Текст книги "Беспощадный целитель. Том 4 (СИ)"

Автор книги: Константин Зайцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Каналы пропускали поток, на который раньше понадобилось бы вдвое больше времени и втрое больше энергии. Нить из ядра до кончиков пальцев – мгновение. Диагностическая волна через всё тело – два удара сердца вместо десяти.

Даже не близко не мастерский уровень. Но с того дна, на котором я начал, это был прыжок в пропасть, только пропасть была Небом.

Я чувствовал, как стихийные потоки зала слабеют. Кристаллы в углах тускнели, а фон менялся. Через пару часов энергия зала окончательно перестанет быть чистой, появятся примеси лунного цикла, и работать станет намного сложнее. Пока же фильтры кристаллов дают мне необходимый зазор.

Браслет на руке противно пискнул, сообщая, что у меня остался последний час. Мне нужно ещё немного времени, чтобы нанести финальный слой. Потом контрольный проход по каналам, как хирург проверяет швы перед тем, как окончательно отойти от пациента.

В целом вполне терпимо. Стенки серьёзно укреплены. Рубцовой ткани осталось совсем немного. Да, куча шлаков, но это мелочи, с которыми я со временем справлюсь. Главное, что канал от ядра до головы теперь открыт и стабильно работает, пропуская столь необходимые мне техники. Любая работа с астралом теперь будет разительно проще, а значит мое основное оружие будет куда эффективнее.

Как бы ни хотелось продолжить работу, но стоит себе признаться: я не вытяну что-то серьёзное, да и времени уже нет. Поэтому я отпустил потоки и открыл глаза. Вода и Земля отхлынули – мягко, как отлив, – и мне вернулся контроль над своим телом.

Вокруг меня была лишь полная тишина, которую я слышал с тех пор, как впервые сел в позу медитации в хижине старого шамана, когда мне было пять лет. Тогда я услышал, как бьётся моё сердце. Сейчас – как дышит ядро.

Чёрное солнце тлело в центре груди – плотное, тяжёлое, уплотнённое часами непрерывной работы. Да, осколки теперь вращались куда медленнее, но каждый оборот нёс больше силы. Как маховик, который крутится реже, но сносит стену.

Процент? Я нырнул внутрь и посчитал. Энергии почти не прибавилось, ведь я не копил, а перестраивал. Шестьдесят шесть процентов – чуть больше, чем на входе. Но шестьдесят шесть процентов в новом ядре – это совсем не то же самое, что шестьдесят три в старом.

И тут я замер, осознав, что произошло. Теперь чёрное солнце дышало. На самой грани восприятия, как тлеющий уголёк, которому наконец дали воздуха. Капля за каплей, молекула за молекулой – чёрное солнце генерировало силу.

Не знаю как, но мне удалось исправить невозможное и превратить кадавр-ядро в генератор. Правило. Закон. Фундамент, на котором я строил каждый расчёт с первого дня в этом теле, рухнул. Мёртвое ядро не создаёт энергию, оно лишь хранит. Небо, я ошибся и впервые в жизни был так счастлив своей ошибке.

Я нырнул в само ядро. Считал. Проверял. Пересчитывал.

У меня были целых пять процентов в сутки. Да, такое возможно лишь здесь, в зале, в концентрированных стихийных потоках. Пять процентов от полной ёмкости. По меркам практиков – мизер. Но этот мизер тёк из ниоткуда. Из самого ядра, из щелей между осколками, залитых болотной энергией.

До меня наконец-то дошло. Швы. Стенки. Раствор между кирпичами, которым я скреплял осколки. Живое и мёртвое, сплетённые в одну ткань, – они не просто держали. Они работали и создавали цикл, порождающий из нежизни жизнь.

Пусть в обычных условиях будет меньше, но это всё равно один-три процента в сутки. Без кристаллов, без чистого фона новолуния, без стихийной концентрации зала. Может, один. Может, полтора. Зависит от фона, от нагрузки, от десятка переменных, которые я ещё не замерил.

Но даже один процент – это бесконечность по сравнению с нулём!

Глава 7

Нажав на кнопку, я открыл дверь, и она с лязгом распахнулась. Первое, что я увидел, шагнув вперёд, был свет.

Обычный электрический свет из лампы под потолком с обшарпанным плафоном, в который бился мотылёк, так страстно желавший сгореть. И, будем честны, красивее этого зрелища за последние двадцать восемь часов я не видел ничего.

Я чувствовал себя словно вновь стоял на развалинах Чёрного пика – последней защитной крепости на пути в Гнилые земли, когда шла волна. Из двух сотен бойцов, большая часть которых были одарёнными практиками, нас осталось лишь двадцать. Тогда моё тело болело почти так же. Сражаться несколько дней подряд без сна и отдыха – это не шутка.

Боль ощущалась в каждой мышце, каждое сухожилие готово было лопнуть, каждый сустав воспалился. Колени тряслись, руки дрожали, во рту стоял чёткий привкус крови – благо хоть не отравленной некроэнергетикой, – а футболка прилипла к спине от высохшего вонючего пота и выделившихся шлаков.

Всё это было снаружи. Но внутри… Небо, то, что было внутри, компенсировало для меня все сложности и проблемы.

Чёрное солнце вращалось медленно и лениво и одновременно с этим крайне тяжело. Маховик, набравший такую инерцию, что остановить его можно только вместе со Вселенной. Болотная энергия, застывшая в швах между осколками, мерно пульсировала. Вдох – крохотная капля силы рождается из ничего. Выдох – растворяется в каналах, питая их изнутри.

Мой мёртвый двигатель наконец заработал и из резервуара превратился в генератор. Это ли не чудо? По-хорошему нужно сделать замеры, подготовить картотеку и потом проверить на других. Ведь если можно исцелить разрушенное ядро, то это ли не величайший прорыв? Но кто сказал, что дело лишь в мастерстве Божественного Доктора? Где вероятность, что пробуждение Владыки Металла не повлияло на изменения? Или что для того, чтобы ядро заработало, нужен резонирующий осколок души потомка Повелителей духов?

К демонам всех и вся. В моём ядре сейчас шестьдесят шесть процентов наполненности, и для сломанного тела восемнадцатилетнего калеки из приюта, находящегося под моим контролем, это уже серьёзный запас. Если раньше я сражался из чистого упрямства, отказываясь сдохнуть, то теперь я уверен, что смогу развить свою регенерацию энергии. Даже если это будет половина или треть от нормы, мне хватит. А дальше уже можно будет задуматься о создании второго ядра. Стоп, Линь Ша, пока рано даже думать о таком. Сейчас надо дойти до границы между Залом Стихий и кабинетом смотрителя.

Шаг. Ещё один. Ноги едва держали. Зато каналы работали чисто. Энергия текла словно вода по широким руслам, а не сироп через забитую трубку. Правая рука, которая ещё вчера пропускала треть импульсов, отвечала почти мгновенно. Я сжал кулак, разжал, сжал снова. Импульс от ядра до кончиков пальцев занимал чуть меньше удара сердца. Раньше на это уходило почти три. Прогресс, просто поразительный. И покажи это местным докторам – одни не поверят, а вот другие затащат меня в лабораторию, чтобы препарировать как жабу.

Канал к мозгу, пробитый через затылочную пробку ценой такой боли, что я чуть не откусил себе язык, работал всё лучше. Восприятие стало шире, острее, глубже. Молодое тело тут же послало импульс, заставивший меня ухмыльнуться: теперь секс перейдёт на совсем другой уровень.

Мир стал другим – как если бы всю жизнь смотрел сквозь мутное стекло, а теперь его протёрли.

Я чувствовал двух человек за тяжёлой дверью. Один из них стоял неподвижно. Спокойный, ровный пульс. Второй переминался с ноги на ногу, и его сердце колотилось чаще.

Я толкнул дверь и заметил, что Ларс Вебер стоял с выражением лица человека, увидевшего привидение. Его рука тянулась к нагрудному карману, где лежала фляжка. Рядом стоял Хант с сигаретой за ухом и цепкими, усталыми глазами. Мятая рубашка, тени под глазами выдавали его с головой. Он не просто выглядел так, словно не спал всё это время, – он действительно не спал.

Ларс полез в карман и достал мятую купюру в сотню кредитов. Протянул Ханту с кислой миной.

– Забирай, – буркнул он.

Хант забрал купюру, аккуратно сложил и убрал в нагрудный карман. Как человек, который знал, что выиграет.

Значит, они поспорили, и Ларс, похоже, поставил на то, что меня вынесут ногами вперёд, а Хант поставил на то, что я выйду сам.

Сотня кредитов. Как же дёшево стоит моя жизнь. Раньше за меня платили золотом по весу.

Хант окинул меня взглядом. Быстро и профессионально. Жив? Цел? Способен передвигаться? Так смотрят полевые командиры, принимая бойца после задания.

– Душ там, – он мотнул головой в конец коридора. – Алекс, ради всего святого, иди помойся, от тебя просто разит.

Я понимающе усмехнулся. Двадцать восемь часов пота, крови из носа, мёртвой ткани, которая отслаивалась из каналов и выходила через поры серыми маслянистыми шлаками. Уверен, от меня стоял такой жуткий запах, что даже мёртвые перевернулись бы в гробах.

Душевая оказалась обычной бетонной кабинкой с ржавым стоком – и плевать, главное, что она была. На скамье стопка моей одежды: чистая футболка, джинсы, куртка, кроссовки. Хант позаботился и положил мои вещи заранее. Спасибо тебе, мой однорукий подозрительный учитель.

Из душа ударила не просто холодная, а ледяная вода. Мастера, учившие меня сражаться, заставляли нас мыться в холодных горных ручьях в любую погоду. Вода несёт с собой жизнь, она же смывает смерть. Твоё тело должно привыкнуть к обжигающему холоду и уметь выживать в любой ситуации. Десять плетей прилетало каждому, кто пытался увильнуть от утреннего омовения в горном ручье. С тех пор я научился ценить ледяную воду. Она делала меня сильнее и напоминала, с чего я начинал.

Грязь, пот, шлаки – всё стекало в ржавый сток, счищенное жёсткой щёткой, щедро политой жидким мылом. Рёбра всё ещё торчали чуть заметнее, чем хотелось бы. Я набрал всего лишь пять кило мышц за то время, что был в этом теле. А для того, чтобы стать по-настоящему опасным, понадобится ещё как минимум пятнадцать.

Голод ударил меня под дых, пока я вытирался. Не обычный голод, а такой, от которого подводит живот и темнеет в глазах. Словно ты уже почти две недели не ел. Хотя чему удивляться? Последний нормальный приём пищи – рис и мясо, оставленные Мирой, – был три, уже четыре с небольшим дня назад. А потом были лишь мерзкие отвары, после которых организм не получил ни крошки еды, ни капли воды. Лишь двадцать восемь часов жестокой и изнуряющей пытки над своим организмом.

Тело требовало топлива. Мышцам катастрофически необходим был белок. А всему организму – калории, да побольше. Как тут говорят: голоден как волк? Нет. Волк хотя бы спит между охотами.

Стоило мне одеться и посмотреть на себя в мутное зеркало, как сразу захотелось отправить это тело поесть, а потом хорошенько выспаться. Бледный, заострившиеся скулы с пробивающейся щетиной, круги под глазами. Да плевать на всё это – зато ядро ровно гудело в груди, и каналы несли энергию так чисто, как не несли ни разу за всё время в этом теле. Небо! Я счастлив!

Стоило мне выйти в коридор, как Вебер и Хант тут же замолчали, увидев меня.

– Спасибо, – сказал я смотрителю. – За Зал. И за терпение.

Он лишь дёрнул плечом. Неловко, словно не привык к благодарностям от полуживых учеников.

– Знаешь, парень, я несколько раз порывался тебя вытащить. – Из его уст это звучало как признание. – Твой пульс падал ниже тридцати пяти. – Он замялся, но всё же продолжил: – Дважды – ниже тридцати. Браслет пищал не переставая, а я уже собирался вызывать медблок, но этот, – он кивнул на Ханта, – взял всю ответственность на себя.

– Ниже тридцати?

– Двадцать семь в низшей точке. – Вебер потёр переносицу. – Тридцать лет работаю с Залом. Видел, как C-рангов выносят через шесть часов. Видел, как B-ранг потерял сознание на десятом часу и месяц восстанавливался. Но чтобы E-ранг сидел двадцать восемь часов и вышел на своих двоих – такого в моей практике ещё не было.

Двадцать семь ударов в минуту. Для обычного человека это территория реанимации. Мозг голодает от недостатка кислорода, органы отказывают. Но я не обычный человек. Кадавр-ядро и кровь, насыщенная некроэнергетикой, позволяли мне выдерживать куда больше, чем просто живым людям.

– Хант не давал мне тебя прервать, – Вебер снова кивнул на учителя. – Каждый раз, когда я тянулся к двери, говорил: подожди. Сидел тут как камень. Ни разу не повысил голос. Просто «подожди» – и всё.

Хант не отвёл взгляд от потолка и лишь коротко кивнул.

– Двадцать восемь часов, – сказал я, обращаясь к однорукому. – Вы не обязаны были оставаться.

– Я тебя туда привёл. Значит, я и отвечаю.

Просто и коротко. Без малейшего пафоса. Так говорят люди, для которых ответственность за чужую жизнь не подвиг, а норма.

В имперской армии таких людей называли «старший брат». Не по крови – по духу. Тот, кто стоит рядом, когда все остальные решают, что ты уже труп. У меня был друг, с которым мы пили вино, глядя на небесные фонари после кровопролитного штурма. Однажды я вытаскивал стрелу из его плеча, а он, смеясь, сказал: «Осторожнее, это моя любимая рука». Хант напоминал его. Та же порода.

Такие вещи запоминаются.

– Помогло? – спросил Вебер, прищурившись.

Я растянул губы в усмешке. Той самой, которую Эйра называла «жутковатой».

– Ещё как.

– Но сейчас хочу только одного: поесть. Если не накормят в ближайший час, начну грызть стены.

Напряжение, державшее Вебера двадцать восемь часов, отпустило. Он фыркнул, снова став тем, кем и был, – усталым бывшим бойцом, которому в его возрасте не нужны такие приключения.

– Тоже не жрал сутки, – буркнул Хант, отталкиваясь от стены.

– Тогда подписывайте документы и сваливайте. Я давно должен был уже спать в своей кровати, накатив пару кружек эля.

Чуть поклонившись этому ворчуну, я достал из кармана пару сотен и положил их перед ним со словами:

– Это благодарность за то, что вы послушали наставника Ханта, и маленькая компенсация, чтобы вы могли взять чуть больше, чем пару кружек эля.

С Вебером мы попрощались тепло. Тот пожал мне руку и пробормотал, что больше в такие авантюры не полезет и пусть Хант хоть десять раз его обыграет в карты. Хант лишь хмыкнул, показывая, что смотритель – азартный игрок и вопрос лишь в том, как это использовать.

Снаружи было раннее утро. Серое небо, холодный воздух, запах мокрого асфальта. Фонари ещё горели, но на востоке тянулась бледная полоска рассвета. Парковка пуста, если не считать старого тёмно-синего седана с помятым крылом.

Сели в машину. Хант достал сигарету из-за уха, чиркнул зажигалкой и затянулся. Дым потянулся к приоткрытому окну. Ненавижу запах этой отравы. Слишком вонючий в сравнении с привычными для меня благовониями или травяными скрутками, используемыми для прижиганий и прогрева точек.

Несколько секунд он просто молчал. Потом повернул голову и посмотрел на меня.

Теперь его взгляд был другим. Не тот ленивый прищур, которым он смотрел в школе. Жёсткий. Оценивающий. Охотник, который замечает изменения в повадках зверя.

– Ты изменился, Алекс Доу. Как я понимаю, то, зачем ты пришёл в Зал Стихий, у тебя получилось. – Это был не вопрос, а банальная констатация факта.

– Всё верно, учитель.

– И, конечно же, ты мне не расскажешь, что ты сделал и как?

– Почему же? Могу рассказать, если интересно.

– Ещё как.

– Я кучу времени выжигал себе каналы. Когда я медленно подыхал, они забились всяким дерьмом. А так как моё ядро мелкое, чтобы потянуть подобное, мне и нужен был постоянный источник.

– Ты хочешь сказать, что делал операцию на своём энергетическом каркасе, не обладая знаниями и опытом целителя высшего ранга? – От удивления Хант даже забыл, что курит, и уголёк с сигареты рухнул ему на штаны.

– Вы сами говорили, что объём ядра лишь один из факторов. Так что у меня не было особого выбора. Если не можешь победить одним способом, ищешь другой.

– Твою мать, Доу. Кто тебя этому научил? Такие вещи не дают сироткам из приюта. Кто стоит за твоей спиной? Монтгомери? Эшвуды?

– Нет, сэр. За моей спиной стоят лишь боль, страх и жажда добиться большего.

Он выбросил тлеющую сигарету в окно и некоторое время просто ехал молча, а потом сказал:

– Покажи мне призыв астральной сущности.

Прямо в лоб, без всяких обходных манёвров.

Глубокий вдох. Медленный выдох – и мой зов был услышан. Внутри чёрное солнце дрогнуло, один луч серо-зелёного света выскользнул через трещину между осколками. И тут же на моей ладони материализовался бледный силуэт астрального паразита, почти прозрачный, но безумно голодный. В этот раз выдрать его из изнанки мира было куда проще.

Раньше использование энергии для этого ощущалось как протаскивание верёвки через игольное ушко. Сейчас – как открыть водопроводный кран.

Хант взял новую сигарету, щёлкнул зажигалкой и затянулся. Выпустил дым. Его серые глаза скользнули по паразиту с лёгким удивлением.

– Астральщик E-ранга, – произнёс он медленно. – Со скоростью вызова и контролем A-ранга. Не знаю, что ты сделал с собой на самом деле, но скорость потока существенно выросла.

Он немного помолчал, вновь и вновь затягиваясь своей отравой. А мне нечего было ему сказать.

– Очень интересно.

Он не сказал «невозможно». Не сказал «как?». Сказал «интересно» – тоном человека, который увидел подтверждение давней гипотезы и теперь раскладывает факты по полочкам. Хант был слишком умён, чтобы задавать вопросы, на которые я не стану отвечать.

Я развеял паразита. Дух нырнул обратно в междумирье, посылая мне импульсы недовольства, но кому есть дело до жалкой твари?

– Спасибо за помощь, старший.

Слово вырвалось само. И оно идеально здесь подходило. Он был старше меня и по статусу, и по силе, и даже по официальному возрасту. Именно это слово его привлекло во мне, а сейчас он просто кивнул. Словно принял и что-то решил для себя.

Некоторое время ехали молча. Улицы Блэкфена проплывали за окном – серые дома, закрытые магазины, редкие машины. Город ещё не проснулся.

– Есть кое-что ещё, Алекс, – сказал Хант, не отрывая взгляда от дороги. – Пока ты был в Зале, примерно через пять часов после того, как ты зашёл, из Гильдии пришёл запрос на аннулирование твоего пропуска.

Я повернул голову.

– Формально – процедурная проверка. Совершеннолетний одарённый E-ранга, доступ к объекту категории Б-2 без сопровождения наставника ранга C или выше. – Затяжка. – Я числюсь инструктором с допуском. Формально ранг отозван до переаттестации, но в реестре запись осталась. Так что пропуск продержался. Но запрос был.

Пять часов. Они даже не стали ждать, пока я закончу.

Я холодно усмехнулся.

– Значит, мне не простили металлического ублюдка.

– Мне сказали, что Ферро до сих пор ходит с проволокой в челюсти. Минимум два месяца восстановления и еда через трубочку. Рейнхарт лично оплатил лечение. Из своего кармана.

Грег Ферро. От этого имени у меня заныли мышцы на руке, из которой я вытаскивал его ублюдские осколки металла. Гильдейский выкормыш с жидкой сталью и парными клинками. C-ранг, которого Рейнхарт притащил по параграфу четырнадцать на финальный бой школьного турнира. C-ранг против E-рангового калеки. Сломанная челюсть и позорное поражение на глазах у всех.

– Значит, Рейнхарт решил лишить меня доступа в Зал? – спросил я.

– Не уверен, что это он. Запрос шёл через аттестационный отдел, но инициатора не указали. Может, Рейнхарт, может, кто-то над ним, или кто-то хочет, чтобы все думали, что это он. – Хант стряхнул пепел. – Кому-то не понравилось, как ты выиграл. Не понравился виконт, который встал на твою сторону. И совершенно точно не понравилось, что на их мальчика пришлось вызывать медиков.

Виконт Эдвард Рэдклифф, он же старший инспектор Бюро. Младший сын владетеля нашего графства. Человек, который одним предложением перечеркнул дисквалификацию и посмотрел на меня так, словно узнал кого-то. И не знаю, что мне не нравилось больше.

Две силы. Гильдия тянет в одну сторону, Бюро – в другую. А я посередине.

– На твоём месте, – Хант заговорил тише, – я бы держался от Гильдии подальше.

Огонёк сигареты высветил глубокие морщины вокруг глаз.

– Но прежде чем принять сторону Бюро – подумай трижды.

Это был не совет, скорее предупреждение от человека, который знал обе стороны. Служака, потерявший руку из-за людей, которые «уже давно знали» то, что он попытался рассказать.

– А ты? Чью сторону принял?

Хант помолчал. Сигарета медленно дотлела, прежде чем он ответил.

– Свою.

Одно слово, вот только оно было тяжёлое, как свинец. Такие слова имеют право произносить лишь те, кто заплатил за них рукой и карьерой.

– Я запомню, – сказал я.

Он кивнул. Затушил сигарету одним движением пальца.

Свернул на боковую улицу и припарковался у небольшого кафе. Вывеска «У Мэгги» – невзрачное место, кирпичный фасад, деревянная дверь с колокольчиком. Из вентиляции тянуло жареным беконом и свежим хлебом.

Желудок издал звук, который сошёл бы за рычание мелкого хищника.

Внутри было вполне уютно: деревянные столы, стойка с кофемашиной. Мире бы тут понравилось. Слишком уж вкусно пахло кофе – и, судя по всему, хорошо приготовленным.

– Мэгги, – кивнул Хант женщине за стойкой.

– Привет, Виктор. – Полная женщина с добрым лицом оглядела его усталое лицо и мою бледную физиономию. – Тяжёлая ночь?

– Бывало и лучше.

Она усмехнулась, но допытываться не стала. Хант заказал не глядя в меню: яичница, бекон, тосты, чёрный кофе. Я продублировал и добавил двойную порцию, только кофе заменил на чай. Мэгги подняла бровь, но промолчала.

Первым делом я влил в себя два стакана воды подряд. Тело всасывало жидкость как сухая губка. Потом заставил себя остановиться. Целитель Гэ говорил: «После голодовки не жри как свинья, иначе станешь трупом раньше, чем болезнь тебя добьёт». Толстый, вечно пьяный старик с руками лучшего хирурга и манерами портового грузчика. Его ненавидело большинство аристократов, но случись что – первым делом бежали именно к нему. Лучший врач, которого я знал.

Еду принесли очень быстро. Огромная тарелка с горкой. Бекон, яйца, тосты, масло. В моей прошлой жизни я ел мясо демонических зверей в столетнем вине. Сейчас я был готов убить за тарелку яичницы.

Первый кусок бекона очутился в моём желудке – и мир стал куда терпимее. Белок попал в желудок, тело ответило благодарным теплом. Ядро тоже сдвинулось – едва заметно, крохотный импульс. Оно знало, что хозяин восстанавливается. И собиралось помочь.

Я ел медленно. Заставляя себя тщательно жевать, хотя тело требовало всего и сразу. Но мой разум знал, что делать намного лучше.

Несколько минут мы просто молча поглощали еду. Хант уже закончил есть и теперь, закурив очередную вонючку, медленно пил кофе, наблюдая, как я запихиваю в себя вторую порцию.

– Ты не лопнешь? – спросил Хант, стряхивая пепел в пустую тарелку.

– Нормально.

– Когда ты готов начать командные тренировки?

Уважаю таких людей. Без всяких предисловий. Без «отдохни» или «восстановись». Прямой вопрос от человека, который уважает собеседника достаточно, чтобы не разжёвывать очевидное.

А ситуация простая: мы в жопе. Большой, глубокой и беспросветной. Турнир графства уже скоро, каких-то два месяца, сразу после двухнедельного карантина, который будет после инициации. И там у нас шансов просто мизер, чтобы там ни говорила Эйра, и Хант ясно дал мне это понять. Да, уверен, он сгущал краски, говоря, что таких ребят, как Эйра и Дэмион, в каждой школе десятки, но в среднем любая команда на бумаге будет сильнее нашей.

– Дай мне сутки отоспаться и прийти в себя, – сказал я. – После этого я буду готов.

– Доу, ты меня поражаешь, – усмехнулся Хант. – Двадцать восемь часов в Зале, и тебе нужны всего сутки. Другие после десяти часов неделю лежат.

– В отличие от других, это мой единственный шанс пробиться наверх.

– Твоя правда. – Он кивнул. – Тогда послезавтра в семь в большом зале.

Хант молча встал. Достал из кармана мятую сотню Ларса, положил на стол – оплата за обе порции – и направился к выходу.

А потом замер. Пальцы постучали по спинке стула – раз, два, три. Я видел этот жест. Так он делал, когда решал, говорить или промолчать. Обычно побеждало молчание. Но не сегодня.

Он сел обратно.

– Послушай меня, Доу. – Голос его был тихим и жёстким. Голос, которым отдают приказы перед штурмом, а не обсуждают завтрашние тренировки. – На графстве ты должен выложиться по полной.

Я чуть приподнял бровь. Эйра советовала прямо противоположное. Да и любой опытный игрок на длинной дистанции знает – козыри держат в рукаве, а не выкладывают на стол.

– Ты думаешь, что умнее всех, – продолжил Хант, и в его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на злость. – Думаешь, что можно играть в прятки, показать десять процентов, а остальное приберечь. Думаешь, что терпение и хитрость всегда побеждают грубую силу. – Он наклонился ближе, и я увидел, как сжалась его единственная рука. – Может быть. В другой ситуации. Но не в твоей.

– Объясни.

– Гильдия хочет тебя раздавить. Не потом. Сейчас. Пока ты маленький, пока ты слабый, пока за тебя некому вступиться. Запрос на аннулирование пропуска – это только начало. – Он загнул палец. – Следом будет попытка заблокировать допуск к разломам. – Второй палец. – Потом медицинская комиссия, которая признает тебя неспособным. У них есть три врача на зарплате, готовых подписать любую бумажку. – Третий. – Потом перевод в школу для бесталанных, где ты сгниёшь до конца своих дней. И никто, слышишь, никто не заступится. Потому что ты – никто. Сирота без рода и племени.

Хант говорил тихо, почти без интонации. Так врачи сообщают диагноз, когда лечить уже нечего.

– Ты видел, как работает система. Она перемалывает тех, кто пытается подняться без опоры. У Эйры – семья Чен, и всё равно она носит этот сраный браслет. Мать Дэмиона работала на виконта, и поэтому он пришёл посмотреть на этот турнир. Традиция его рода. Уверен, как только Дэмион пройдёт инициацию, виконт пришлёт ему предложение о вассалитете. А у тебя нет ничего. Ни рода, ни покровителей, ни денег, ни ранга. Один запрос в аттестационный отдел – и тебя просто вычеркнут.

Я молчал. Потому что он был прав. А правда не требует ответа.

– Единственное, что может тебя защитить, – это публичная победа. Такая, которую нельзя замолчать или отменить. Такая, которую нельзя переписать. Если ты выиграешь на графстве, если ты покажешь результат, который заставит людей запомнить твоё имя, – у Гильдии будут связаны руки. Ты станешь слишком заметным, чтобы тебя тихо раздавить. Бюро обратит внимание. Академия обратит внимание. Пресса напишет о калеке, который дошёл до финала. – Он откинулся назад. – А пока ты невидимка. И невидимки умирают тихо.

Я думал над его словами. Эйра советовала скрывать силу. Классическая стратегия, и она была бы идеальна, если бы у меня было время. Годы. Десятилетия. Медленно расти, копить козыри, бить в нужный момент. Я так делал в прошлой жизни. Пятьдесят лет на подготовку смены династии. Терпение, равное океану.

Но в прошлой жизни за мной не стояла Гильдия, которая хотела вычеркнуть меня из списков.

В прошлой жизни у меня было всё время мира. А сейчас у меня – кадавр-ядро на шестьдесят шесть процентов, крыса-разведчик и разбитые костяшки. Великий арсенал Божественного Доктора, что тут сказать. Так что Хант прав.

Прятаться в тени имеет смысл, когда ты можешь выбирать момент удара. Когда время на твоей стороне. Но время работало против меня. Каждый день, пока я невидимка, – это день, когда Гильдия может спокойно обрезать все мои ниточки.

Мудрый учитель стратегии при дворе говорил: «Тигр может часами лежать в засаде. Но если засада горит – тигр прыгает». Засада горела. И пора было прыгать.

– Рэдклифф, – сказал я. – Ты думаешь, он будет на турнире, как минимум чтобы посмотреть на Дэмиона?

Это был не вопрос. Я видел, как Хант сложил головоломку. Виконт, который встал на мою сторону. Бюро, которому нужны козыри против Гильдии. Школьный калека, который сломал челюсть гильдейскому выкормышу.

– Рэдклифф будет, – подтвердил Хант. – И не один. Не знаю, кто будет председательствовать – его отец или старший брат. Но и тот и другой ценят воинов.

– Тебе нужна витрина, Доу. – Хант смотрел мне прямо в глаза. – Большая, яркая, с огнями и фанфарами. Такая, чтобы каждый ублюдок в этом графстве знал, кто такой Алекс Доу и почему его лучше не трогать. – Короткая пауза. – Потому что если ты спрячешься за спинами команды и тихо проскользнёшь в финал – Гильдия найдёт способ тебя убрать. Тихо, чисто и без свидетелей. Может, даже оформят как несчастный случай на тренировке.

Он встал. На этот раз окончательно.

– Выгрызи этот шанс зубами. Других у тебя не будет.