Текст книги "Водяной 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Они отшатнулись, единым движением попятились прочь, подальше от меня. Кошелёк шлёпнулся на пол, и типки отступили к дверям. В этот момент свет в вагоне зажёгся – яркий, ровный, возвращающий миру его обычные очертания.

В тот же миг я моргнул, и зрачки стали прежними. Я вообще не любитель подобных фокусов со стихией: бессмысленно тратить энергию на то, чтобы кого-то напугать. Дешёвые визуальные эффекты – удел вот таких мелких шавок. Да и лишний раз светить своей природой ни к чему.

Я помог мужику подняться. Он дрожал, что-то мычал, не понимая, что происходит. Усадил его на сиденье, подобрал кошелёк и сунул обратно в карман его куртки.

Двери открылись. Шпана вывалилась наружу, растворившись в толпе на станции, их кислотные куртки только мелькнули на миг и пропали.

Пассажиры смотрели в пол. Женщина с сумками нашла своё отражение в окне. Мужчина, который притворялся спящим, вдруг проснулся и уставился в телефон. Парень в наушниках пересел дальше по вагону.

Для них по-прежнему ничего не происходило.

Я вернулся на своё место. Василиса сидела ровно, но взгляд её блуждал, она смотрела на пассажиров, на их реакции и возможные угрозы.

– Нет, ну ты же всё видела! – я с притворным сокрушением развёл руками, глядя на Василису. – Я честно пытался плыть по течению. Хотел успокоиться, поймать эту твою гармонию… но эти придурки сами напросились.

Василиса в ответ лишь понимающе усмехнулась.

Глава 18

Винтаж

Мы поднялись со станции метро Сенная на поверхность ровно в тот момент, когда скупое февральское солнышко решило выглянуть между туч, заиграть лучами в стёклах домов, в витринах, лужах.

Ветра не было, и согревающие лучи создавали обманчивое ощущение тепла – казалось, что уже пришла весна. Погода так и манила: скинь пальто, насладись этим первым весенним дыханием!

Матёрые недоверчивые питерцы, ленинградцы и санктпетербуржцы в это вре́менное помутнение не верили, никто не спешил радоваться наступлению тепла.

Я не особенно обращал внимание на солнце, у нас на Кубани с этим не бывает недостатка. Южное тепло давно стало для меня просто привычным фоном, без которого, впрочем, я чувствовал бы себя очень неуютно.

Зато, как настоящий Водяной, я повсюду чувствовал воду. Стихия окружала меня со всех сторон: море, реки, каналы – причём вода здесь была совершенно иная. Если не так давно, прогуливаясь по набережной Сочи, я ощущал Чёрное море как нечто ленивое, тёплое, огромное и по-своему стабильное, то балтийские воды не отличались ни терпением, ни мягкостью. Они демонстрировали истинно северный характер: напоминали, что мы находимся на перекрёстке десятков ветров, дышали холодом и суровостью, совершенно не терпящей от людей фамильярности.

Мы шли по переулку Гривцова.

Василиса шагала быстро, уверенно, как человек, который бывал здесь не раз, а я просто следовал за ней, стараясь приноровиться к стратегии «плыть по течению».

Она уткнулась в телефон, что-то писала, хмурилась, поднимала глаза на прохожих, снова что-то писала.

Так, мы дошли до Демидова моста, проложенного над каналом Грибоедова. Вода под нами была тёмной, весомой, солидной на вид.

В это время при въезде на мост одна машина, это был чёрный тонированный «Renault Duster», подрезала другую, красную приземистую «Alfa Romeo». Из «Duster» немедленно выпрыгнул низкорослый пружинистый кавказец в спортивной форме.

– Слышишь, мы очень извиняемся, просто перестроение пропустил! – крикнул он водителю «Alfa Romeo». Тот лишь кивнул и ответил:

– Сударь, моя вина, проезжайте же! Прошу Вас!

Водитель «Duster» прыгнул в авто и покатился, дважды мигнув аварийками.

За время этой дорожной заминки успело скопиться какое-то количество машин. Удивительно, но водители ждали на редкость терпеливо: никто не пытался агрессивно втиснуться в соседний ряд, и за всё время не раздалось ни одного возмущённого гудка. Видимо, та самая суровая северная сдержанность, которую я только что ощутил в дыхании воды и ветра, распространялась здесь и на людей.

В отличие от Василисы, которая всё ещё сосредоточенно что-то строчила в телефоне, я смотрел на происходящее с немалым удивлением.

Случись такое у нас в Краснодаре, кто-нибудь уже давно высунулся бы по пояс из окна, отчаянно жестикулировал и давил на клаксон. А из другого окна летели бы горячие, темпераментные проклятия отборным матом. А здесь… мало того, что никто не возмущался, так вместо привычного южного лексикона я услышал совершенно удивительные «сударь» и «не соблаговолите ли Вы».

Просто другая планета!

В общем-то, я понимал, что культура вождения в разных регионах отличается и сильно, но тут Санкт-Петербург меня всё же здорово удивил. Стоит допускать, что таких случаев, может быть, один на миллион, и я был свидетелем исключения из правил. Может быть. Но факт остаётся фактом.

– Пошли, Вадим, нам надо попасть на квартиру, риелтор ждёт, – потянула меня вперёд Василиса.

– Это ты с ней общаешься? – спросил я.

– Нет, не с ней… Ты прости, я бы тебе рассказала про улицы, про Мойку и мосты, – сказала Василиса, разгоняясь по переулку Антоненко. – Тут круго́м история, это центр… Но сейчас я пишу сообщение для Инквизиции.

– Экскурсии подождут, – я улыбнулся, чтобы показать, что ничуть не расстроен. – Мы вообще тут по делу.

– Да, – рассеянно ответила она и, выбрав телефон в списке – нажала на вызов.

– Денис, я тебе фотки сбросила и официальное сообщение. Читал?

– Нет, не успел, – донёсся до меня голос инквизитора. – Только пару фоток видел. Расскажи так.

– Мы столкнулись с двоедушниками, шуликунами, – сказала Василиса чётко, как на докладе. – Бандой из четырёх особей, в питерском метро они одолевают пьяных. Действуют нахально, открыто, выглядят как шпана.

Повисла пауза. Я живо представил лицо Дениса с вечно ироничным прищуром зелёных глаз. Наверняка сейчас он обдумывает её слова, отлично помня: если уж мы выходим на связь, значит, снова подкинем проблем и новую головную боль.

– Ну, хамство – это не особенно большой грех, – донеслось из динамика. – У нас за такое не казнят.

Василиса остановилась. В этот момент солнце стало прятаться обратно в покров из серых туч.

– Не хамство, Денис Иванович, – сказала она. – Толчки, удары, подножки. Они у человека отобрали кошелёк. Есть основание считать, что в ходе нападений используют свои способности двоедушников, чтобы подавлять волю жертвы. Намекали, что утопили бы его, если бы было где.

Она выдержала паузу, давая время Денису осознать сказанное.

– Один из них обнажил клыки прилюдно. Да, это было сделано в момент, когда в вагоне метро не горел свет, была полутьма, но, на мой взгляд, это нарушение правила «Маскарад». В общем, Денис, ты будешь официально реагировать или поведёшь себя, как полицейский из девяностых с фразой «убьют – тогда и приходите»?

Я мысленно усмехнулся. Василиса умела задавать откровенно неудобные вопросы, выворачивая собеседнику руки.

– Я вообще за Санкт-Петербург не отвечаю, – голос Дениса стал чуть напряжённее. – Это не моя зона ответственности. В мою входит Ставрополь, Волгоградская область, ваш Краснодарский край…

Я почувствовал, что он сбился с мысли.

– Минуточку, – голос Дениса стал строже. – Давай угадаю, судя по сообщению, ты сейчас в Санкт-Петербурге? Рискну предположить, что, говоря «мы», ты там вместе со своим бедоносным Вадимом ищите приключений на свои… эм… головы? А почему вы вообще по Питеру шляетесь? Что вы делаете вне своих «югов»?

Василиса бросила на меня взгляд.

– А мы гвоздями не приколочены к Кубани, – сказала она спокойно. – И на цепь не посажены. Имеем право, Денис Иванович. А заняты мы, между прочим, тем, что пытаемся решить проблему мироздания.

Я не удержался, наклонился чуть ближе к телефону, чтобы голос звучал в микрофон:

– Привет, Денис. Поддерживаю Василису. И от себя добавлю: мало того, что мы тут за всех разгребаем общую проблему, так ещё и хоть бы одна душа это оценила! Ни грамма благодарности. Сплошные предъявы.

Василиса чуть поморщилась, но не остановила меня.

– Денис, – продолжил я, уже серьёзнее, – скажи честно: мне в следующий раз самому размотать потерявших берега мелких двоедушников? Как ты относишься к самосуду?

Наш собеседник тяжело протяжно вздохнул. Очень по-человечески, без всякой инквизиторской невозмутимости.

– Да нормально я отношусь, – сказал он, наконец. – А вот моё начальство не особенно. Особенно Шпренгер. Понятно?

Пауза. Я живо представил, как он вертит в руках ручку, уставившись в какие-то отчёты.

– Питер очень трудный участок для работы Инквизиции. Там невероятно много двоедушников и не все из них адекватные. По большей части профилактика там вообще не ведётся. Но я сообщение передам. С вами свяжется мой коллега, который занимается городом и областью.

– Спасибо, – Василиса тут же сбросила вызов и убрала телефон, даже не прощаясь.

Мы пересекли Мойку. Я невольно задержал взгляд на воде – она здесь была ещё темнее, чем в канале, зато как-то поживее.

Исаакиевская площадь открылась перед нами серым камнем, мокрым асфальтом, гранитным памятника Николаю Первому. Конь, всадник, барельефы – всё это было внушительным, тяжёлым, имперским. Тут жила история, прошлое, это монументальные постройки, и это вечное напоминание, что этот город был столицей империи две сотни лет. И лет непростых.

…

Навигатор вывел нас на Большую Морскую. Здесь стало заметно теснее: высокие дома сжали поток машин и людей с обеих сторон. Впрочем, из-за этой тесноты ритм толпы стал немного спокойнее.

Василиса уверенно шла к одной из арок, сверившись с телефоном.

– Это должно быть здесь, – сказала она не оборачиваясь. – Наше вре́менное жилище.

Двор-колодец встретил нас запахом живого мха и мокрого кирпича.

В Питере я бывал нечасто, но эти дворы-колодцы – его подлинная визитная карточка. Сто́ит зайти в подворотню, как оказываешься в каменном мешке: обшарпанные козырьки над парадными, ряды мусорных баков и прямоугольники окон, в которых даже днём вынужден гореть свет. Каменные стены будто давили, сжимаясь вокруг, а небо превращалось в прямоугольный лоскут прямо над макушкой.

Мы зашли в одну из дверей и оказались в недрах дома.

Лестница – широкая, но безмерно обшарпанная, с облупившейся краской на перилах, с выщербленными ступенями. Я огляделся.

– Подъезды тут, конечно, убитые в хлам.

С лестничного пролёта спускался человек. Типичный интеллигент, из тех, кого любили изображать на карикатурах в «Крокодиле»: трость, очки в тонкой оправе и шарф, явно намотанный не по погоде. Однако он держался с таким достоинством, что сразу становилось ясно – перед тобой как минимум граф в шестом колене и обладатель двух докторских степеней. Да и его домашняя библиотека вряд ли поместилась бы в кузов бортового КАМАЗа.

Он услышал мои слова и притормозил. На его лице проступила лёгкая обида, смешанная с почти религиозным долгом меня «поправить».

– Это в вашей Москве – подъезды, – произнёс он вежливо, но наставительно, поправляя очки. – А в Санкт-Петербурге у нас – парадные.

– Я с Кубани, – ответил я максимально миролюбиво (спорить с человеком, в котором графа и доктора наук больше, чем во мне самом, было явно не по масти). – У нас там вообще никаких подъездов нет. Живём в землянках, топим кизяком.

Интеллигент замер, пытаясь понять, серьёзно я говорю или издеваюсь.

– Заходим в землянку, лучину огнивом разжигаем, так и живём. А ваши парадные, – добавил я, прежде чем он успел ответить, – Смею заметить, они далеко не всегда такие уж и парадные, даже по нашим крестьянским меркам. Слову не соответствуют.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Василиса уже взяла меня под локоть. Её пальцы были твёрдыми, и в этом жесте читалось не столько «не надо», сколько «хватит, не позорь меня».

– Пойдём, – прорычала она, увлекая меня вверх по лестнице.

Четвёртый этаж. Квартира с номером «50». Старая, иссечённая трещинами дверь с облупившейся краской, слои которой проступали из-под сколов, будто годичные кольца векового дуба. Царапины, щербины, мелкие нечитаемые надписи – эта дверь сама по себе казалась археологической находкой.

Но рассмотреть, как следует её, я не успел, потому что Василиса уже нажала кнопку звонка, и внутри послышались шаркающие шаги.

Нам открыла женщина в толстых очках, которые делали её глаза огромными, как у филина. Она едва заметно, одними уголками губ улыбнулась, поразительно, но улыбка была искренней, как будто мы не квартиранты, а долгожданные родственники.

– Заходите, гости дорогие! – протянула она уверенным сопрано, отступая вглубь коридора.

Я переступил порог и сразу осознал две вещи: во-первых, я «попал», а во-вторых, попал в музей.

Но не в тот, где ценности чахнут под стеклом, а в такой, где вещи продолжают жить просто потому, что их забыли выбросить. На стенах обои настолько древние, что они, казалось, помнили Ленина не бронзовым истуканом, а живым человеком, лихо раскатывающим на броневике, причём прямо здесь, под окнами этого дома на Большой Морской.

Настоящая свалка истории.

Бра на стенах – тяжёлые, из потускневшей латуни. Подобные я видел разве что при Хрущёве. И мебель под стать: допотопная, массивная. Создавалось ощущение, что её не вносили в квартиру, а возводили сразу на месте, как бастионы.

В воздухе пахло нафталином и дымом дешёвого табака.

– Тут у нас шикарный вид с балкона! – женщина уже шла к балконной двери, хватаясь за ручку.

Я не понял, кого она имела в виду под «у нас» и не собиралась ли она жить с нами во время нашего визита, но дверь так и не открылась, из-за чего момент получился смазанным.

Она недовольно крякнула, потянула всем весом, и дверь неохотно, со скрипом поддалась, выпуская в комнату сырой воздух и звуки падающих капель.

Судя по тому, что творилось за окном, погода уже даже вычеркнула солнце из воспоминаний – так ветреная сердцеедка забывает клятвы любви, данные влюблённому юноше. На смену весенней нежности пришёл режим «небольшое стихийное бедствие, чтобы никто не расслаблялся».

На Петербург обрушился плотный дождь со снегом.

– У нас тут шикарный вид на Исаакиевский собор! – провозгласила тётка, не смущаясь ни дождём, ни мрачным небом, которое превращало весь мир в акварельный рисунок, выполненный исключительно серыми цветами.

Она вышла на балкон и обернулась, жестом приглашая нас полюбоваться. Я шагнул следом, ожидая увидеть купола, колоннады, что-то величественное.

Но, как и следовало ожидать, я увидел лишь двор-колодец, по бокам стены, небо всё ещё где-то наверху, а Исаакиевский собор можно увидеть только, если взлететь на воздушном шаре.

Там, куда она показывала, был балкон соседнего подъезда, который был расположен перпендикулярно нашему.

На этом балконе, под козырьком, игнорируя непогоду, сидел колоритный мужчина в тельняшке и ярко-красных трусах. У него была щетина, которая могла бы конкурировать с колючей проволокой, но тем не менее, не была способна скрыть одухотворённое выражение его лица. Перед «морячком» стоял стеклянный столик, а на столике – бутылка водки с голубой этикеткой и надписью «Русская эскадра».

Наш сосед приобщался к эскадре, поднося рюмку ко рту. И именно в момент «контакта» рюмки и небритого рта наша тётка-риелтор, с энтузиазмом матёрого экскурсовода, показала рукой в его сторону:

– Видите? Шикарный вид!

Застигнутый врасплох сосед от обрушившегося на него внимания и неожиданности поперхнулся. Водка пошла не туда, он закашлялся, замахал свободной рукой, как будто отгонял надоедливую мошкару, сделал волевое усилие и всё-таки проглотил водку, глаза его прослезились, он бросил на меня укоризненный взгляд и, не говоря ни слова, встал и исчез в недрах своей квартиры.

– В общем, – сказала Василиса, стоявшая в дверях и наблюдавшая эту сцену с невозмутимостью египетского сфинкса, – Спасибо. Отличный вид, состояние, расположение… Мы, безусловно, берём. На три дня.

Она обратилась ко мне.

– Вадим, заплатишь?

Я вздохнул и достал наличку. Тётка назвала сумму – двенадцать тысяч семьсот за три ночи, плюс залог пять тысяч.

Я не видел смысла комментировать расценки. В моих правилах либо принимать предложенные условия, либо отказываться, поэтому, раз уж Василису не пугала обстановка, то и я потерплю.

Расплатившись с риелтором и подписав несколько документов, получив ключи и пароль от вай-фая, я проводил её и запер дверь.

Удостоверившись, что женщина спустилась по лестнице, я наконец-то высказал всё, что так долго держал в себе.

– Конские цены! – сказал я, – Особенно залог. За что тут залог?

– За обстановку в квартире, – пояснила Василиса, исчезая в направлении кухни. – Сохранность предметов интерьера.

– За эту рухлядь? – наконец, выдавил я.

– Это винтаж! – парировала Василиса.

Сверху послышался какой-то странный топот, словно над нами жил любитель пони, одна из которых проживала прямо в его квартире.

– Хлам и старьё! – настаивал я.

– Антиквариат, который дышит эпохой! – не сдавалась Василиса, чем-то гремя на кухне.

– Этим вещам давно пора на свалку, – предположил я, опускаясь на диван, который жалобно скрипнул. – Что здесь ещё можно сломать? Всё уже сломано до нас.

Василиса беззаботно засмеялась.

Дождь за окном внезапно закончился. Чёрт. Какие перемены погоды, твою дивизию… После встречи с сербом Милошом я был почти уверен, что у резких смен погоды в Санкт-Петербурге было исключительно мистическое объяснение.

Глава 19

Поэзия Северной столицы

Дождь закончился, вместо него на сцене появился ветер.

Мы вышли из дома.

Ветер гнал по Большой Морской влагу, пахнущую заливом и мокрым питерским гранитом. Прохожих он не огорчал: люди радовались, что дождь, наконец стих, беззаботно обходили лужи и поглядывали наверх. Небо, впрочем, перемен не предвещало – всё тот же суровый свинец и пятьдесят оттенков серого.

Василиса шла рядом, погружённая в свои мысли. Она не говорила ничего с тех пор, как мы вышли из квартиры, и я не нарушал молчания. В Петербурге вообще можно идти молча, просто шагать и рассматривать старинные фасады и исторические здания.

Возле Исаакиевского собора всегда толпа, даже в такую хмарь. Туристы заполнили тротуары: кто-то ловит ракурс в объектив телефона, кто-то пытается сориентироваться по картам в навигаторе. Мы не планировали заходить внутрь, но решили хотя бы пройти рядом со входом, полюбоваться историческим зданием.

Тут было классовое деление – мокрые люди и сухие, то есть те, кто дождь переждал под крышей. Сухие были заметно более весёлыми, им было теплее, а значит, они могли с бо́льшим комфортом наслаждаться красотами или идти по своим делам.

Среди «сухих» выделялись несколько ярких исторических фигур.

– Ну, надо же, – негромко произнёс я. Хотелось обратить внимание Василисы на одного колоритного персонажа, но без неприличного тыканья пальцем, за полдня в Питере я уже начал усваивать местные манеры.

Человек, привлёкший моё внимание, стоял у колонны, заложив руку за борт сюртука и чуть откинув голову. Кудри, бакенбарды, цилиндр, который он критически осматривал на предмет дождевых капель, всё по канону. Настоящее «наше всё». Несмотря на внешние расхождения с оригиналом, он настолько вжился в роль, что мысленно я сразу окрестил его Пушкиным.

Правда, этот Александр Сергеевич был повыше ростом и держался без дворянской возвышенности и поэтической лёгкости. Зато он источал железобетонную уверенность человека, который точно знает: его здесь ждут, любят и неплохо за это платят.

Это был Пушкин, прибавивший десяток килограммов, слегка поредевший кудрями, но обрётший статус живого монумента, абсолютного и непререкаемого классика.

Иными словами, это был Пушкин, намертво вмурованный в город и уверенный в своём величии куда больше, чем его вечно сомневающийся и гонимый современниками оригинал.

По всему было видно, что о деньгах он тоже не тревожится. В его спокойном взгляде не читалось суеты и хищной хватки, свойственных ряженым в туристических местах. Он не зазывал прохожих и не торговался за кадр. Он просто с достоинством дефилировал и благосклонно улыбался.

К нему подошли девушки, он с удовольствием им попозировал и прочёл какое-то стихотворение классика, что-то о любви, что заставило их звонко засмеяться и уйти в недра Исаакия.

Следом подошла группа японцев – четверо мужчин в одинаковых пуховиках и женщина в ярко-красном пальто, которое горело на фоне серого неба, как сигнальный флаг. Они переговаривались, тыкали в него телефонами, явно узнавая, но не решаясь подойти первыми.

– Can I take a photo? – спросила женщина на английском с чудовищным акцентом.

Лжепоэт расплылся в улыбке, кивнул и величественно приосанился. Едва японцы выстроились рядом, он замер в фирменной позе – вполоборота, картинно подняв правую руку. Туристы облепили его со всех сторон, как цыплята курицу-мать, тут-то и выяснилось, что современный петербургский Пушкин на голову выше своих азиатских поклонников. Классик терпеливо позировал для пяти снимков, а потом ещё три, пока фотограф поменялся местами с женщиной в пальто.

– А стихи? – спросил он, когда увидел, что японская делегация собирается уйти. – Как же без стихов?

Японцы замерли, а «ряженый» поднял бровь, улыбнулся шире и начал. Голос у него оказался хороший – негромкий, но чистый, мощный.

– Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит,

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь – как раз – умрём.

Японцы слушали, не понимая ни слова. Но что-то в интонации, в том, как он чуть замедлялся на последней строке, заставило их замолчать и весьма впечатлиться. Женщина прижала руки к груди.

Когда он закончил, они захлопали. Но это были не те привычные, вежливые аплодисменты, что звучат на концертах по традиции. Их реакция была по-настоящему живой и искренней.

Женщина шагнула вперёд, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в лоб. Легко, естественно, как младшая сестра целует брата.

Ряженый смутился. Это было заметно – чуть дрогнули уголки губ, и он опустил глаза на секунду.

– Спасибо, – сказала он.

Они ушли в сторону собора, всё ещё оглядываясь. Ряженый смотрел им вслед, пока красное пальто не растворилось среди серых стен.

– Они ведь даже не знают, кто такой Александр Сергеевич, – сказал он, обернувшись, особо ни к кому не обращаясь и ни на ком не задерживая взгляда.

Рядом в тот момент были только мы, и мы замерли – пройти мимо, когда к тебе обращается сам великий поэт, было бы бестактным и непростительным.

Он повернулся к нам всем корпусом. Улыбнулся приветливо, без всякой наигранности.

Оглядев нас с головы до ног, он поправил цилиндр и продекламировал:

– Веленью Божию, о муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно.

И не оспаривай глупца.

– Что Вы имеете в виду? – спросил я, а Пушкин покачал головой.

– Друзья мои, что может быть более ёмким, чем поэзия? Мне кажется, что вас ждёт дело, и притом великое дело, можно сказать, даже подвиг. Я не должен отвлекать вас.

Он приподнял цилиндр, давая понять, что разговор окончен, и отвернулся к следующей группе туристов. Те уже нетерпеливо топтались рядом, явно желая подойти и сфотографироваться с иконой отечественной поэзии.

Мы пошли дальше. Шагов через пятьдесят Василиса чуть наклонилась ко мне и сказала задумчиво:

– Вообще-то, он двоедушник. Этот артист, который изображает Пушкина.

Я оглянулся. Ряженый уже позировал с парнем в бейсболке, разводя руками в каком-то театральном жесте.

– Ну, – сказал я, – всяк трудится как может. В отличие от тех же шуликунов в метро, он выглядит вполне безобидно.

Мы прогулялись какое-то время по набережной Невы, посмотрели на Медного всадника, прошли через Александровский сад, а потом спустились в метро на станцию «Гостиный двор».

В этот раз метро встретило нас суетой часа пик. Нас буквально втянуло внутрь человеческим потоком. Перрон гудел, словно растревоженный улей. Народ ехал с работы, поэтому вагоны были битком.

Я не был фанатом Санкт-Петербурга, Петрограда, Ленинграда и вот уже снова Санкт-Петербурга. В разные свои жизни я почти всегда жил южнее или восточнее.

Исторических личностей, в том числе и Пушкина, я не встречал, не общался. Не доводилось. Да это и не удивительно, ведь знаменитых современников, будь то актёры, бизнесмены или политики я тоже не вижу вживую. Лет через сто спроси меня про Кобзона или, скажем, Безрукова, я не смогу сказать ничего особенного.

И всё же вынужден признать, что культурный фон в Санкт-Петербурге отличался практически во всём. Например, то же метро.

Суета, наплыв людей, которые ехали с работы – да.

Но толкотни и ругани – на порядок меньше.

Когда двери поезда наконец выпустили нас из людской толкучки на «Елизаровскую», мы предпочли пройти остаток пути пешком, вдыхая прохладный воздух. Нашей целью был бизнес-центр со знойным, пропитанным кубинским солнцем, совершенно несеверным названием «Фидель».

Здание было смелым сочетанием старины и современности. Явно старые (как тут говорят – архаичные?) кирпичные стены, которые, должно быть, помнят ещё выстрел «Авроры», выглядели идеально ровными и чистыми. Их очевидно недавно отреставрировали и вдобавок чем-то покрыли, а в оконные проёмы вставили современные стеклопакеты, сейчас вымытые до блеска.

Я бы сказал – стиль архитектуры «Авантюризм». Внутри было множество заведений, пахло кофе и выпечкой с корицей.

По лестнице поднялись на третий этаж.

На двери с нужным номером висела посеребрённая табличка «Банкротство граждан», а за ней находился шумный офис.

Мы переглянулись (по нашим данным, Василиск с банкротством никак не связан), проверили нумерацию, и я приоткрыл дверь.

– … ну, так смысл в том, чтобы вас очистить! – втолковывал мужчина за столом. Вид у него был изрядно помятый, а глаза – красные, как у хомяка, не спавшего недели три, не меньше. Костюм сидел на нём так, словно все эти недели бессонницы его носили не снимая.

Напротив, сидела пара – мужчина и женщина. Тоже не отличались лоском. Растрёпанные и помятые, но, в отличие от собеседника, весёлые и возбуждённые, с блестящими от избытка чувств глазами. Женщина поправила очки в роговой оправе и ответила с апломбом экзаменатора, отчитывающего нерадивого студента:

– Да что Вы знаете об очищении, любезный! Вы даже Данте Алигьери не читали!

– Зато я читал Уголовный кодекс, сборник анекдотов СССР и закон о банкротстве три раза!

– Оставьте Ваше бренное, батенька! – хохотнул мужчина-клиент. – Мы уже достаточно очистились. Однако банки категорически отказывают нам в ассигнованиях. Вот у нас и созрело ощущение, что Вы самую малость изволите недорабатывать.

– Всё я дорабатываю, – оборвал его мужчина в костюме и посмотрел сурово. – Вы просто не до конца понимаете всю глубину ситуации.

– Да какая там ситуация! – отмахнулась дама.

– Да-да, Екатерина Панкратовна права, – поддержал мужчина свою спутницу. – Нам срочнейшим образом требуются финансовые вливания.

– Для каких таких целей? – устало спросил мужчина в костюме.

– Ну, очевидно же, Григорий Маратович, – ответил клиент. – Чтобы сделать другие вливания. Видите ли, банки и суды могут ждать. А вот «Жатецкий гусь» тёмное, на который сейчас была объявлена акция, не может ждать!

Мужчина в костюме крякнул от неожиданности. Он зачем-то собрал со стола несколько документов, которые, судя по всему, никак не относились к одному делу, и нахмурил брови.

– Слушай… – шепнула мне Василиса.

Юрист вздохнул, почесал лоб и начал что-то объяснять про реструктуризацию долгов, но я перестал вслушиваться. Мы с Василисой молча посмотрели друг на друга. Язык двоедушников я понимал, язык бюрократов – тоже, но этот диалог звучал как заклинание из параллельной реальности. Там, где деньги текут не туда, куда нужно, а гуси диктуют условия.

– Я попробую разузнать, – шепнула Василиса, кивая в сторону юриста. – Когда здесь всё уляжется, может, он знает, где найти Петухова, или подскажет его координаты.

– А я схожу в администрацию здания, – ответил я. – Поспрашиваю там. Мало ли.

И мы разделились – прямо как герои низкобюджетных хорроров.

Я двинулся по коридору и вниз по лестнице.

На первом этаже я спросил у девушки-бариста, где находится дирекция бизнес-центра, и, следуя её указаниям, направился в дальний край полуподвала. Вероятно, собственник здания решил, что управление БЦ должно занимать самые некондиционные помещения, максимально удалённые от входа, в закутках.

Миновав стенды с правилами безопасности и пожарный щит, я уткнулся в табличку «Управляющая компания». За ней обнаружился целый блок с несколькими дверями: бухгалтерия, завхоз, администратор и ещё парочка безымянных.

Я прикинул, что бухгалтерия и завхоз (при упоминании этой должности сразу представляется неторопливый, усатый немолодой скопидом со связкой ключей, знающий сто народных мудростей) далеки от знаний про Василиска. Поэтому уверенно постучал к «администратору».

– Да, – донёсся приглушённый голос, после чего я вошёл.

Внутри было тесно, но уютно. За столом сидела женщина. С первого взгляда она напоминала сухотелую библиотекаршу, из тех, кто приглушённо говорит: «Тишина должна быть в библиотеке». Однако почти сразу же я заметил у её стола спортивную сумку с яркой символикой фитнес-центра URBANFIT. Сумка была внушительная, явно не для сменной обуви. На нижней полке шкафа стояли две пластиковые банки спортивного питания, а рядом с ними перчатки без пальцев.

– Присядьте, – сказала она, не поднимая головы, жестом указав на стул, и продолжила с сосредоточенностью врача «Скорой помощи» заполнять какой-то бланк.

Я сел и огляделся. На шкафу за её спиной красовались две фотографии котов – упитанных и не породистых, зато с видом полноправных хозяев этой Вселенной. Рядом – грамота. Я прищурился: «Северная Пальмира», соревнования по пауэрлифтингу, третье место в категории «Жим классический». И имя-отчество: Жанна Георгиевна.

Она дописала, отложила ручку и задумалась, не глядя на меня.

– Жанна Георгиевна, – начал я, стараясь обратить на себя внимание и придать голосу максимальную уважительность. – Простите за беспокойство. Я тут ищу Афанасия Никитича Петухова. В офисе, который указан в его реквизитах…

Я запнулся. В этот момент мне показалось, что я, молодой парень, в своей синей куртке, возможно, выгляжу как коллектор. Добрый и не особенно успешный коллектор.

Я не знал, как продолжить, и просто замер с незаконченной фразой.

Жанна Георгиевна сфокусировалась на мне, посмотрела снисходительно, как на ребёнка, который пытается объяснить суть претензий к другому ребёнку в стиле «а он, а я, а он…».

– Индивидуальный предприниматель Афанасий Никитич Петухов, – протянула она задумчиво. – Да, есть такой. Вернее сказать, был. Сроки истекли, он и съехал. А Вам, наверное, надо антиквариат продать? – Она чуть склонила голову. – Сомнительное наследство или досталось не вполне законным образом? Даже не знаю, где его искать. Аренда закончилась, он убыл. У нас остался только юридический адрес, не более того. Помочь со сбытом ничем не могу.