– А если выигрываешь ты?

– То за вами должок. Маленький и необременительный, услуга за услугу.

Трое переглянулись. Бугай уже не думал – он хотел бить. Нервный мялся. Третий считал варианты и не находил лучшего. Потому что лучшего не было: запись с расистским оскорблением офицера при исполнении и попыткой нападения на гражданское лицо – это не выговор, это конец карьеры. Для всех троих, потому что двое не остановили третьего.

Бугай ударил ладонью по колоколу. Бронза загудела – низко, тяжело, и звук разошёлся по залу как круги по воде. Народ, который полминуты назад делал вид, что ничего не происходит, мгновенно ожил. Столики сдвинулись. Стулья повернулись к арене. Телефоны вытащены. Ставки – шёпотом, из рук в руки.

Бугай спустился на арену первым. Сорвал рубашку спецотдела, бросил на песок. Под ней – тело, которое не стыдно показать: широкие плечи, мощная грудь, руки, покрытые армейскими татуировками. Он думал, что раз прошел войну, то знает все… Парень явно умел драться, и его кулаки знали, как ломать кости, но я бы не поставил на него даже рисового зёрнышка против каравана верблюдов нагруженных золотом.

Лян спустился следом, расстегнул рубашку и снял её одним плавным движением, от которого зал замолчал, а Торн присвистнула.

Тело Ляна Чена было произведением искусства, от которого хотелось одновременно восхищаться и блевать от отвращения. Каждый сантиметр кожи от запястий до шеи покрыт татуировками – чёрно-серыми, с редкими вкраплениями тёмно-красного. Целитель во мне читал это тело как медицинскую карту, а человек во мне не мог оторвать глаз.

На левом плече – дракон. Не благородный, не императорский – костяной, полуразложившийся, с ободранной чешуёй и оскаленной пастью. Он спускался по бицепсу к локтю, хвост закручивался спиралью, и в спирали проглядывали черепа – мелкие, почти незаметные, если не знать, куда смотреть. На правом плече кожа была «содрана» – реалистичная имитация, под которой виднелись мышцы и сухожилия, нарисованные с анатомической точностью, от которой я мог подтвердить: кто бы ни набивал эту татуировку, он знал строение человеческого тела не хуже меня. Тело – просто мясо на разделочном столе. Прозвище, вбитое в кожу.

Предплечья покрыты волнами и карпами кои, но карпы были мёртвыми: пустые глазницы, вздутые брюхи, плывущие кверху в чёрной воде. Традиционный символ удачи, вывернутый наизнанку, как всё в семье Чен.

А потом Лян повернулся спиной к камере, и я увидел главное. Вся спина – от поясницы до лопаток – была занята одной композицией. Внизу – клубы дыма и языки пламени, поднимающиеся от поясницы. Выше – бог войны с гуаньдао в руках, но не традиционный благородный воитель, а существо с лицом, искажённым яростью, у ног которого лежали отрубленные головы с открытыми ртами. Между лопаток – глаз в треугольнике, наблюдающий за всем.

Но центральное место на груди занимал тигр. Огромный, в прыжке, с раскрытой пастью и обнажёнными клыками. Выполненный в традиционном стиле, с когтями, рвущими плоть, – и из-под шкуры тигра словно проступали рёбра самого носителя. Зверь и человек, слитые в одно. Хищник, который не прячет зубы.

Под тигром, прямо по животу шел мясницкий тесак, обвитый кишками, стилизованными под жутких змей. По бокам рёбер – ряды иероглифов, мелких, плотных, уходящих от подмышек к поясу. Часть из них была перечеркнута красным.

– Что это за иероглифы? – тихо спросила Алиса.

Эйра не ответила. Её лицо окаменело от затаенной боли.

Я ответил вместо нее, потому что знал подобную символику,

– Имена. Каждый иероглиф имя, за которое взято обязательство. Если он зачеркнут, то обязательство выполнено.

Алиса посмотрела на меня, и в её глазах было понимание, которое приходит не через слова, а через Зрение.

– Жертв?

– Должников, – тихо поправила Эйра. – Тех, кто задолжал семье и не заплатил. Некоторые заплатили потом. Некоторые – нет, но рано или поздно каждый из них заплатит и Лян об этом позаботится.

В ее голосе слышалась боль и одновременно теплая любовь к своему безумному брату.

Тишина в вип-комнате была такой плотной, что я слышал, как Торн сглотнула осознавая, что брат Эйры бне просто красавчик в клевых татуировках, а чистильщик клана Чен.

И тут Лян повернулся к бугаю, и кожа на запястьях – чистая, без единой линии, словно татуировки были отсечены бритвой – мелькнула в свете ламп. Под длинными рукавами рубашки Лян Чен выглядел обычным человеком. Без рубашки – ходячим некрологом.

Конферансье, которого никто не звал, появился откуда-то с микрофоном и начал объявлять бой. Но никто не слушал. Зал смотрел на Ляна и на копа, и зал уже знал, чем это кончится. Не потому что знал Ляна. А потому что видел, как коп побледнел, увидев тигра на чужой спине.

Гонг.

Бугай рванулся вперёд, и я отдал ему должное он не трусил. Несмотря на татуировки, которые он явно умел читать, несмотря на людей семьи вокруг арены, несмотря на понимание, что он влез туда, откуда не вылезают без потерь. Бывший пехотинец из южного корпуса бросился на хозяина подпольного бойцовского клуба с прямым правым, вложив в удар весь свой D-ранговый вес.

Лян стоял чуть наклонив голову набок и продолжал улыбаться.

Кулак бугая прошёл в сантиметре от его виска. Лян ушёл текуче, без рывка, без видимого усилия – как вода обтекает камень. Одно движение, от которого любой мастер ближнего боя в моём прежнем мире кивнул бы с уважением. Не блок, не уклон – перенаправление. Он использовал инерцию чужого удара, чтобы развернуть собственное тело в идеальную позицию для контратаки.

Удар в печень. Правый прямой, короткий, с разворотом бедра и скручиванием корпуса, на выдохе, с вложением всей массы тела. Не техника одарённого – чистое мастерство рукопашника, отточенное тысячами часов тренировок. Кулак вошёл точно под правое ребро, туда, где печень прижимается к диафрагме и где удар достаточной силы вызывает болевой шок, от которого не спасает ни мышечный корсет, ни D-ранговое усиление.

Бугай согнулся пополам. Ноги подогнулись, колени ударились о песок арены, и из его рта хлынуло. Кровь, бухло и закуска – всё, что было внутри, вышло наружу в одном конвульсивном спазме. Его тело тряслось, руки упирались в мокрый песок, а лицо побагровело от натуги и боли.

Один удар. Одно движение. Бой длился секунду от гонга до рвоты.

Лян стоял над ним с той же улыбкой, и ни одна капля пота не блестела на его татуированном теле. Он даже не сбил дыхание. Тигр на его груди скалился в свете ламп, и я подумал, что внутри Ляна живёт точно такой же зверь, как мой Лао Бай. Только этот зверь не тигр из снежных долин. Этот – тигр из городских подвалов, который охотится не на оленей, а на людей, и давно перестал считать это охотой. Для него это бизнес.

Зал молчал. Потом кто-то хлопнул. За ним – ещё один. Через три секунды хлопал весь зал, и в этих аплодисментах было столько же восхищения, сколько страха. Люди аплодировали хищнику, который только что показал, почему его не стоит злить. И каждый из них знал, что завтра этот хищник снова наденет рубашку с длинными рукавами и будет улыбаться, как обычный человек.

На экране Лян переступил через бугая, который всё ещё блевал на песок, и подошёл к третьему полицейскому. К тому самому, спокойному, с цепким взглядом и нетрясущимися руками. Единственному из троих, кто пытался остановить конфликт и единственному, кто стоил вложений.

Лян достал из кармана штанов визитку. Тонкий белый прямоугольник с минимумом текста. Положил в нагрудный карман полицейского, аккуратно, как кладут цветок в петлицу.

– Я позвоню, – сказал Лян. – Когда вы мне понадобитесь. Ваш контакт будет у меня к утру.

Не просьба. Не угроза. Констатация факта. Как восход солнца или смена времён года. Событие, которое произойдёт независимо от того, хочет этого полицейский или нет.

Третий коп посмотрел на визитку в своём кармане, потом на блюющего коллегу, потом на Ляна. И кивнул. Один раз. Коротко. Потому что понимал: у него нет выбора. Запись существует. Визитка в кармане. И человек с тигром на спине только что показал, что умеет бить так, что D-ранговый боец блюёт кровью от одного удара.

Копы ушли. Двое тащили третьего, который всё ещё не мог выпрямиться. Бармен вытирал стойку. Конферансье убрал микрофон. Музыка заиграла снова – те же струны, та же ностальгия. «Погребальный Звон» вернулся к нормальной жизни за тридцать секунд, как будто ничего не произошло.

Потому что для семьи Чен – ничего и не произошло. Обычный вечер пятницы.

Эйра выключила монитор. Её лицо было непроницаемым, но я видел, как побелели костяшки на руке, сжимающей пульт. Она ненавидела это. Не брата – систему, в которой он существовал. Мир, где полицейские оскорбляют её семью за цвет кожи, а её семья в ответ вербует полицейских одним ударом в печень. Круговорот насилия, из которого нет выхода, потому что выход – это Академия, турнир и стипендия, а они сидят в вип-комнате этого самого круговорота и пьют сидр.

– Вот поэтому мне нужна победа, – сказала Эйра тихо. Не нам – себе. – Чтобы выбраться из этого проклятого круга.

Торн посмотрела на неё долго. И впервые за все недели знакомства в глазах Колючки не было зависти. Была… нет, не жалость. Понимание. Торн росла в трущобах и знала, что значит быть запертой в клетке. Только её клетка была из нищеты, а клетка Эйры – из денег и крови.

– Выберемся, – сказала Торн. И это прозвучало как клятва.

Дэмион молчал. Но его рука – та, с платком Алисы на предплечье – чуть сжалась в кулак. Он тоже знал, что такое клетка и тоже хотел вырваться.

Алиса положила ладонь на стол. Маленькую, тонкую ладонь, которая сутки назад показывала жесты, спасшие жизнь Торн.

– Мы команда, – сказала она просто. – Мы выберемся, все вместе