Текст книги "Водяной 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 15 страниц)

До меня вдруг дошло, что нужный нам человек владел здесь чем-то вроде антикварного ломбарда – настоящей лавкой древностей. И по реакции администратора было предельно ясно: с этим вопросом я пришёл не первым, так что помощи от неё ждать не стоит.

– Нет, у меня нет наследства и антиквариата сомнительного тоже, – решительно ответил я. – Напротив, мне нужно на юбилей бабушки приобрести винтажные напольные часы. А такие, какие я ищу нигде, кроме культурной столицы, не купишь. Раритет.

Слово «винтаж» я произнёс с таким придыханием, будто речь шла о священных реликвиях дома Романовых.

Жанна Георгиевна чуть заметно улыбнулась.

– Бабушки?

– Да, бабе Шуре… То есть, Александре Георгиевне, – я нарочно ввернул вымышленной бабушке отчество такое же, как у своей собеседницы, чтобы попытаться вызвать эмпатию, – восемьдесят лет и в молодости у неё были часы. Нужно найти, если не такие же, то максимально похожие. Раз она вспоминала их столько лет, то для бабушки это важно!

Администратор кивнула, одобряя мои слова.

– А, Вы знаете, у меня, если подумать, молодой человек, завалялась где-то его визиточка… – она открыла ящик стола и немного в нём порылась. Скорее ради ритуала, чем из реальной необходимости, ведь было ясно, что расположение каждой скрепки она помнит наизусть.

Через секунду в мою руку лёг прямоугольник. Фон – розовый мрамор, буквы старинные, чёрного цвета.

– Сходите, молодой человек, в его магазинчик, быть может, порадуете бабушку. Одно только скажу, напольные часы требуют осторожности в перевозке.

– Я понял. Спасибо Вам большое, Вы очень помогли. Я пойду?

…

Дойдя до выхода из торгового центра, я написал Василисе эсэмэску, и она очень скоро спустилась.

Вид у неё был такой, словно она только что вышла от зубного: неприятно, долго, больно, да ещё и денег взяли.

– Я так и не дождалась. Там нарисовались ещё два клиента, которые стали выяснять друг с другом, чья жизненная ситуация хуже.

– И кто победил?

– Юрист, само собой. Содрал деньги с обоих. А у тебя как? Получилось что-то узнать? – спросила она.

– Раздобыл визитку и адрес магазина, – я протянул ей карточку.

Василиса тут же вбила название в поисковик. Адрес нашёлся быстро, но с неутешительной пометкой: интернет сообщал, что заведение «Закрыто до завтра».

– Ну и ладно, – резюмировал я. – Мост стоит без прикрытия с девяностых. Значит, ещё один денёк как-нибудь потерпит.

Глава 20

Маэстро

Утром мы позавтракали омлетом и вышли «в Петербург».

Название у города сложное, длинное, к тому же несколько раз менялось.

Допустим, жители Лос-Анжелеса используют сокращение, обозначая город, как LA, но я никогда не встречал людей, который бы называли Санкт-Петербург – СП.

Наш новый адрес был сравнительно близким к Большой Морской, поэтому мы пошли пешком, тем более что центральные районы Санкт-Петербурга очень способствовали пешим прогулкам.

У колонн Исаакия, мы всё так же встретили «Пушкина».

Сегодня он фотографировался с группой французов, весёлых, говорливых, довольных жизнью, несмотря на Питерскую, февральскую непогоду.

Один из них, пожилой с галстуком-бабочкой, отступил на шаг, оглядел ряженого с ног до головы и сказал спутникам:

– C’est incroyable! C’est une copie de notre Pierre Richard!

Я не был силён во французском и из всей фразы понял только, что они упоминают Пьера Ришара. Может быть, они думают, что прикинутый Пушкиным изображает актёра?

В любом случае наш Пушкин всё так же обаятельно улыбался, принимая сказанные комплименты. Он помахал нам рукой, и я ответил тем же.

Дойдя до Невы, мы посмотрели на разводной мост (сейчас он был сведён, пообещали себе сходить в Кунсткамеру, прошли по Английской набережной до Благовещенского моста и пошли в обратном от реки направлении, к памятнику Ушакову.

Пробравшись сквозь туристические толпы, мы нырнули в переулок Пирогова. Здесь, в районе Юсуповского дворца, было тихо, спокойно и сравнительно немноголюдно. Дома смотрели на нас строгими, выверенными фасадами – они ещё помнили Екатерину и, кажется, не слишком одобряли современные веяния.

– А тут довольно скромно, – заметил я, оглядываясь по сторонам.

– Городские стандарты, – отозвалась Василиса. – Здесь запрещены яркие вывески. Даже сетевым супермаркетам типа «Пятёрочки» и «Магнит» позволяют лишь скромно обозначить своё присутствие. Никаких ярких баннеров в половину дома Голицына.

Мы остановились у полуподвального входа. Над дверью висела неброская табличка из тёмного металла, на которой изящным шрифтом было написано: «Мусейон. Магазин искусств и ремёсел». Скромно, спокойно. Создавалось впечатление, что тот, кто придумывал эту табличку, не пытался завлечь к себе случайных посетителей. Он исходил из того, что те, кому действительно нужно, тот знает путь в этот магазин, а шумиха и реклама здесь ни к чему.

Мы открыли дверь, отчего мелодично звякнул металлический колокольчик.

Вошли, спустившись с нескольких ступенек в широкий светлый зал.

Стеклянные витрины, деревянные полки, статуэтки, подсвечники, три дюжины картин в тяжёлых рамах. Пахло как в музее.

За прилавком стояла женщина. Пожилая, солидная, с седыми волосами, убранными в пучок, и в тёмном платье, которое напоминало одеяния дам девятнадцатого века.

– Что угодно уважаемым… гостям нашего города? – голос у неё оказался неожиданным: глубокое, мягкое контральто, как у оперной дивы, решившей сменить сцену на тихий магазинчик.

– Вообще-то, я здесь жила какое-то время, – отозвалась Василиса. – Мы бы хотели увидеть Афанасия Никитича. Вопрос, скажем так… личного характера.

Женщина, судя по табличке на столе, звали её Агафьей Павловной, ничуть не смутилась нашей просьбе. Кто знает, что за личностью был Василиск, но никаких уточняющих вопросов задавать она не стала.

– Он будет через сорок минут. Если желаете подождать, могу угостить вас крепким чёрным кофе.

Она вышла из-за прилавка и проводила нас к столику у самого окна. Вид был на переулок, и через мутноватое, подёрнутое тонким налётом пыли стекло было видно, как по неровной брусчатке бесшумно бредут прохожие, каждый из которых был погружен в свои собственные мысли.

– Не волнуйтесь, – мягко проговорила Агафья Павловна, поправляя салфетку на столе. – Здесь вам будет уютно ждать.

Спустя несколько минут она принесла кофе – крепкий, чёрный, но при этом удивительно ароматный, без малейшей горечи.

Кофе был налит в чашки, которые, несмотря на свой советский стиль, выглядели воплощением изящества и вкуса. Это был тонкий фарфор с элегантной росписью по краю и ручками, к которым приятно было прикасаться.

Отдельного внимания заслуживала сахарница – настоящий антиквариат с крышечкой, на которой была изображена балерина. Рисунок был простым, без лишних деталей, но я поймал себя на мысли, что уже минуту не в силах отвести от него взгляд.

Всё вокруг было каким-то тонко выверенным, осмысленным и наполненным любовью к красоте.

Пожалуй, вот эта мысль «любовь к красоте» наиболее точно отображало и Агафью Павловну, и всё, на что падал наш взгляд, включая кусочек Питера за окном.

– Знаешь, Василиса. Не сказать, что у меня возникает желание тут жить. Ну, в Санкт-Петербурге. Но, определённо я понимаю людей, которые сюда переезжают, несмотря на непростой, суровый климат.

Василиса кивнула, лицо её стало грустным и задумчивым.

Я долго размышлял, как бы поаккуратнее расспросить её о прошлом, жизни в Питере. У нас, конечно, не принято лезть в чужую «прежнюю жизнь» – это негласное правило. Однако она сама то и дело его упоминает. Может, это и был тот самый женский намёк? Она ждёт, когда я проявлю интерес, а я сижу как болван и не решаюсь сделать первый шаг навстречу?

Тысячу лет живу на свете, а в некоторых вещах до сих пор ещё не разобрался.

И вот, я таки решился задать вопрос и уже открыл было рот, однако в этот момент звякнул колокольчик.

Мужчина, который вошёл, был именно таким, каким я себе представлял антиквара-василиска из центра Петербурга. Длинноватые волосы, не убранные в хвост, одухотворённое лицо, которое могло бы принадлежать поэту Серебряного века, короткая борода, стильное пальто и практичные ботинки.

Он бросил на нас мимолётный взгляд, но этого оказалось достаточно, чтобы успеть рассмотреть, оценить и сделать свои выводы, не задав нам ни единого вопроса, он тут же обратился к продавцу за кассой.

– Агафья Павловна, голубушка, я Вас попрошу отнести заказанную у нас статую птицы. Она упакована, стоит справа, в подсобке. Адрес сейчас напишу.

– Ой, Афанасий Никитич, – ответила она, – непременно. Однако спешу сообщить, что к Вам тут пришли.

Он взял со стойки небольшой бланк, стилизованный под царский указ, быстро и размашисто написал на нём адрес, после чего протянул листок Агафье Павловне. Та с достоинством и неторопливостью приняла его.

Она собралась за минуту и вышла через чёрный ход, и мы остались втроём: я, Василиса и человек, которого мы искали.

Афанасий Никитич подошёл к нашему столику. Не говоря ни слова, он принёс откуда-то из середины торгового зала стул – красивый и показавшийся мне смутно знакомым (насколько вообще может показаться знакомой мебель).

– Вы знаете, – сказал он спокойным, даже ленивым голосом человека, привыкшего, что время работает на него, а не наоборот. – Этот стул точная копия тех, что описаны в романе «Двенадцать стульев». Да, обивка не оригинальная. – Он слегка постучал пальцем по подлокотнику. – Но реплика весьма достойная. Стоит дорого – триста сорок тысяч. Я не предлагаю купить, просто делюсь фактом. К чему я это? К тому, что здесь я могу рассказать о многих вещах.

Он обвёл рукой свои владения. Чуть улыбнулся краешком губ. Его глаза на секунду остановились на Василисе, словно оценивая её реакцию, и тут же вернулись ко мне.

– А ещё могу рассказать, что вы, друзья мои – двудушники… – Он сделал паузу, чтобы было понятно, что нам не послышалось. – То есть, я хотел сказать, двоедушники. И вы, как мне кажется, даже имеете представление о том, кто я такой.

Василиса уважительно кивнула.

– Вы Афанасий Никитич Петухов, – сказала она спокойно. – И Вы Василиск. Существо уровня «легенда».

– Весьма польщён, – он склонил голову с видом человека, принимающего заслуженный комплимент. – Буду рад услышать, как вас величать?

– Я Вадим, – сказал я. – Это Василиса. Мы из Краснодарского края, и мы по делу.

– По делу… Предполагаю, что понимаю, о каком деле идёт речь, – он откинулся на спинку стула, окинув нас ещё одним взглядом и всем своим видом приглашая к беседе. – Излагайте.

Я помолчал секунду, собираясь с мыслями. Слова, которые я готовил всю дорогу, вдруг показались слишком громкими для этого тихого магазина, для чашек и сахарницы с балериной и раритетных стульев с неоригинальной обивкой.

– А можно вопрос, Афанасий Никитич?

– Да-да.

Я указал на одну из картин, которая скромно висела в углу, на ней было изображён здоровенный ящер с приподнятым вверх гребнем, определённо не дракон и всё же очень впечатляющей силы и размера, он сидел на камушке среди речных вод, а на заднем плане был освещённый солнцем Санкт-Петербург.

– Вы хотите спросить, не я ли изображён на картине? – улыбнулся краем губ василиск. – Да, перед вами нечто вроде автопортрета. Он, кстати, тоже продаётся и стоит миллион восемьсот тысяч.

– Ого. Я понял. Простите, что отвлёкся, так вот, к делу… Есть на свете Калинов мост, – сказал я.

Афанасий Никитич сузил глаза, а его брови на пару миллиметров подвинулись вверх.

– Признаться, я удивлён, – сказал он медленно. – Думал, вас привело сюда нечто иное. Скажем так, более предсказуемое, но…

Он выдержал паузу и улыбнулся – на этот раз чуть шире.

– Гм. Допустим, есть мост. Слышал о нём что-то. И что? – всем своим видом он приглашал продолжать.

Я поймал быстрый взгляд Василисы. Она едва заметно кивнула, оставляя ответ за мной.

– Дело в том, – сказал я, – что мост остался без стража. А по ту сторону в Нави, скапливается нечисть. Бесы ждут момента. И если мы не найдём того, кто встанет на охрану, то скоро эти Ваши стулья за триста сорок тысяч превратятся в щепки. Нам всем станет резко не до антиквариата.

– Вы начинаете с середины, Вадим. А я люблю контекст. Предпочитаю понимать, что кроется за громкими словами, – в голосе антиквара зазвучало неподдельное любопытство. – И, как мне кажется, время у нас есть. Сильно сомневаюсь, что ваш мост рухнет прямо с минуты на минуту. Я прав?

– И да, и нет, – ответил я. – Бесы могут хлынуть в любой момент. Но сам по себе мост абсолютно стабилен, проблема не в его конструкции.

– Вот и славно, – кивнул хозяин. – Тогда я сварю нам ещё кофе, а Вы расскажете всё по порядку. Разумеется, только то, что готовы мне доверить.

Он действительно принёс ещё кофе, и я начал рассказывать.

Я постарался изложить всё кратко и, по существу, и без лирики: граница между мирами, Калинов мост и Змей Горыныч, который некогда его сторожил, а после перерождения для такой службы стал непригоден. О том, что Горыныч наотрез отказался сам, я тактично умолчал. Рассказал про бесов, лезущих в Явь через незапертую дверь, и про то, что существ, способных удержать эту границу, остались единицы. Да и те либо не в форме, либо давно отошли от дел, выбрав мирную жизнь, предпочитая битвам тишину. Нашли своё призвание в куда более спокойных занятиях, к примеру, торгуя антиквариатом и угощая гостей отличным кофе.

Последнее я, конечно, сказал как можно деликатнее. Всё же мы пришли в роли просителей.

Петухов слушал внимательно, иногда кивал, иногда смотрел куда-то в сторону стены, с которой на него смотрели десятки глаз с портретов.

Когда я закончил, он задал уточняющий вопрос:

– Верно ли я предполагаю, что охранять Калинов мост надо, находясь непосредственно на нём?

– Боюсь, удалёнка для такой должности не предусмотрена, – ответил я с лёгкой полуулыбкой.

– Понятия не имею о таких тонкостях, – он развёл руками. – Меня охранником на стратегически важный объект впервые зазывают. Я же правильно уловил суть – зазывают?

Я бросил короткий взгляд на Василису. Она к своему кофе даже не прикоснулась, сидела и рассматривала Петухова, внимательно и неотрывно, видимо пыталась понять, куда он клонит и какие слова как ключики нужно подобрать, чтобы добиться необходимого.

– Скрывать не стану – зазываем, – кивнул я. – Но это не значит, что Вам придётся безвылазно дежурить там, как сторожу в будке на парковке. Тот же Горыныч жил в Яви, неподалёку от перехода, у нас в Колдухине, и просто мгновенно переносился на мост при малейшей угрозе. Вы могли бы действовать также, а мы взяли бы на себя любое содействие. Поймите, Афанасий Никитович, этот проход – зияющая дыра, открытая рана на теле нашего мира, сквозь которую вот-вот хлынет зараза. Поверьте, мы бы не посмели Вас тревожить, справься с этим кто-то рангом пониже. Но масштаб проблемы таков, что без Вас мы просто не выстоим.

– Вы правы, и я это прекрасно осознаю, – Петухов откинулся на спинку стула за триста сорок тысяч. – Однако, надеюсь, вы поймёте и меня: я от вашего предложения откажусь.

Я непонимающе моргнул и, отодвинув чашку с кофе, подался к нему.

– Нет, не понимаю.

– Мир в опасности, – добавила Василиса. Голос её звучал спокойно, но я чувствовал, как она напряглась. – Это проход, через который могут прорваться…

– Сколько? – невозмутимо уточнил василиск.

– Миллиарды, – недовольно буркнул я. – Миллиарды тварей.

– У них там что, проблема перенаселения? – с искренним любопытством поинтересовался Петухов. – И вы всерьёз полагаете, что я остановлю их в одиночку?

Я почувствовал, что слегка покраснел.

– Ну, насчёт миллиардов я, пожалуй, загнул, – признался я. – Но даже пара тысяч бесов способны наделать дел. Выкосить всю округу. Да, Вы можете сказать, что Колдухин далеко, однако отражение такой интервенции потребует усилий не нас с Василисой, а вооружённых сил, танков и пехоты. «Маскараду» придёт конец, всему привычному мироустройству тоже. Не говоря уже о том, что магия Нави может оказаться сильнее человеческой техники, и тогда мы получим полномасштабную войну с миром мёртвых. Настоящий зомби-апокалипсис.

– А что, они собираются нападать?

Я запнулся. В памяти вдруг всплыл разговор, о котором я до сих пор никому не рассказывал, даже Василисе. Когда Тамара вернулась из Нави, она рассказала, что встретила там свою покойную дочь. И та предупредила: по ту сторону не просто хаотично роятся бесы – там целенаправленно собирают армию. Но одно дело знать это самому, и совсем другое – убедить Петухова. Как преподнести слова мёртвой девочки так, чтобы древнее существо впечатлилось масштабом угрозы, а не сочло это бредом, я совершенно не представлял.

Паузу прервала Василиса, перехватив инициативу.

– Дело вовсе не в перенаселении, – твёрдо произнесла она. – Дело в пустующем посте. Калинов мост – не просто мост, это рубеж миров. Если граница открыта, рано или поздно кто-то решит её пересечь. И этот «кто-то» окажется куда опаснее рядовых бесов. Вы ведь помните чудовищ из забытых легенд, кого века назад с трудом загнали в Навь? Они никуда не исчезли и только ждут шанса напомнить о себе. Представляете, во что превратится наш мир, если они вырвутся сюда? А рано или поздно это произойдёт.

– Рано или поздно, – повторил Петухов задумчиво. – К слову о времени. Сколько мост стоит без охраны?

Мы с Василисой снова переглянулись. Ну да, каждый из «легенд» приводит примерно одни и те же аргументы.

– Врать не буду, Афанасий Никитович, он в таком состоянии уже пару десятилетий, – сказал я.

Петухов приподнял бровь. Он не произнёс вслух традиционное «и до сих пор ничего страшного не случилось», но эта фраза отчётливо читалась на его выразительном лице.

– Логика в духе «а, ничего страшного, и так сойдёт» абсолютно порочна, – поспешно добавил я. – Это всё равно, что пренебрегать техникой безопасности и забить на правила противопожарного режима, а потом надеяться на авось. Рано или поздно полыхнёт всё, как… – я замялся, подыскивая пример. Взгляд зацепился за выставленную на витрине старинную книгу об истории России.

– Как Москва в тысячу восемьсот двенадцатом, – нашёлся я. – Когда полгорода выгорело дотла.

– В 1812 году Москва сгорела не из-за несоблюдения противопожарной безопасности, – педантично заметил Петухов. – А из-за французов и диверсий.

– Сути дела это не меняет: пожар-то был, – парировал я.

– Не меняет, – легко согласился он. – И всё же… Были ли за эти годы какие-то неприятные инциденты в районе моста?

– Несколько прорывов бесов, которые пришлось ликвидировать нам, проникновения нежити, – стал перечислять я. – Недавно вот попался… Как там его…

– Оплетай, – подсказала Василиса.

– Врать не буду, не слыхал о таком существе, – отреагировал василиск.

– Опасная и мерзкая тварь! Злобный, голодный, – я почувствовал, как от воспоминаний сжались кулаки, а по спине пробежался холодок – Его метод – душить и жрать живьём. Без пощады.

Василиск примирительно поднял руку вверх, словно сдаётся.

– Я согласен с тем, что с этой проблемой надо что-то делать, – сказал Петухов. – Но, как говорит мой знакомый таксист, я знаю, как решить все проблемы страны, но пока что возглавить правительство не готов. Надо таксовать.

– Шутка не новая, – ответил я. – Смешная только отчасти. К чему Вы это?

– Я и есть этот таксист, – тут же отреагировал Петухов. – Только в отличие от него, что делать с мостом, не знаю…

– Мы знаем, – как только он замолчал, ответил я. – Его надо охранять, как и задумано теми, кто этот мост соорудил. Очевидно же.

Он выдохнул, и голос его заметно потеплел, стал мягче.

– Я правда ценю ваше доверие. И искренне благодарен за то, что вы прикрываете этот проход между мирами. Просите, что угодно – я помогу, любыми ресурсами. Но без моего личного участия. Спросите почему? Всё просто. То, что вы называете почётной миссией по защите мира, при Николае Первом называлось ссылкой в Сибирь. И отправляли туда в тех случаях, когда не вешали.

– Сибирь, – сказал я осторожным тоном, – значительно холоднее Краснодарского края. У нас почти курорт. До моря далековато, конечно, зато тепло.

– Да, я способен представить, – приосанился Петухов. – Как человек, который провёл в ссылке двадцать шесть лет, могу смело назвать себя экспертом по ссылкам. И да, не стану спорить, в Екатеринодаре теплее. То есть, в Краснодаре, конечно же. Простите, оговорился. Но сути дела это не меняет!

Он выдержал паузу, давая нам прочувствовать его неприязнь к любой форме ссылки.

– Поэтому, – продолжал Петухов, и в голосе его появилась деловая нотка, – просите о чём хотите, но не разлуки с так сильно любимым мной Санкт-Петербургом. Я ведь даже в оккупации не эвакуировался, хотя мог. Готов оказать всемерную поддержку. А чтобы вы понимали серьёзность моих слов, раскрою перед вами тайну: я торгую не только предметами искусства и раритетами.

Говоря это, он перешёл почти на шёпот.

– Контрабандный хамон и санкционный пармезан? – иронично спросил я, потому что не совсем понимал, куда он клонит. Ну не пулемётами же он спекулирует, в самом деле?

Глава 21

Везде бюрократия

Петухов покачал головой.

– Конечно же – артефакты, – сказал он. – В том числе иностранного происхождения. Товар штучный и не дешёвый. Оружие, способное убить нежить. Защита поляризационная, энергетические щиты, доспех. Многие из них запрещены, и если вы сдадите меня Инквизиции, у меня будут большие проблемы.

Да, его слова дорогого стоили. Он сейчас показал, что доверяет нам. Конечно, как существо уровня «легенда» он наверняка точно знает, что мы не является информаторами Инквизиции. Может быть, у него даже есть артефактный способ проверки моих слов на предмет лжи. Так что он может быть уверен, что история про Калинов мост – чистая правда.

И всё же это был широкий жест.

– Мы очень высоко ценим Ваше доверие, Афанасий Никитович, – сказал я. – Однако позвольте спросить Вас снова…

– Моё решение по мосту окончательное, – перебил он мягко, но непреклонно. – Но моё решение не значит, что я не готов помочь вам в вашей… в нашей общей проблеме. Ситуация требует решительных действий, и я готов стать вам другом. Не просто откупиться, а подставить плечо… Но моё плечо будет здесь, «на брегах Невы».

В тот же миг я вспомнил, как при похожем разговоре Горыныч предлагал мне деньги, но я предпочёл промолчать. В отличие от Василиска, у меня не было уверенности, чтобы открыть всю правду, которую я знал.

Василиса, видя, что я молчу, прервала паузу и заговорила:

– Мы благодарим Вас за ответ и за протянутую руку помощи. Конечно, мы надеялись на большее, но всё же, уважаемый Василиск, мы принимаем Вашу помощь.

В её голосе не было ни разочарования, ни облегчения, ни радости. Она как дипломат, подводила черту и брала те результаты переговоров, какие были, а не заламывала руки в театральных жестах отчаянья.

Услышав это, Петухов поднялся, бережно взял её руку и поцеловал. Старомодно с достоинством и без тени фальши.

– Рад был знакомству, – сказал Афанасий. – Обращайтесь.

Он проводил нас до двери. Колокольчик звякнул на прощание, и мы вышли на улицу.

Надо сказать, что погода опять испортилась. С неба шёл мелкий, противный дождь, необыкновенно холодный, который тут же замерзал на камнях, создавая гололёд. Между каплями летели бесформенные хлопья снега, которые смотрелись не белыми, а какими-то мрачными, тускло-серыми.

Мы так и остались под козырьком, не представляя себе, как скоро погода перестанет шалить.

В этот момент телефон Василисы завибрировал.

– Да, – ответила она, стараясь сохранить нейтральный тон, хотя в голосе чувствовалось напряжение.

Так отвечает человек, которому звонят с работы во время отпуска или отгула. Вроде и надо взять трубку, но энтузиазма нет. Выдавливает из себя «здравствуйте», но явно не от всей души.

– Вы Василиса? – спросил собеседник.

– Да. Кто это? – сухо отозвалась Василиса.

– Меня зовут Варфоломей.

– Как, простите? – переспросила она.

– Варфоломей, – терпеливо повторил собеседник. – Коллега Дениса Ивановича.

– А-а… Понятно. И чем обязана?

– Мне передали Ваше обращение по поводу хулиганов в метро… – он сделал короткую паузу, подбирая слова. – Как официальный сигнал.

– Да, всё подтверждаю, – кивнула она, хотя и понимала, что собеседник не может видеть её жестов.

– Знаете, – с некоторым вызовом сказал Варфоломей, – мне нужно от Вас заявление, подпись, а не вот это всё… Потому что Вы предъявляете достаточно серьёзные обвинения и требуете расследования.

– Да, конечно, – легко согласилась Василиса.

В трубке раздался сдавленный кашель.

– Да? – растерялся собеседник.

– Да, – подтвердила Василиса. – Могу приехать прямо сейчас.

Василиса не карточный игрок, она вообще не блефует, а сказав это, она тут же собралась ехать.

Но что-то пошло не так.

Варфоломей явно опешил от такой решительности и тут же сдал назад.

– Знаете, Василиса… Э-э… Ну… Это не так срочно, прямо сейчас у меня запланировано много дел. Давайте завтра часиков в двенадцать созвонимся, и вы подъедете.

– Диктуйте адрес, – вздохнула Василиса с некоторым разочарованием.

– Невский проспект, 17, вход со стороны Мойки. Дверь с номером 25 без табличек и опознавательных знаков. Записали? Тогда до завтра.

– До завтра.

Она сбросила вызов и принялась заносить номер в список контактов, после чего мы направились обратно в нашу временную обитель.

Когда мы повернули на Большую Морскую, то среди спешащих куда-то горожан и глазеющих на фасады туристов мы снова увидели Пушкина. Живого, а не бронзового на постаменте. Того самого современного двойника. Как и прежде, он резко выделялся из толпы не только нарядом девятнадцатого века, но и неспешностью человека, которому уже некуда торопиться. Он словно вообще не поддавался общей суете, наслаждаясь каждым прожитым мигом.

На пару мгновений я даже позавидовал ему. Захотелось также, просто жить, не торопиться и наслаждаться жизнью, которую живёшь.

Мы поравнялись, он окинул нас взглядом и немедленно улыбнулся.

– О! – воскликнул он. – Снова вы, мои герои, спешащие на подвиг!

Я почувствовал, как внутри меня шевельнулось раздражение. Не злость, а скорее эхо от разочарования, потому что, по моим внутренним ощущениям, разговор с Василиском никак нельзя было назвать удачным.

– Ну, какой там подвиг⁈ – с нескрываемой досадой ответил я. – Ничего у нас не выходит. Подводит Вас иногда Ваш дар предвидения, Александр Сергеевич.

Пушкин остановился, надул щёки, посмотрел на тротуар перед собой (или как они его тут называют? Панель?), а спустя мгновение лукаво покосился на нас, хитро прищурив глаза.

– Меня зовут Потап Семёнович, если уж на то пошло, – негромко произнёс он, чтобы нас никто не услышал. – Кроме того, я уверен, что свой подвиг вы не только не совершили, но даже и не начинали. У меня, знаете ли, дар.

– И, тем не менее, – начал было я, но Пушкин уже приосанился, приподнял руку и сделал жест пальцами, приглашая следовать за ним.

– А пойдёмте-ка ко мне в заведение. Поговорим, выпьем привычного вам краснодарского чаю.

Я переглянулся с Василисой. Она пожала плечами – мол, почему бы и нет? Не каждый день тебя зовёт за собой Пушкин, пусть даже и ненастоящий.

– А что у Вас за заведение? – поинтересовался я, шагая за Потапом Семёновичем. – По логике вещей, литературный кружок?

Пушкин ничего не ответил. Лишь на ходу обернулся вполоборота, одарив меня лукавой улыбкой.

Мы свернули на Гороховую улицу, не менее оживлённую, чем Большая Морская, и пошли вперёд. Приходилось лавировать между туристками с селфи-палками и группкой пожилых японцев, обходить растрёпанного мужчину с пакетами из магазина и уворачиваться от оживлённо болтающих подростков.

Пушкин привёл нас к небольшому полуподвальному помещению с вывеской «Пекарня „Онегин“». Она была стилизована под старину, но в меру: ровно настолько, чтобы намекнуть на литературные корни, и не настолько, чтобы отпугнуть тех, кто просто хочет свежей булочки.

Внутри стоял крепкий дурманящий аромат корицы, ванили, свежеиспечённого теста и кофе. Эти запахи удивительным образом не смешивались, позволяя вдыхать, узнавать и наслаждаться каждым по отдельности.

За стойкой стояла девушка в фартуке с вышитым на нём классическим профилем Александра Сергеевича.

Она кивнула Пушкину с тем видом, который говорил: «Да, босс, всё под контролем».

За столиками сидело несколько посетителей: двое школьников с мамой, перед которыми уже красовались тарелочки с эклерами и профитролями, одинокий мужчина что-то печатал в ноутбуке под чашечку капучино, а также пожилая пара, делившая на двоих огромный кусок медовика.

Один из школьников, мальчик лет десяти со взъерошенными волосами и глазами, полными восторга – увидел Пушкина и ткнул в него пальцем.

– Мам, смотри, это же…

– Демьян! – одёрнула его мать тихим, но строгим голосом. – Невежливо показывать пальцем.

Пушкин ничуть не смутился, а напротив, расплылся в обаятельной улыбке. Он выпрямился, расправил плечи и заговорил хорошо поставленным голосом, который был особенно выразителем в замкнутом пространстве:

– О, сколько нам открытий чудных

Готовит просвещенья дух,

И опыт, сын ошибок трудных,

И гений, парадоксов друг,

И случай, Бог изобретатель…

Пекарня замерла, затем раздались аплодисменты – не бурные, но очень честные. Школьник Демьян хлопал так энергично, что его мама улыбнулась, забыв про недавнее замечание.

Пушкин поклонился с изяществом настоящего артиста и, не переставая улыбаться, жестом пригласил следовать за собой. Он открыл дверь в крошечное помещение в глубине пекарни – настолько маленькое, что называть его «кабинетом» было бы преувеличением.

Внутри помещались: письменный стол, три стула, крошечный холодильник размером с коробку из-под обуви, китайский электрический чайник, который никак не вязался с интерьером, и над всем этим царствовало широкое окно, выходящее во двор.

Пушкин проверил уровень воды в чайнике, щёлкнул кнопкой и распахнул окно.

В окне немедленно материализовалась фигура. Бомж. Точнее, человек, которого жизнь и обстоятельства превратили в бомжа, но он не утратил некоторого благородства, осанки и манеры держаться с достоинством.

– Александр Сергеевич, Ваше благородие, доброго здоровья! – прогремел он слегка прокуренным голосом. – Не будете ли Вы сегодня столь любезны, чтобы ассигновать познавшему жизнь гусару на лекарства?

Пушкин ответил с достоинством человека, ведущего светскую беседу с равным.

– Сергей Харитонович, как Вы сами только что декларировали, Вы гусар. Ну так зачем же гусару лекарства? Гусар вечно молод и здоров, хоть сейчас в бой! – с этими словами Пушкин полез в карман и достал ни много ни мало голубоватую тысячную купюру. – Позвольте преподнести Вам денежные средства для приобретения шампанского, потому что гусары и шампанское – это золотая классика, которая делает нас бессмертными, а не эти Ваши недостойные разговоры про лекарства.