Текст книги "Водяной 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

– Не дала пройти? – из вежливости спросил я, потому что исход этой истории уже знал.

– Нет. Ни в какую. Ещё и обложила меня матом как прапорщик новобранца. А ты же знаешь, моя магия действует только на мужчин, а не на шибанутых бабок. Тем более, в условиях многоэтажных матерных выражений.

Я едва заметно поморщился. Серебряные пули и чеснок, столь любимые кинематографистами, совершенно бесполезны против большинства двоедушников и нежити, однако существуют куда более тонкие механизмы воздействия, неизвестные широкой публике.

Двоедушники воспринимают матерщину иначе, нежели обычные смертные. Человек произносит крепкое слово легко и непринужденно, зачастую даже не задумываясь о смысле сказанного. Мат для людей – это просто звук, завихрение в потоке речи, способ сбросить напряжение. Между тем, для существ, имеющих связь с магией, грубая речь приобретает особое значение. Упоминание детородных органов (а так уж вышло, что это центральная тема обсценной лексики) вызывает у нас мучительную реакцию, словно внезапный удар невидимой силы. Подобное воздействие кажется нелепостью, однако оно крайне действенно и выводит двоедушников из равновесия.

– Сочувствую, – сдержанно сказал я. – Неприятно, понимаю.

– Неприятно? – Тамара возмущённо фыркнула, её глаза блеснули гневом. – Да я там чуть не задохнулась от её словесных помоев! Я – женщина тонкой душевной формации!

Я дождался, пока она немного выдохнет свой праведный гнев, подался вперёд и, глядя прямо в её глаза, спросил:

– А скажи мне, Тома, знаешь ли ты, что случилось на следующее утро после вашего грандиозного скандала? У бабы Нины сдохли все куры. Все до единой. Раз – и всё. Синхронно откинули лапки.

Тамара в задумчивости замерла. Чайник, наконец вскипев, громко щёлкнул, но она не отреагировала.

– Ну, по-человечески я ей сочувствую. Но – не от всей души.

– Тамара, сдаётся мне, это было лёгкое проклятие, ведьмовство.

– Ты… ты что, думаешь, это я? – она нахмурилась. – Думаешь, я ведьма какая-то?

– Не обязательно быть ведьмой, чтобы сотворить небольшое проклятие.

– Вадим, окстись! Мне вполне хватает того, что я Кикимора. Зачем мне сдались куры этой старой перечницы? – она невозмутимо принялась заваривать чай из пакетиков.

– Я не обвиняю тебя в том, что ты осознанно проводила тёмный ритуал, занималась ерундой в полнолуние на кладбище… Тем более, сейчас не полная луна. Но! – я старался говорить спокойно, без признаков обвинения или оскорбления. – Но ты же знаешь нашу природу. Двоедушник может не удержать эмоции, сработает интуитивная магия. Это как прорыв трубы под давлением. Пожелала зла в сердцах, сила выплеснулась в пространство, нашла самое слабое звено. Понятно, что проклятие в отношении человека, способное причинить вред, случайно не сотворишь, но пернатым этого вполне хватит. Могло такое произойти?

– Нет. Категорически не согласна. Я умею держать свои эмоции под контролем! – резко отреагировала Тамара.

Она с шумом отодвинулась от стола и села, скрестив руки на груди в защитном жесте. Лицо её обиженно вытянулось, губы сжались в тонкую линию.

– Я думала, мы друзья, Вадим. Думала, ты-то на меня никогда не будешь наезжать, зная мой миролюбивый характер. А ты пришёл обвинять бедную одинокую женщину.

Я выдержал паузу, но не особенно длинную.

– Ну, конечно, мы друзья, Тамара. Иначе бы я не пришёл с тобой поговорить откровенно, – я смягчил тон, добавив в него немного теплоты. – Да и не велик грех, честно говоря. Птиц, конечно, жалко, но материальный ущерб легко восстановить. Суть в другом. Главное, чтобы такого больше не повторялось. Мне вспышки мора и случайные вспышки гнева не нужны. Как минимум мы можем навлечь на себя ненужное внимание Инквизиции.

Тамара переварила мои слова, подвинула ко мне чашку с чаем, сахарницу и миску с печеньем.

– Нет, ну вы только посмотрите на него! Прокурор болотный выискался! – Тамара, поняв, что репрессий не предвидится, тут же сменила тон на игривый и театрально закатила глаза. – Никого я не проклинала и в смерти поголовья этой злой женщины не виновата. Вина моя только в светлой, неразделённой любви к этому чернобровому сербу.

– Хорошо. Допустим, – я решил временно закрыть тему. – Кстати, про заграничное влияние на жизнь в Колдухине. Как там приток иностранных инвестиций? Удалось тебе заполучить шарпеевские деньжища?

При упоминании о деньгах вся наигранная лёгкость слетела с Тамары, как шелуха на ветру. Плечи её поникли, она как-то сразу сдулась и погрустнела.

– Не были богаты, нечего и начинать, – горько, с крестьянской обречённостью усмехнулась она. – Не было на нашей улице праздника, Вадим, нет его и теперь.

Она шмыгнула носом, закрыла лицо руками и сделала вид, что театрально, с завыванием, плачет.

– Тамара Васильевна. В тебе, определённо, умерла актриса Больших и Малых академических театров, – заметил я. – А если без драматических аллегорий? По факту?

Тамара опустила руки и посмотрела на меня абсолютно спокойным, холодным взглядом:

– Слушай, ну, доступ к его счёту я получила. Если точнее, это счёт какой-то мутной фирмы. Открыт в гонконгском банке. Управляется удалённо. Я выполнила все действия, по довольно мудрёному алгоритму, который дал Шарпей и привязала его к моему почтовому ящику. Я всё сделала чётко, как он сказал. Но! Что дальше?

Она в раздражении хлопнула ладонью по столу:

– Я сижу перед монитором, смотрю на эти страшно длинные суммы в гонконгских долларах, и сделать ничего не могу! Да, я могу запустить платёж в системе. Я даже пыталась сделать это, перевести часть суммы к себе на карту. А эта проклятая бездушная банковская система ругается красными окнами, требует какие-то подтверждения, коды, но ничего не делает! Не исполняет платеж.

– То есть, деньги всё ещё там, в далёком Гонконге?

– Ну да, я же рассказываю. А ты думаешь, это так легко – взять и перевести бабки с иностранного оффшорного счёта сюда?

– Я не берусь судить, Тамара. Просто спросил, не хотел тебя расстроить, – попытался подбодрить её.

– Уж поверь мне, куда проще было в девятнадцатом веке купца первой гильдии Савелия Игнатьевича, холостого и богатого, на себе женить… Никаких пинкодов и реквизитов платежа. Карета, прислуга, поцелуй по утрам. Жалко, в революцию всё у меня отняли. Хорошо хоть, я тогда с комиссаром одним вовремя закрутила, а то меня бы расстреляли к чёртовой матери как классово враждебный элемент… Обидно, понимаешь, я ж своя, рабоче-крестьянская Кикимора!

– Тамара, избавь меня пожалуйста от подробностей твоих любовных похождений на фоне смены политических режимов, – я поднял руку, останавливая поток ностальгии. – Если в сухом остатке: баблище в краснодарский край не прибыло, деньги вывести не удалось?

Тамара уныло кивнула головой:

– Да, Вадим. Живу на скромные трудовые доходы.

– А так как с тягой к труду у тебя по традиции туговато, то и с доходами, полагаю, тоже весьма печально.

– Потому и мужчина нужен! – снова с жаром воскликнула она, возвращаясь к больной теме. – Кормилец и поилец! Хочу свою каменную стену с огромными чёрными глазами и ласковыми руками.

– Ладно, – я поднялся на ноги, задвигая табуретку. – Короче говоря, ты вины по курам за собой категорически не ощущаешь?

– Нет! Не виноватая я! Он сам пришёл! – крикнула Тамара, прижав руки к груди, и тут же смутилась. – Ой, это, кажется, из другого кино…

Я покачал головой и тяжело вздохнул:

– Рад, Тамара, что у тебя, несмотря на затяжной финансовый кризис и неустроенность в личной жизни, сохранилось такое весёлое и игривое настроение. Пойду я, пожалуй. Почта сама себя не развезёт.

Я попрощался с Тамарой, кивнул провожающей меня Олесе и вышел на улицу.

Когда я отошёл на десяток шагов, внезапно, словно бы из ниоткуда налетел шквальный ветер, злой, порывистый, резкий, будто выпущенный из ловушки. Небо, которое ещё пятнадцать минут назад было голубым, затянули тяжёлые, неестественно чёрные тучи, похожие на клубы густого дыма, словно сама преисподняя взорвалась.

На лицо упали крупные, ледяные капли, вперемешку с колючими, больно бьющими по коже крупинками снега. Ветер непрерывно менял направление, злобно и тоскливо выл, трепал голые ветви яблонь, грозя вырвать их с корнем.

Тучи набухали, наливались тяжестью, обещая обрушить на землю библейский потоп.

Я напрягся, готовый встретить и отразить удар, но… сильного дождя так и не последовало. Атмосфера вокруг стала гнетущей, тревожно-мрачной, внушавшей смутное беспокойство. Самое странное было в том, что поменялась она ни с того ни с сего, резко, будто природа решила испытать нас своим капризом.

Конечно, когда я стал ездить на машине, баба Маша первое время ворчала, что с зарплатой почтальона я всё спущу на бензин. Зато местный Хозяин перестал выстраивать свои планы в зависимости от прогноза погоды и всё же я не припомню, чтобы видел на сайте Гисметео обещание страшных туч.

Сев в холодную кабину, я повернул ключ зажигания. Двигатель послушно завёлся, и я медленно поехал в сторону общежития, в новое царство бабы Нины.

Пока я ехал, слушая утробное урчание мотора, наваждение постепенно рассеялось. Чёрные тучи расползлись в невнятную серую дымку, ветер постепенно утих.

К моменту, когда я подъехал к зданию общаги, погода успокоилась.

Баба Нина, виновница Тамариных страданий, восседала на своём посту в вахтерской за стеклянной перегородкой. Прямо перед ней, на столе, лежал кулёк с семечками, который удобно прислонился к горшку с алоэ.

Увидев меня, она отряхнула руки, театрально откашлялась после чего – запела.

Я застыл на пол пути к вахте, поражённый внезапностью и необычностью ситуации.

Её голос, удивительно чистый, сильный и раскатистый, заполнил весь тесный холл. В этом было что-то глубоко сюрреалистичное, словно сцена из странного сна.

– Пи-и-и-исьма, письма лично на почту ношу-у-у, – протянула баба Нина с невероятным чувством. – Сло-о-о-овно я роман с продолженьем пишу-у-у…

По ту сторону вахты была компания, те самые сербы, они стояли и слушали с завороженным видом.

– Зна-а-а-аю, знаю точно, где мой адресат! В до-о-о-о-оме, где резной палисад!

Она взяла высокую, чистую ноту:

– Где же моя темноглазая, где?

А затем, внезапно, без всякого перехода, её голос ушёл вниз, превратившись в густой, вибрирующий женский бас, поражающий своей глубиной и мощью:

– В Вологде-где-где-где, в Вологде-где!

Сербы стояли в благоговейном молчании, ошеломленные мощью голоса, который демонстрировала их вахтёрша.

А когда баба Нина закончила, сербы вдруг дружно и с искренним уважением зааплодировали, негромко переговариваясь на своём певучем языке.

Я, невольно поддавшись общему эмоциональному порыву, тоже хлопнул несколько раз в ладоши.

Баба Нина величественно, как оперная дива, кивнула, принимая заслуженные овации, привстала и совершила пару неохотных поклонов.

Сербы прошли вахту, на ходу доставая сигареты.

Пропустив бригаду, я подошёл к окошку и достал из сумки скреплённые листы с официальной синей печатью.

– Вот, Нина Васильевна, – сказал я, протягивая документ. – Держите. Заключение от районной ветслужбы по Вашим курам.

Она закряхтела и стала искать в столе очки для чтения:

– Посмотрим, что это учёные написали.

Распрощавшись с бабой Ниной, я вернулся к своим обязанностям почтальона. Мне нужно было закинуть одну квитанцию бабе Тоне, соседке бабы Нины.

Поворот руля, а вот и она вдалеке, сидит на своей лавочке.

Но когда я подъехал поближе, то сердце моё ёкнуло.

Баба Тоня сидела на покосившейся деревянной лавочке у своего штакетника, а её руки обнимали её саму за плечи, словно она была самым одиноким человеком во Вселенной и её просто некому больше обнять. Она мелко дрожала и слёзы текли по её щекам.

Я выпрыгнул из салона и заспешил к ней.

– Антонина Михайловна? – окликнул я, – Что стряслось?

Она медленно подняла на меня покрасневшие глаза.

– Козы, Вадюша, – выдохнула она, и закашлялась, утирая слёзы рукавом. – Помёрли. Обе-две разом.

Я смутно помнил её коз. Зорька была суетливой белой бестией, вечно жевавшей всё, до чего могла дотянуться, а Нефертити – гордой чёрной козой с царственной осанкой, скверным характером и жёлтыми гипнотическими глазами.

– Как только ненастье началось, небо потемнело, я их сразу в сарай загнала, – доложила баба Тоня, запрокинув голову. – Чтобы не намокли, не заболели. В сарае глянула, чтобы пожевать было чего. А теперича пошла проведать, водицы принесть… а они лежат, не дышат. Тёплые исчо. И ни кровинки, ни ранки. Вадюша, я ведь сколько лет на белом свете живу, а чтобы здоровая скотина вот так взяла и без объявления войны дух испустила – ни разу не видела.

В груди у меня шевельнулись мрачные подозрения, которыми я не спешил делиться с бабушкой.

– Примите мои глубочайшие соболезнования, Антонина Михайловна, – сказал я. Слова прозвучали сухо, как протокол, но сказать их было необходимо.

– Что ж делать-то теперь, а?

– Надо в районную ветслужбу звонить. Пусть специалисты осмотрят, может быть, скажут что-то.

Достал из нагрудного кармана шариковую ручку, выудил из сумки ту самую злополучную квитанцию за газ и, аккуратно и разборчиво выводя цифры, записал на обороте номер телефона ветстанции, переписывая из списка недавних звонков телефона.

Я протянул ей квитанцию, и спросил, стараясь смотреть прямо в её заплаканные глаза:

– Антонина Михайловна… а Тамара к Вам в последнее время не заходила? Может, на улице где-то пересекались, словом неосторожным зацепились?

– Тамарка-то? Да Господь с тобой, Вадик. Я её в последний раз на Новый год видела, на празднике. С тех пор ни разу.

По улице, широко шагая, почти бегом, вынырнул дядя Толя.

Его лицо, окаймлённое седеющей бородой, которая обычно подчёркивала бронзовый загар, теперь выглядело непривычно бледным и сосредоточенным.

Он подошёл к нам, тяжело дыша, и выразительно махнул мне рукой с зажатой в ней папиросой.

Мол, иди, я сам тут посижу, поуспокаиваю.

Я молча кивнул ему, развернулся и зашагал обратно к своей «Буханке».

Сев в кресло, я не спешил заводить мотор, а открыл диалог с Василисой в мессенджере на телефоне. Мои пальцы быстро набрали сообщение, нервно отбивая ритм:

«Ты придёшь сегодня в гости? Есть скверные новости по животному миру Колдухина».

Ответ пришёл почти мгновенно.

«У нас новые особенные жители со сложной душой?» – гласило сообщение на экране.

«Нет, – набрал я в ответ. – У нас вновь внезапная смертность среди домашнего скота. Приходи ко мне вечером».

Глава 7

Путь к ведьме

Нож, который я использовал для ритуала обращения с Русланом, лежал в недрах стола, я не использовал его в готовке.

Ну, как-то это было бы… Не гигиенично, что ли.

Однако его собрат, другой кованый нож, сейчас помогал мне нарезать луковицу.

Хрусть. И он прошёл сквозь луковицу, прорезая тишину кухни. Половинки легли на доску, открывая взгляду аккуратный почти геометрический рисунок ровнёхоньких слоёв. Уверенной рукой крошу их в мелкий (насколько умею) кубик. Сизле. Французское слово само собой всплыло в голове. Я не знаю, почему термины нарезки у нас на французском. Видимо, это просто звучит изыскано. Не просто мелкий кубик, а сизле.

Чик-чик-чик, лук превращается прозрачно-белые идеальные квадратики.

В кулинарии есть своя математика: чем мельче шаг ножа, тем быстрее овощ отдаст себя блюду.

Тем временем чугунная сковорода медленно прогревала оливковое масло.

Лёгким движением ножа отправляю нарезанный лук прямо в масло. Кухня наполняется тем самым живым шкворчанием, которое настраивает мысли на нужный лад. Это не просто готовка, это своего рода заземление.

Следом за луком в горячее масло отправляются грибы. Они быстро темнеют, впитывая жир и отдавая взамен густой, лесной аромат. Последним штрихом – чеснок. Его нельзя передержать, достаточно лишь позволить эфирным маслам пробудиться от жара.

Добавляю сухую гречку.

Её нужно обжарить несколько минут, чтобы каждая крупинка покрылась глянцевым блеском и начала источать ореховый аромат.

Вот-вот сюда вольётся белое вино, а затем и грибной бульон.

Если верить шефу Ивлеву (а кто я такой, чтобы оспаривать шефа Всея Руси?), блюдо называется «гречотто».

Из подвала доносились приглушённые звуки: щелчки кнопок джойстиков и обрывки делового совещания уровня правительства.

Судя по обрывкам фраз, Кузьма и Руслан играли в игру, где события происходили в ледяных пустошах цифрового апокалипсиса. И они, в роли мудрых правителей, направляли развитие последнего города в истории человечества.

Последнего, потому что, если случится страшное и эти два деятеля окажутся у штурвала власти, значит, дела у людей хуже некуда и надежда на выживание их покинула.

– Генератор снова на пределе, Казимир, – донесся озабоченный голос Руслана. – Предлагаю подписать закон о сверхурочной работе. Народ нас осудит, но это необходимо.

– Погоди, – отвечал Кузьма с рассудительностью мудрого советника, пережившего падение не одной империи. – Сначала пустим детей собирать уголь у шахт. Их маленькие ручки… меньше устают.

– Что вы там творите вообще? – возмутился я, но «подвальные правители» меня не услышали.

В это время дверь отворилась и без всякого стука вошла Василиса.

– Удивительный день, – произнесла она, раздеваясь и вешая куртку. – Солнце, потом тучи с ледяной крупой, потом снова солнце, будто природа играет в рулетку. Где логика?

Я подумал над тем, что не могу даже вычислить логику, когда Василиса врывается, а когда входит со стуком, куда уж мне постичь природу? Я, честно, пытался вести учёт в своём настенном календаре: крестик – стучала, нолик – нет. Система не поддавалась анализу, потому что в один день бывал сразу и крестик, и нолик.

– Это февраль, – ответил я вслух, добавляя в сковороду нарезанную курицу. – У него нет никакой логики. Как прошёл день?

– Я почти что привела в порядок документацию Светланы за последние двенадцать лет.

– А она засиделась на своём посту.

– А ты как? Что новенького? – спросила Василиса.

– Говорил с Тамарой. Она отрицает любую причастность к падежу кур бабы Нины. Приводила самые разные аргументы в свою защиту.

– Ещё бы она призналась, – хмыкнула Василиса. – Классика жанра, никто не хочет отвечать за подобные проделки. Впрочем, хотя это и не хорошо, но не так уж и важно. Главное, чтобы это был первый и последний раз. Предлагаю такое решение: скинемся и купим бабе Нине новых несушек. Причём можно взять сразу взрослых. Восстановим популяцию вместе со вселенским балансом.

– Прежде чем мы наводним Колдухин курами, – я помешал кусочки курицы, – Прими к сведению новый факт. У бабы Тони сегодня пали две козы. Зорька и Нефертити.

Василиса замерла. Губы её на секунду надулись, она вздохнула и стала массировать лицо, глядя куда-то в окно.

– Погоди… Опять её работа? Это уже переходит все границы. Одно дело – случайность, разовый всплеск эмоций. Другое – системный террор. Я поговорю с ней, но предупреждаю сразу, миндальничать не стану.

– Погоди ты, Василиса Александровна. Притормози свои карательные порывы. Баба Тоня клянётся, что с Тамарой с Нового года не виделась и дурного слова ей не говорила. С бабой Ниной у Кикиморы хотя бы мотив был. А здесь – ничего. Но, как такое могло произойти?

Василиса потёрла переносицу, и я увидел в ней не только мага и помощницу участкового, но и просто уставшую девушку.

– Я немного потеряла нить, – медленно проговорила она. – В какой именно момент наша главная задача по поиску отважного дракона или его аналога на роль стража врат в Навь, превратилась в расследование гибели домашнего скота в отдельно взятом посёлке?

– Ну, начнём с того, что на драконов мы повлиять не в силах. А на кур – запросто. Вот мы и делаем, что можем. И потом, ты же понимаешь, что дело вовсе не в домашней скотине, – вздохнул я, добавляя сливки в «гречотто». – А в том, что это явное влияние двоедушника. Преступная халатность или умышленное причинение вреда. И лучше с нарушителем разобраться нам, а не инквизиции.

– С этим я не спорю, – вздохнула Василиса. – Раньше это называлось «не выносить сор из избы». Сделаешь чай?

– Да, – я поспешил поставить на огонь чайник. – Так вот. Кто у нас в наличии? Я, ты, Кузьма с Русланом в подвале, Тамара с дочерями и Леший в своей норе на Пескоскладе.

– Леший в Колдухин не ходит. Как раньше носа не показывал, так и теперь, – отмела этого подозреваемого Василиса. – Мы с тобой, надеюсь, коз не проклинали. С Тамарой ты общался, Кузьма с людьми не контактирует, это не его стиль. Остаётся… Руслан?

Я посмотрел в сторону подвала.

– Можем позвать. Устроишь ему допрос со всей строгостью закона и магии. Но какой ему резон ссориться с бабками? Он парень добрый, тихий. Да и сидит внизу почти безвылазно. Взрослеть начал, мудрость у него проявляется, он себя винит в своих бедах. Мухи не обидит.

По закону подлости именно в этот момент из подвала донёсся отчаянный, полный искреннего возмущения возглас Руслана:

– Кузя! Ты… ты выпил моё пиво, пока я отвернулся⁈

В ответ раздался протяжный, выражающий оскорблённую невинность голос домового:

– Клевета! Поклёп на духа домашнего очага! Ты сам его выпил, пока играл и теперь сваливаешь на меня.

Василиса прищурилась, глядя на меня и прошептала: «Неужели повзрослел и никакого не склонен винить в своих проблемах?».

– Да я даже дотянуться до него не мог! Чисто физически! – возмущался внизу барсук. – Выпил – так тащи ещё! Нечего мне тут демагогию разводить!

– Ладно, ладно, несу… Уже и глоточек сделать нельзя, – пробурчал Кузьма. – Просто сидр мой закончился, а душа требует…

Я молча развёл руками, глядя на Василису. Жест мой говорил яснее всяких слов: «Вот. Видишь? Абсолютно безгрешный барсук. Как такая лапочка могла обидеть невинных зверушек?».

* * *

На следующий день мы направились к бабе Тоне, чтобы разузнать обстоятельства гибели коз

– Давай просто возьмём образцы корма, – предложил я, – Комбикорм, сено, что там ещё? Помнишь заключение ветеринара? Отравление. Бабульки соседки, могли они корм в одном месте покупать? Отвезём в райцентр, в ветстанцию. Пусть сделают анализ. Может быть, мы сами себя накручиваем и никакого колдовства тут и вовсе нет, просто случайность.

Василиса, шедшая рядом, слегка покачала головой, отчего её длинная коса плавно качнулась в след движению, подобно гибкому змеиному хвосту.

– Не будем усложнять, Вадим. Экспертиза – это время и лишние действия. Считаешь, что надо отработать эту версию? Нет проблем, я проверю сама, при помощи магии.

Я посмотрел на неё с удивлением. Я видел её магию в бою, но исследования – это совсем другое дело.

– Ты и такое умеешь? – решился спросить я.

Она одарила меня мимолётной, едва уловимой улыбкой:

– Я многое умею, Вадим. Просто не всегда это показываю.

Собаки у Антонины Михайловны не было, так что мы без проблем дошли до дверей и постучали.

Через какое-то время на пороге появилась она сама – давно не молодая, но ещё крепкая женщина с грустными глазами.

– Антонина Михайловна, здравствуйте, – голос Василисы мгновенно стал мягким и участливым. – Я слышала про коз Ваших. Очень переживаю за Вас и сочувствую.

Взгляд старушки, поначалу настороженный, потеплел.

Был тут известный парадокс. Я появился много позже, чем Василиса, но влился в «общину» почти моментально, несмотря на то что на первых порах носил дреды.

Василиса жила в посёлке дольше, все знали, что она помощница участкового, но держались стороной.

– Спасибо, что переживаешь, милая. Да вот, беда приключилась. Напасть какая-то. Заходите в дом, разувайтесь.

– Антонина Михайловна, а можно мы вместо этого на корм посмотрим? А то мало ли, – беспокойно ответила Василиса, – вдруг отравление? Понятно, что проверять такое – это не работа полиции, но в нашем посёлке больше и заняться таким вопросом некому.

Баба Тоня понимающе кивнула, накинула куртку и поспешила во двор.

Сарай был деревянный, низенький, нам, чтобы пройти, пришлось пригнуться.

Она показала загородку, где жили козы, пустое пространство для свиней, которых она планировала завести весной, а за дверцей – три джутовых мешка с яркими этикетками.

– Это и есть корм? – прямо спросила Василиса.

– Да, он, – подтвердила хозяйка.

Я решил отвлечь бабу Тоню, чтобы дать Василисе время и пространство для совершения её магической проверки.

– Антонина Михайловна, – я стал с противоположной стороны от бабушки, таким образом, что она повернулась ко мне, а Василису оставила за спиной. – А давно купили? Мешки на вид совсем новые.

– Да недавно совсем, на той неделе, – охотно заговорила она, – Мы с Нинкой в Лабинку ездили, на ярмарку. Так вы не думайте плохого! Мы у того же взяли, что и всегда, у Андрея Ильича. Тринадцать лет у него берём, почитай. Не мог он плохого продать, нет. Человек проверенный, даже пару раз в долг нам отпускал, а это знаете, о многом говорит!

Пока она говорила, я краем глаза наблюдал за Василисой. Она стояла у мешков, склонив голову, словно прислушиваясь. Потом её пальцы, тонкие и длинные, пришли в движение. Это не было похоже на заклинание, скорее на танец мотылька. Пальцы сплетались и расплетались в сложном, динамичном узоре.

В какой-то момент от её безымянного пальца отделилась почти невидимая искра, похожая на нить застывшего лунного света. Которая беззвучно, словно змейка, скользнула по поверхности мешка, проникая внутрь. Секунда – и искра втянулась обратно.

Василиса посмотрела на меня, едва заметно пожала плечами и покачала головой. Нет. Корм чист. Проблема не в нём.

– А в целом как съездили? – продолжал я допрос. – Может, странное что-то случилось в Лабинке? Необычное? Был ещё кто-то из Колдухина, например.

Баба Тоня нахмурилась, копаясь в воспоминаниях.

– Да что там странного… Неприятное было, это да. Но не странное. Я там саженцы приглядела, яблоньки и иргу. Давно её посадить мечтала. Подошла к торговцу, а шустрее меня возникла карга одна. Ведьма, не иначе!

Я почувствовал, как эти слова пробудили в Василисе живой интерес, будто чуткий служебный пёс учуял едва заметный запах следа. Без единого взгляда друг на друга мы синхронно сделали шаг поближе к бабе Тоне…

– Ведьма? – переспросила Василиса.

– Ну, а кто ж ещё! – с жаром подтвердила старушка. – Злобная такая, седая, волосы всклокочены, нос крючком, а глаза… глазищи-то злющие! Как зашипела на меня змеёй, мол, это мои саженцы, я их покупаю, нечего свои лапы загребущие тянуть! Чуть не ударила, ей-богу. Я и отошла от греха.

В воздухе повисла тишина, мы переваривали сказанное.

Лабинка.

– А одета она была… во что? – осторожно спросила Василиса.

– Одета? – баба Тоня задумалась. – Да… знаете, как-то по-модному. В куртку кожаную, чёрную, блестящую. А что?

Мы с Василисой переглянулись. Кожаная куртка на злющей старушке, в Лабинке. Не то чтобы я знаю всех возрастных дам соседнего села, но тут все мысли сходятся на Ядвиге. Ведьма, переселению которой я сам же и способствовал, для проклятий, в том числе маломощных и даже случайных, была самой подходящей кандидатурой.

– Ничего, Антонина Михайловна. Просто уточняю, – уже на автомате произнесла Василиса. – Не обращайте внимание, профессиональная деформация. Спасибо Вам большое. Вы уж держитесь. Мы Вам всем миром поможем.

Мы вышли из сарая на открытый воздух.

Попрощавшись с хозяйкой дома, мы пошли обратно к машине.

Лишь когда калитка за нами закрылась, а мы отошли на безопасное расстояние, так, что баба Тоня уже не могла нас услышать, Василиса заговорила:

– Вадим. Тебе не кажется, что козы – это явный признак того, что нам надо кое с кем поговорить?

Я задумчиво кивнул:

– Ещё как кажется. На «Я» начинается, на «двига» заканчивается. Есть ощущение, что пришло время обсудить правила добрососедства.

Мы с Василисой не стали откладывать дело в долгий ящик и сразу же направились к Ядвиге Дорофеевне.

В официальных бумагах её новый адрес относился к Колдухинской поселковой администрации. Однако физически был ближе к Лабинке, а прямой дороги к её жилью не существовало, только через сады.

Уверен, что подобная транспортная недоступность её полностью устраивает. В отличие от бабки Агафьи, Ядвига видеть никого постороннего не желала.

Её новый дом был таковым только в том смысле, что она в нём обосновалась недавно.

Заброшенная ещё в девяносто первом станция, сейчас вновь обретала жизнь благодаря энергии деятельной ведьмы, занявшейся её восстановлением.

За те полтора месяца, что она здесь была хозяйкой, дом изменился.

Мы увидели это как только остановились на границе «сада» и зашли на территорию.

Старая шиферная крыша, похожая на литосферную плиту, теперь была покрыта свежей красной краской. Стены, по которым проступала чёрная плесень, были вычищены и даже, вероятно, обработаны магией.

На месте старых грязных окон теперь стояли бездушные, но герметичные пластиковые стеклопакеты, а сквозь грязь и бурьян к крыльцу змеилась аккуратная дорожка из гравия.

Ядвига работала. Удивительно, но, когда мы увидели её в Краснодаре, она ничего не делала. Жила в каком-то несусветном бардаке. А тут… Работы была проделана колоссальная.

Да периферия ее полуторагектарного участка оставалась царством диких, колючих зарослей: терновника, акации и всякого рода облепих.

Но это была враждебная миру граница, внешний слой, призванный оттолкнуть, испугать, прогнать прочь.

Зато внутри этого хаоса уже «проступал» порядок. Аккуратные просеки, пеньки на месте спиленных сухостоев.

Ядвига была на улице и сейчас рубила дрова. В дальнем углу участка, у выкопанных лунок, копошился Леший дядя Миша.

Он заметила нас издалека и помахал рукой, однако почти сразу же вернулся к своему занятию.

Чувствовалось, что ему нравилось то, чем он занят.

Леший, не обращая на нас внимания, сажал саженцы. Скорее всего, те самые, из-за которых и разгорелся скандал на сельскохозяйственной ярмарке.

Мы ощущали, как под его загрубевшими пальцами земля становилась живой и податливой, как она принимала тонкие корешки с благодарностью. Он что-то бормотал, и сила, древняя, как сами леса, перетекала из него в деревца. На моих глазах тонкий прутик яблони выпрямился, окреп, его кора потемнела, а ветви раскинулись так, словно прошли не минуты, а пару лет. Дядя Миша занимался терраформированием в миниатюре.

– За делом застали, – прохрипела Ядвига, вонзая топор в колоду. Она вытерла пот и протянула нам руку для рукопожатия. – Ну проходите, гости дорогие.

Поздоровавшись с нами, она собрала в ровную кучку поленья, которые только что нарубила сама.

Я заметил, что у «зоны разделки» лежали только мёртвые, высохшие деревья. Выходит, что Ведьма и Леший не трогали живое без нужды.

– Мы, собственно, чего пришли, Ядвига Дорофеевна, – начала разговор Василиса. – У нас в Колдухине два случая. Падёж скота. Внезапный.