Текст книги "Водяной 5 (СИ)"

Автор книги: Константин Паули

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Тысяча рублей перекочевала из рук Пушкина в руки Сергея Харитоновича. Бомж-гусар приложил руку к воображаемому киверу, развернулся с военной выправкой и исчез в глубине двора.

Пушкин выглянул в окно, убедился, что вокруг больше никого нет, и оставил его приоткрытым. Свежий воздух тут же смешался с ароматом выпечки из пекарни, создавая странный, но удивительно приятный контраст.

– Позвольте представиться, – начал он, усаживаясь за стол и жестом приглашая нас сделать то же самое. – Имя моё вы уже знаете, о моей особенной природе догадались, как и я о вашей. Я овинник, и моя жизненная роль связана с хлебом.

– Овинник, дух хлебохранилищ и пшеничных полей среди города? – удивился я.

– Почему бы и нет, хлебу везде есть место. Кроме хлеба, забота о которой продиктована моей собственной природой, по собственной воле я весьма увлекаюсь, как вы, вероятно, могли заметить, творчеством Александра Сергеевича.

Сказав это, он замолчал, давая нам возможность представиться.

Я выдвинул стул, помог присесть Василисе, после чего и сам занял оставшееся место.

– Я Вадим, – представился я. – Водяной, ну и по совместительству работаю почтальоном, как бы забавно это ни звучало. А это Василиса.

– Прекрасная Василиса, позвольте поцеловать Вашу руку, – произнёс Пушкин, беря её ладонь и целуя с галантностью кавалера девятнадцатого века. – Моё почтение.

– У Вас пророческие навыки? – спросил я, решив перейти к сути.

– Не такие сильные, как я бы хотел, – признался Пушкин. – Но да, они есть. И я явно вижу, что впереди у вас подвиг.

Слово подвиг он произнёс весомо, делая на нём особенный акцент.

Чайник воинственно щёлкнул, сообщая о том, что закипел.

Пушкин достал три совершенно разные кружки, явно купленные в разное время и в случайных местах, и заварил чай из пакетиков. Краснодарский, как и обещал.

– Так уж вышло, стать героями сегодня не удалось, не задалось с великими свершениями и подвигами, – заметил я, принимая кружку. Василиса нахмурилась и едва заметно отрицательно покачала головой.

– Да и то, что мы пытались сделать, вряд ли тянет на подвиг, – с сомнением произнесла она. – Уговорить одного упрямца – это скорее из разряда тяжёлой дипломатии. Вдаваться в детали не могу, но договориться нам не удалось.

В этот момент, издав негромкое, но требовательное «мяу», в окно впрыгнул кот.

Это был здоровенный серо-дымчатый котяра. Лохматый, пузатый, с виду совершенно расслабленный. Его тёмная шерсть на кончиках выцветала и казалась совсем седой. Стоя на подоконнике, этот вальяжный зверь вдруг подобрался и замер. Плавно помахивая хвостом, он уставился на нас с тем неистребимым высокомерным любопытством, которое в кошках не смогли вывести даже тысячи лет жизни бок о бок с человеком.

Учёные говорят, что коты не до конца одомашнены, они всё ещё верны своей первозданной природе охотников и странников.

Глядя на этого кота – в это легко верилось. Он не выглядел как кот, который пришёл к своим хозяевам. У такого кота вообще не может быть хозяина.

Он принюхивался, и при каждом вдохе его нос подёргивался, а хвост резко вздрагивал.

– Привет, Бродский, – уважительно приветствовал его Пушкин. – Познакомься, это Вадим, а это Василиса.

Серый визитёр изучал нас ещё несколько секунд, явно взвешивая, представляем ли мы угрозу его планам на вечер и не стоит ли покинуть нашу сомнительную компанию. Придя к выводу, что мы совершенно безопасны, он со всей грацией, на которую только было способно животное с небольшим пузиком, спрыгнул на пол.

Пушкин открыл крошечный холодильник и достал контейнер. Внутри плавала в рассоле корюшка – мелкая рыбка. Он выложил несколько рыбин на прямоугольную белую тарелочку на полу.

Кот посмотрел на Потапа, мяукнул – что-то вроде «наконец-то» – и принялся за еду.

И тут хозяин пекарни стал читать стихи, только конечно, значительно тише, чем в зале, чтобы не мешать Бродскому вкушать свой обед.

– Рыбы зимой живут.

Рыбы жуют кислород.

Рыбы зимой плывут, задевая глазами лёд.

Туда. Где глубже. Где море.

Рыбы. Рыбы. Рыбы.

Рыбы плывут зимой.

Кот ел, хрустел хвостами рыб, громко чавкал, но делал это с каким-то неуловимым достоинством. Василиса осторожно протянула руку и погладила его. Кот не возразил, но и приём пищи не прервал.

– Вообще-то, я декламирую почти исключительно Александра Сергеевича, – признался Пушкин. – Но в данном случае, был уместен этот стих.

– Так это же получается, кот по имени Йося? – спросил я.

Пушкин поднял палец с видом учителя, делающего важное замечание.

– Иосиф Александрович. Давайте проявим уважение.

Расправившись с угощением, кот сыто облизнул усы, запрыгнул обратно на подоконник и пару раз дёрнул хвостом. Затем он издал долгий, переливчатый звук – нечто среднее между обычным мяуканьем и низким корабельным гудком – и бесшумно растворился в сумраке двора.

Пушкин проводил его взглядом, после чего ополоснул миску в крошечной раковине.

Всё здесь было маленьким, аккуратным, продуманным – каждый сантиметр использовался с максимальной эффективностью. Это было похоже на каюту корабля или на келью монаха. Место, где пространство – роскошь, которую нельзя тратить впустую.

– Вернёмся к причине нашей встречи и вашего посещения моей пекарни, – сказал Пушкин, вытирая руки о белоснежное вафельное полотенце.

– Давайте, – согласилась Василиса.

Он сделал крошечный глоток чая, собираясь с мыслями.

– У нас в городе есть алконост. Знаете, кто и что такое алконост?

– Да, – кивнула Василиса.

Я тоже знал, хотя бы в общих чертах. Васнецов на своей картине изобразил её, как птицу-деву, с женским лицом и птичьим телом с белым оперением. Также, я знал, её пение приносило забвение печалей. А ещё, по легендам, она была родом из Прави, третьего мира, где, по слухам, обитали боги и души былинных героев.

– Этот подвиг касается её, – продолжил Пушкин. – Вам суждено освободить её от цепей.

Я чуть поднял было чашку, чтобы тоже сделать глоток чая, но, услышав такое, вернул чашку обратно на стол.

– Погодите, каких цепей? Это поэтический способ сказать, что она в рабстве? Двоедушник в плену? А Инквизиция не в курсе?

– С тех пор как я принимал участие в революции 1905 года, – сказал Пушкин с лёгкой грустью в голосе, – не особо дружен с жандармами. То есть я законопослушен, конечно, но не верю, что Инквизиция поможет.

– Очень интересно и ничего не понятно, – резюмировал я.

Пушкин вздохнул.

– Друзья мои. Я настоятельно рекомендую вам сходить сегодня же вечером в заведение «Золотой дельфин» на Каменноостровском проспекте. Алконост бывает там, поёт. Думаю, вы без труда поймёте, что она в беде.

– Что за загадки, Потап Семёнович? – Я почувствовал нарастающее раздражение. – Можно без этого? Просто скажите, какие Вам известны факты. Мы же не в квест-комнате по пять тысяч за сеанс.

– Я не играю с вами, голубчики, – Пушкин посмотрел на меня с искренней грустью. – Я просто сам мало что знаю. Мой дар… Я уверен, что вы спасёте её, Алконоста, а она поможет каким-то образом вам, однако детали от меня скрыты. Выражусь проще! Я не пытаюсь создать ауру таинственности. Если бы я знал какие-то конкретные нюансы, то просто сказал бы.

Мы с Василисой обменялись короткими взглядами. Нам часто доводилось бывать в ситуациях, когда нельзя обсудить услышанное один на один, поэтому мы давно научились понимать друг друга без слов.

– Ну, наше проживание и так оплачено ещё на пару дней, – сказала Василиса практичным тоном. – Плюс мы всегда можем продлить аренду нашей чудесной квартиры.

– Доверху забитой раритетами и реликвиями, – усмехнулся я.

– Да… Поэтому предлагаю сходить. В крайнем случае просто послушаем чьё-то пение.

Я согласно кивнул: Василиса права, почему бы и нет? Мы допили чай, выслушали напоследок ещё один отрывок из «Бориса Годунова», попрощались с Потапом Семёновичем и покинули гостеприимную пекарню.

Глава 22

Золотой дельфин

Ресторан «Золотой дельфин». Само название уже красноречиво намекало на заоблачные цены и претензию на элитарность. Случайным прохожим с тощими кошельками здесь явно были не рады.

Располагался ресторан на втором этаже старинного здания в центре Санкт-Петербурга и имел отдельный вход с длинной лестницей, устланной ковром.

Василиса уверенно шла впереди лёгкой походкой человека, который чувствует себя своим, где угодно. Будь то посёлок Колдухин с его разбитым асфальтом или это пафосное царство хрусталя, бархата и заоблачных цен.

В отличие от неё я чувствовал себя колхозником в оперном театре. И что ещё хуже, вероятно, я и выглядел соответствующе. Джинсы, куртка, рубашка, замшевые ботинки. Должно быть, окружающим казалось – вот человек, который шёл на пруд, удить рыбу и травить байки, почёсываясь от комариных укусов, но заблудился и попал в ресторан высокой кухни.

Однако метрдотель с таким важным лицом, будто он прямиком из Букингемского дворца, ничего не сказал по поводу моей рабоче-крестьянской внешности. Даже косо не посмотрел. Более того, стоило им с Василисой перекинуться парой фраз, как – о чудо! – для нас тут же нашёлся свободный столик.

Нас провели к этому столику, он оказался в дальней части зала, у окна. На мой взгляд, место было идеальным для наблюдения за всеми столиками одновременно и чтобы оставаться по возможности «в тени».

Просторный прямоугольный зал вмещал с три десятка столиков и солидную барную стойку, но главное великолепие таилось наверху. Взгляд невольно приковывал высокий арочный потолок, сплошь покрытый искусной росписью: с живописных фресок в стиле итальянского Возрождения на публику взирали античные боги и пышнотелые музы. Я почувствовал себя на приёме у папы римского.

Мягкий, рассеянный свет струился словно из ниоткуда, погружая зал в интимный полумрак и наполняя атмосферой ненавязчивой солидности и покоя. В самом конце помещения, на небольшом возвышении, располагалась уютная сцена, задрапированная тяжёлыми бархатными портьерами.

– Что будете заказывать? – официантка материализовалась рядом, как привидение.

Я рассеянно полистал меню.

– Салат капрезе с моцареллой и помидорами, – у меня возникло иррациональное желание своим заказом показать неизвестно кому, что я вовсе не краснодарский увалень, а вполне себе культурный человек, который способен отличить моцареллу от вологодского пармезана. – А ещё сибас, жареный.

Официантка записывала. Судя по всему, ей было абсолютно всё равно: закажи я сейчас сковородку жареной картохи с салом, она бы лишь деликатно уточнила, на каком масле её готовить.

– А мне говяжий язык с молодой картошкой и свежим луком, – сказала Василиса, даже не глядя в меню.

Официантка растворилась во мраке так же бесшумно, как и появилась. Я откинулся на спинку стула и попытался расслабиться.

Не вышло. Вокруг сидели люди, которые были способны с одного взгляда различить картины Яна Эйка, Рембрандта и Клода Моне. А я? Что я? Я могу только отличить Пабло Пикассо от Пабло Эскобара, вот и весь мой культурный багаж. Не багаж даже, а так, ручная кладь.

– Перестань ёрзать и делать несчастное лицо, – тихо сказала Василиса, не поворачивая головы. – Ты привлекаешь внимание.

– Я просто пытаюсь понять, кто здесь двоедушник, кроме певицы, – пробормотал я. – И вообще, что ты успела нарыть на это заведение?

– Ресторан принадлежит Петру Флейшману, ресторатору и бизнесмену, – ответила она. – Никакого криминала, просто заведение, которое славится музыкой и кухней.

Свет в зале начал медленно гаснуть. Разговоры перешли в шёпот, а затем и вовсе смолкли. На сцену вышел мужчина – подвижный, озорной, с внушительным животом и заметной лысиной. На нём был костюм, явно сшитый на заказ: несмотря на бочкообразную фигуру, брюки и пиджак сидели на нём безупречно. Конферансье сиял широкой улыбкой.

– Дамы и господа! – его бархатный голос разлился по залу. – Сегодня вечером вы станете свидетелем чуда. Голос, заставляющий забыть обо всём на свете, звучание, перед которым меркнет суета будней. Прошу поприветствовать аплодисментами: Софья Андреевна Преображенская!

Зал действительно разразился аплодисментами. Я хлопал тоже. Эта фамилия мне ни о чём не говорила, но послушать птицу алконост наверняка будет интересно. Думаю, это стоит восьми тысяч за порцию салата с моцареллой.

На сцену вышла невысокая блондинка. Её короткие золотистые локоны были уложены безупречной волной – точь-в-точь как у див из старого кино тридцатых годов. Выразительный рот без всяких признаков гиалуроновой кислоты, он даже в покое казался смеющимся, а тонкие брови взлетали вверх удивлённой аркой. На женщине было платье цвета слоновой кости, струящееся по фигуре, словно вода, а линию её плеч изящно обрамляли тонкие перья.

Она встала в центре сцены, плавно подняла руку – и зал немедленно умолк.

А потом она запела лирическим сопрано.

Голос у неё не просто лился – он проникал под кожу, в саму душу. Она пела о весне, любви, жизни, о тех вещах, которые, кажется, давно стали клише, затасканными словами, пустыми метафорами. Но в её исполнении это были не штампы, а истории, которые кажутся личными и касающимися каждого, без фальши. Она пробуждала настоящие чувства, даже моя душа откликалась на её голос, как волки реагируют на полную луну.

Народ замер. Кто-то украдкой плакал – я видел, как женщина за соседним столиком вытирала глаза салфеткой. Кто-то сидел с закрытыми глазами, погружённый в транс. Кто-то просто смотрел, не в силах оторваться. Никто не притрагивался к еде, и никто практически не шевелился.

Я краем глаза следил за Василисой. Она держала спину по-королевски прямо, лицо невозмутимое, как всегда, но под столом её руки быстро вычерчивали в воздухе невидимые сложные узоры. Пространством вокруг нас слегка завибрировало, и я ощутил знакомое покалывание – магия уже разворачивалась, прощупывая зал.

Буквально через пару секунд она остановилась и кивнула мне с самым серьёзным видом. Мол, да, певица – двоедушник.

Да кто бы сомневался? Чтобы так трогать души надо быть легендарной уникальной личностью, птицей – посланником мира Правь, алконостом.

Я попытался оглядеть зал, высматривая аномалии, необычности, что-то, что указывало бы на присутствие других двоедушников или магии. Но так уж вышло, что абсолютно все посетители казались мне необычными. И потом, я понятия не имел, чего или кого нужно искать. Может, тот мужчина в углу, который смотрел на певицу так, будто она последняя капля воды в пустыне? Или эта парочка у бара, которая не притронулась к своим напиткам? Или официантка? Я не знал.

Наш заказ подали где-то через двадцать минут. Я ел медленно, стараясь не отвлекаться от выступления и наблюдения за залом.

Выступление длилось примерно сорок минут. Когда Софья Андреевна взяла последнюю ноту – высокую, чистую, звенящую, зал взорвался овациями. Люди вскакивали с мест, кричали «браво», кто-то шёл вручить ей цветы.

Она поклонилась, сначала сдержанно, затем чуть глубже, а после, ещё раз, с искренней благодарностью. Минута оваций пронеслась как мгновение, и когда зал утих, она с достоинством развернулась и, не оборачиваясь, ушла за кулисы.

Мы с Василисой проследили за ней взглядом: она направилась к боковой двери, в стороне от бара и сцены. Дверь бесшумно открылась, впустила певицу и тут же закрылась, а проход мгновенно заблокировал охранник. Кавказец. Внушительных размеров, облачённый в чёрный костюм-тройку. Его лицо не выражало практически ничего, кроме абсолютной уверенности, на нём как будто было написано: «Я способен перекусить гвоздь».

– Ну вот, – пробормотал я. – Чтобы поговорить с ней, нужно попасть туда.

– Да, – тихо сказала Василиса, не отрывая взгляда от двери.

Мы наблюдали. К двери почти сразу же подошёл поклонник в синем костюме и шейном платке – один из тех, кто сидел в зале и смотрел на певицу с выражением, которое балансировало между восхищением и одержимостью.

– Я хочу побеседовать с примой, – громко сказал он охраннику.

Кавказец улыбнулся. Очень вежливо и с больши́м намёком.

– Праститэ, любезный, – спокойно и даже несколько дружелюбно ответил охранник. – К ней нэльзя. Запрэщено!

– Пф… Что Вы такое говорите, голубчик? – скривился настырный обожатель. – Я заплачу. Сколько?

Кавказец наклонился к его уху и что-то прошептал. В ресторанном гуле я бы ни за что не разобрал слов, но магия воды работала безотказно. Я чуть потянулся к стихии, и чужой шёпот тут же эхом отразился в мелких каплях шампанского, осевших на стенках моего бокала. Голос зазвучал в голове обрывками фраз: «…я сказал, что нельзя, значит, нос сломаю…», «…чемпион города две тысячи девятого года по армейскому…»

Когда охранник закончил, поклонник уже был бледен и потерял свой боевой задор. Закончив шептать, кавказец повысил голос, уже для публики:

– Рады, что Вы пришли к нам, но Вы лучше сходите на бар, там подают очень вкусные коктейли!

Обломанный в своих чувствах, «синий костюм» извинился и поспешно удалился в сторону бара. Там он действительно заказал себе коктейль под названием «шотландский виски со льдом, тройной» и уткнулся в стакан, приходя в себя.

– Ну и как же нам пройти? – пробормотал я, глядя на охранника. Он стоял как статуя, только куда более опасная.

Василиса молчала, обдумывая ситуацию. Применять магию в открытую, щёлкая пальцами на публике, было совершенно не в её стиле.

Я встал и подошёл к окну. Вид открывался на парковку ресторана, где под фонарями замерли «Мерседес», «Джип Гранд Чероки», «Тойота» и «Альфа-Ромео». Дорогие игрушки дорогих людей. А вокруг них – лужи. В Питере постоянно идут дожди, оттого лужи здесь – столь же постоянные обитатели, как голуби, кошки и попрошайки.

Я вновь мысленно обратился к своей стихии. Вода тут же откликнулась – послушная, текучая, готовая к действию. Я начал стягивать её под машины; случайному зрителю показалось бы, что лужи зачем-то решили мигрировать, или он просто сошёл с ума. Там, в слепой зоне, вода собралась в плотные волны и с размаху ударила по днищам. Синхронно и так сильно, что каждая из машин подпрыгнула сантиметров на десять.

От такого обращения иномарки дружно и разгневанно взвыли сигнализациями, словно хор демонов, которых окатили святой водой.

Несколько человек в обеденном зале вскочили и ринулись к окнам. Охранник тоже обеспокоенно обернулся, посмотрел в сторону парковки, нахмурился и, широко шагая, вышел из зала ресторана, чтобы посмотреть, что стряслось.

– Пошли, – бросила Василиса.

Всеобщая суматоха сыграла нам на руку. Пока публика была поглощена разглядыванием парковочного светопреставления, мы тихо встали и направились к нужному выходу. Дверь оказалась не заперта, и мы беспрепятственно проскользнули в короткий коридорчик. Там были четыре новые двери – абсолютно безликие, без табличек или каких-либо опознавательных знаков.

– Куда? – прошептал я.

Василиса подняла руку и, не говоря ни слова, начертила в воздухе сложный рисунок, светящийся компас, словно сотканный из тумана и звёздного света. Стрелка компаса задрожала, закружилась и указала на одну из дверей, вторую справа.

– Туда, – шепнула она.

Василиса толкнула дверь и вошла первой – на случай, если певица переодевается. Я слышал, как она негромко окликнула:

– Софья Андреевна?

Пауза. Потом Василиса обернулась и махнула мне рукой. Мол, заходи.

Я вздохнул и шагнул внутрь.

Гримёрка была небольшой, но уютной: зеркала в золотых рамах, лампочки по периметру, кушетка, столик с косметикой, и, собственно Софья Андреевна Преображенская, которая сидела перед зеркалом и снимала сценический макияж.

На ней всё так же было то самое струящееся платье цвета слоновой кости. Певица с царственной медлительностью повернулась в нашу сторону.

– Вы фанаты? Нужен автограф? – её голос звучал ровно и немного устало. – Не пойму только, – добавила она, меланхолично прикладывая ватный диск к виску, – как вы умудрились пройти мимо Зураба. Он обычно весьма… негостеприимен к посторонним.

– Нам не нужен автограф. Софья Андреевна, мы такие же, как Вы, – сказала Василиса.

Преображенская приподняла бровь:

– Тоже поёте?

Вместо долгих объяснений и уговоров Василиса перешла к наглядной демонстрации. Она пустила в ход один из тех трюков, что сама презрительно называла «фокусами» – например, когда мне пришлось экстренно убеждать Милоша в реальности магии.

Василиса раскрыла ладонь, и в воздухе над её пальцами медленно развернулась светящаяся спираль. Яркая, сочно-зелёная и переливающаяся, она вращалась в полумраке, напоминая голографическую модель ДНК.

Преображенская смотрела на спираль несколько секунд, затем кивнула. Спираль погасла.

– И тем не менее – сказала певица, и в её голосе появились твёрдые ноты, – я слабо представляю, зачем вы проникли ко мне в гримёрку. Ну, двоедушники вы, – она махнула рукой, как будто это не так уж и важно. – Давайте хотя бы начнём правильно… Не будете ли вы столь любезны, чтобы представиться?

– Простите нам наше вторжение, Софья Андреевна. Меня зовут Вадим, а это Василиса.

– Приятно приветствовать Вас лично, – добавила Василиса.

– Приятно познакомиться, – учтиво кивнула нам Преображенская, после чего повернулась к зеркалу и взяла какой-то крем. – Полагаю, теперь мы можем перейти к той причине, несомненно, весомой, которая привела вас ко мне.

Я бросил на Василису короткий взгляд. Как сказать человеку, что ты пришёл её спасать, когда она сидит перед тобой совершенно свободная, спокойная, и не выглядит как тот, кто нуждается в спасении?

– Нам сообщили, – начал я осторожно, – что Вы в плену. В рабстве. Захвачены. То есть… нуждаетесь в помощи.

Сказав это, я замолчал, предоставив ей возможность что-то ответить.

Преображенская медленно нанесла крем на лицо и протяжно вздохнула. На её лице появилось выражение, которое я бы назвал «терпеливое недоумение».

– Я не склонна иронизировать на тему «Чип и Дейл спешат на помощь», – сказала она, и действительно, не стала улыбаться, – но вы поступили мудро тем, что сначала спросили, нуждаюсь ли я в спасении, прежде чем начали размахивать мечом-кладенцом.

– Спешка не наш метод, Софья Андреевна, мы же не фанатики. И всё же это не ответ.

– Ладно, давайте по существу, – продолжила Преображенская, скрестив руки на груди. – Есть в городе Санкт-Петербурге некоторое количество мужчин, которые добиваются моей благосклонности. Однако моё сердце занято, и я им отказываю.

– Тааак… – протянул я. – Начало не как у истории про плен и заложников.

Она скептически приподняла одну бровь:

– А у меня тут скорее женский роман, чем шумный боевик, Вадим.

Я кивнул.

– Так вот, – продолжила она, – некоторые из этих мужчин склонны распускать после полученных от меня отказов слухи. Дескать, я состою в отношениях с мужчиной не потому, что люблю и любима, а потому что меня… – она сделала выразительную паузу, – … околдовали. Опоили. Пленили. Захватили, – она встала со стула и расправила плечи. – Вы видите рядом со мной кандалы или решётки на окнах?

Я невольно поднял глаза. Окон в гримёрке не было вообще – только стены, покрытые бежевыми обоями с какими-то цветочками, и одинокая вентиляционная решётка под потолком. Но решил свои наблюдения не озвучивать.

– Не видим, – спокойно ответила Василиса. – И тем не менее, как Вы понимаете, наш долг, как других двоедушников – проверить полученную информацию.

Преображенская посмотрела на неё долгим взглядом, вздохнула, затем встала и расставила руки в стороны. Жест был одновременно вызывающим и покорным.

– Ну, раз надо, то проверяйте, – сказала она. – Но если это требует того, чтобы я оголилась, Вашему кавалеру придётся покинуть комнату.

– Это не требуется, – сразу же отреагировала Василиса. – Так что Вы говорили про отношения?

Преображенская опустила руки и вернулась на своё место.

– Как вы знаете, – начала она, и в её голосе вновь зазвучали нотки усталости, словно она повторяла это уже в пятидесятый раз, – не существует никаких строгих правил насчёт отношений между двоедушниками. Мы можем вступать в брак или просто встречаться независимо от своего типа. Да и отношения с обычными людьми тоже никем не возбраняются.

Она сделала паузу, и на её лице появилось мечтательное выражение.

– Мой мужчина… Это ведь даже не порочная связь, я не любовница какая-то! Да, мы не состоим в браке, однако для любящих сердец это не обязательно. Я люблю его, он меня, что ещё нужно? Почему я должна стесняться?

Мы молчали, не вмешиваясь в её объяснения.

– Да, я пою, – продолжила она, – он вынужден держаться в тени. Но он помогает мне и выступает в роли моего агента. Кроме «Золотого дельфина», мы также выступаем в «Невских астрах», «Воздушном театре» и периодически даём концерт в «Лахта-Центре», – она перечисляла названия с гордостью, как мать перечисляет достижения ребёнка. – И всё это организует мой Лёвушка. Лев, – имя прозвучало мягко, с какой-то теплотой. – Разве иметь отношения с человеком стало незаконно? Я что-то пропустила про законы нашего мира?

– Ни в коем случае, – быстро сказала Василиса примирительным тоном. – Правильно ли я понимаю, что Вы не жертва абьюза или там… долгового рабства? Может быть, магического или жертва обстоятельств?

– Я вообще не жертва, – уверенно ответила Преображенская.

– Я, простите, «пробила» Вас по базам, – продолжила Василиса, – и видела, что Вам принадлежит только комната в коммуналке на Константина Заслонова, и на этом всё. Это, скажем так, не похоже на успех.

Преображенская грустно улыбнулась.

– Ну, да, – сказала она, – Ваша правда. Творческому человеку нынче трудно заработать миллиарды. С этим я не спорю, – она посмотрела на свои руки – длинные пальцы с аккуратным маникюром. – Но разве скромный мой достаток – порок? Разве поэты и теноры прошлого купались в золоте? К тому же, – добавила Преображенская, и в её голосе появилась нотка вызова, – у нас со Львом есть квартира в ЖК «17/33 Петровский остров».

Она произнесла это с гордостью, словно выкладывала на стол последний и самый весомый козырь, который должен был поставить точку в нашем споре.

– Я надеюсь, вы удовлетворены? – спросила она, после того, как убедилась, что мы не стали её ни в чём переубеждать или хуже того – осуждать.

– Да. Ещё раз извините за вторжение. Мы, пожалуй, пойдём.

– Буду рада видеть вас на своих выступлениях, – сказала Преображенская, снова поворачиваясь к зеркалу.

Глава 23

Две версии

Мы вышли из ресторана в ночной Питер, но не спешили уходить.

Разговор с алконостом требовал осмысления: пока Преображенская говорила, мы в основном помалкивали и переглядывались.

Вообще, так, бывало, почти всегда. Наша сложившаяся тактика.

Допрос и переглядки. Добывая информацию от чужих людей, мы предпочитали молчать, оставляя мнения и оценки при себе. В такие моменты взгляды заменяли нам слова и составляли большую часть общения.

И каждый раз в них умещался целый диалог: «Ты это слышал?», «Что думаешь?», «Пока не знаю», «Она врёт?», «Это надо обсудить».

И в том, что мы услышали, обсудить предстояло многое.

Мы встали чуть поодаль от выезда с парковки ресторана, в таком месте, куда почти не доставал свет фонарей. Там мы могли оставаться в тени, не думая о том, как выглядим со стороны.

Василиса смотрела в телефон, её лицо освещалось холодным голубоватым светом экрана. Она выглядела предельно сосредоточенной – как и всегда, когда копалась в информационных потоках. Может быть, она вообще пошла в полицию только для того, чтобы иметь доступ к служебным базам данных? Впрочем, сейчас она погрузилась в мир социальных сетей – тоже своего рода отличный источник информации для детективов.

– Вот, посмотри, – сказала она, поворачивая экран ко мне.

На экране была фотография – яркая, солнечная, летняя. На фото была певица Преображенская, в лёгком белом платье, улыбающаяся, и рядом мужчина в белом костюме. Он похлопывал её по плечу – жестом скорее покровительственным, чем символизирующим теплоту и близость. На заднем плане – какой-то сад, беседка, зелень.

– Это Летний сад, а на фото её Лев, – пояснила Василиса. – Это фото из альбома в её профиле. И там подобных фото достаточно много, сделанных в разное время и в разных местах.

Она пролистала дальше. Ещё одна фотография – они вдвоём на катере, на заднем плане река или залив, ветер треплет волосы Преображенской. Лев смотрит вдаль, она прижимается к нему. Следующая – какая-то вечеринка, огни, люди, бокалы шампанского, и снова они вдвоём. Обстановка скорее официальная, чем дружеская. Может быть какой-то творческий приём, место встречи творческой элиты. И ещё одна – на фоне «Лахта-Центра», высоченной иглы, торчащей в небо.

Я рассматривал мужчину. Лет сорок, может, чуть меньше. Подтянутый, ухоженный, с той специфической уверенностью в себе, которая приходит либо с большими деньгами, либо с большой властью. Тёмные, чуть вьющиеся волосы, квадратная челюсть, едва проявляющаяся на лице улыбка. Такая, неохотная.

– Ну, а если рассмотреть вариант, что она врёт? – сказал я, переставая рассматривать фото.

Василиса посмотрела на меня с удивлением:

– Я не применяла магию, но она не врёт. Ты же сам видел. К чему это предположение? «Пушкин» попросил нас проверить её – мы проверили.

Я закряхтел. У меня в характере же как… Если я влез в пруд, меня уже мало волнует причина, почему я там оказался. И между Преображенской и этим Львом… Я уже и забыл про «Пушкина».

– Погоди. «Пушкин» сказал, что у него предвиденье, он нам напророчил, что мы её спасём, – возразил я. – Он не сказал «сходите, проверьте, как она там». Мы же не полиция, а его слова – неофициальное заявление.

Василиса пожала плечами:

– Ну, значит, овинник ошибся в своём пророчестве.

– Ошибся?

– Никто не может точно предсказывать события, – терпеливо пояснила она. – Даже в прошлом великие предсказатели угадывали вероятность и сто процентов гарантии не давали. Бывает случится, бывает нет. Как Гидрометцентр. Ну, вот он и ошибся на её счёт. Вадим, неужели ты считаешь, что он не мог ошибаться?

Я вспомнил достаточно легкомысленного и слегка витающего в облаках овинника, который читает стихи и разговаривает с котами. Сам не склонен чуть что верить на слово, тем более что его специализация – хлеб, а не судьбы двоедушников.

– Да, мог, конечно, мог, – согласился я. – Чего уж там? Errare humanum est! – я сделал паузу. – Но пока мы здесь, мы можем порассуждать, обсудить её слова…

– Ну, давай порассуждаем, почему бы и нет? – Василиса не стала спорить. – У тебя есть какие-то конкретные мысли?

– Да. А что, если все слова алконоста про любовь, отношения, мужчину этого, можно объяснить простым словом – «стокгольмский синдром»?

Василиса нахмурилась:

– Это два слова и не такие уж простые.

– Ну, давай просто предположим, – продолжил я, игнорируя её замечание. – Допустим, этот Лев – преступник, который магическим способом превратил её в рабыню. А её психика адаптировалась к этой ситуации с помощью классического стокгольмского синдрома, когда заложник начинает сочувствовать своему похитителю, чтобы искусственно игнорировать собственное положение и риски, не испытывать страха. Если мы друзья или, в данном случае, любовники, то он мне не враг, не рабовладелец, не держит меня на цепи, как пса.