Текст книги "Искатель, 2011 №3"

Автор книги: Константин Кривчиков

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»,Е. Ковалов,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 14 страниц)

Он постоянно держал Полонского в поле зрения, оказывая всяческое содействие, – другими словами, осуществляя всеобщую протекцию, а несколько лет назад назначил Полонского главой службы безопасности «Синтека».

Полонский отнюдь не считал Алябьева своим благодетелем, но пребывал в твердом убеждении, что долг платежом красен, и был предан шефу. Предан настолько, насколько вообще можно быть преданным в наше непростое время.

– Что от меня требуется, Владислав Юрьевич? – спокойно спросил Полонский.

– Многое. Сперва установи прослушку в конторе этого пинкертона, ну а после води его повсюду. Фиксируй все его контакты, фотографируй всех, с кем он будет встречаться, даже, – Алябьев весело усмехнулся, – попробуй выяснить его ориентацию, сексуальную, я имею в виду. И будь уверен – отблагодарю я тебя по-царски.

Полонский собирался сказать, что это ни к чему, но, покумекав немного, решил не торопиться – очень уж ему нравилась Элла, секретарь Алябьева. И здесь же, в кабинете шефа, Полонский дал себе слово, что с живого Сластина он не слезет.

– Мне все ясно, Владислав Юрьевич, – сказал он. – Могу идти?

В приемной он снова мазнул взглядом по румяному личику Эллочки, мимоходом попрощался:

– Всего доброго, Элла.

Она лишь открыла рот, чтобы ответить, но Полонского уже и след простыл.

Говоров явился к Шматову спозаранку – тот еще спал. От резкого дверного звонка сердце Шматова едва не остановилось, он мгновенно проснулся. Мысль «кто бы это мог быть?» стучала в голове в такт часто бьющемуся сердцу все дорогу от кровати до двери. И все же у самой двери он набрался смелости и грубоватым голосом поинтересовался, кого там нелегкая принесла.

– Открой, Максим, – спокойно отозвался Говоров. – Есть разговор.

Беседовали они на кухне, где на плите закипал чайник. Однако от предложенного чая Говоров отказался и перешел к главному, ради чего, собственно, и явился.

– Так это точно, что Вероника вскоре сядет на мель?

– Абсолютно. Половину всех своих денег она уже передала вымогателям. – В этом месте Говоров улыбнулся. Шматов закончил: – Гарантии, что больше они ее не потревожат, никакой.

– Просто отлично, Максим. Значит, так. После того как она останется без средств к существованию, ты должен убедить ее обратиться к мужу с одной просьбой... В общем, она должна уговорить Влада ввести ее в совет директоров холдинга.

– А он это сделает? – неуверенно спросил Шматов. – У него на руках весь компромат.

– Я постараюсь, чтобы сделал. Подарит ей два-три процента акций и введет. Есть у меня человечек – сам Билл Гейтс ему в подметки не годится, – который из этого видео сварганит стопроцентный заурядный фотошоп. Владик, узнав, что его надули, волосы на себе рвать станет и в совещательную комнату Веронику на руках отнесет.

– А я с этого что-нибудь поимею? – Шматов изо все сил постарался, чтобы его вопрос прозвучал как можно безразличней.

– Ты уедешь из этой хибары в новую квартиру на новой иномарке, плюс – обнаружишь на своем счету пару-тройку сотен тысяч долларов. Устраивает?

– Скажете тоже!

– Но, – Говоров поднял вверх палец, – только после того, как Вероника окажется в совете директоров.

– Я все понял, Георгий Васильевич.

Выходя из подъезда, Говоров не обратил внимания на припаркованную неподалеку бежевую «шестерку». Она отъехала со стоянки сразу же, как только «икс пятый» Говорова скрылся за углом.

От Шматова Говоров проехал в агентство «Pink'Er'Ton», где имел разговор со Сластиным. Тот сообщил, что Вероника снова навещала своего любовника, провела у него целый день, а вечером они отправились в ресторан «Аэлита». Расплачивался за ужин Шматов. После чего он довез любовницу до дома и отправился восвояси.

От Сластина Говоров вышел, мысленно потирая руки.

Через час с небольшим на стол Алябьева легли магнитофонная запись беседы Говорова со Сластиным и фотографии Говорова, выходящего из подъезда Шматова.

Алябьев взглянул на Полонского со смешанным чувством благодарности и некоторого недовольства.

– Относительно Жоры Говорова я тебе никаких указаний не давал, Петя. Какого лешего ты увязался за ним с утра пораньше?

– А он, Владислав Юрьевич, никогда мне не нравился. Всегда внушал смутные опасения. Как видите, мои подозрения подтвердились.

Алябьев молчал. Полонский воспользовался паузой, спросил:

– Воткнуть Шматову «жучка»?

– Да, да, Петя, воткни. Полюбопытствуем, что там за дела у них с моим Жориком...

Горничная разбудила Веронику в десятом часу утра. Вероника, еще настолько сонная, что казалась полуживой, простонала:

– Ну чего тебе, Люся?

– Пакет вам, Вероника Викторовна, – объявила горничная безразличным, как всегда, тоном. – Без подписи.

Веронику так и подбросило на кровати. Всю сонливость сняло как рукой, и она властно потребовала:

– Дай сюда.

В конверте, как и в первый раз, находился DVD-диск. Слабый стон плачущей девочки вырвался из горла Вероники, благо Люся уже вышла из спальни и не видела, какие муки терзают ее хозяйку.

А далее все происходило по уже известному сценарию, с той лишь разницей, что после посещения Вероникой банка на ее счете осталось всего сто долларов.

– Максим, я – нищенка! У меня ничего нет, кроме паршивой сотни баксов! Есть, правда, несколько шуб и кое-какие драгоценности, но и их, я чувствую, у меня скоро выманят. К мужу я обратиться не могу, иначе придется вступать с ним в объяснения. А что я смогу ему объяснить?! С какими глазами я скажу ему куда подевались деньги с моего счета, кому и за что я их отдала? Что делать, Макс? Что мне делать?

Вероника примчалась к Шматову прямиком с вокзала и сидела теперь, вся съежившись и обхватив ладонями бокал с горячим чаем. Ей было плохо. Несмотря на лето за окном, ее знобило, она вся дрожала, точно кролик, перед которым анаконда уже распахнула свою пасть.

– Что мне делать, Максик? – снова пискнула Вероника.

Шматов деловито затушил сигарету, без тени сожаления посмотрел на любовницу.

– Брось ныть! – резко приказал он. – Хватит, говорю, сопли распускать. Соберись, напряги извилины, пошевели мозгами хоть немножко-то!

Из глаз Вероники брызнули слезы. Она всхлипнула:

– Зачем ты так со мной? Неужели у тебя ко мне никаких чувств не осталось?

– Можно подумать, ты во мне все это время души не чаяла! Тоже мне, оскорбленная невинность...

– Максим!!!

– А я говорю – напряги извилины, – уже мягко повторил он, почти нежно. – Ты что, забыла, за кем замужем?

– О чем это ты?

– Твой муж – председатель совета директоров огромного холдинга.

– Ну и что?

– Дура ты, вот что! – зло бросил Шматов. – Неужели тебе до сих не пришло в голову потребовать от него ввести тебя в этот самый совет директоров! Даже с минимальным пакетом акций – двух-трех процентов будет вполне достаточно.

Вероника шмыгнула носом:

– Интересно, где я добуду эти два или три процента!

– У него попроси. Пусть он их тебе подарит...

Какое-то время по кухне кружила тишина. Затем раздался визг, почти победный визг, и Вероника, соскочив с табурета, плюхнулась Шматову на колени.

– Максик, ты гений, – проворковала она. – Ты сокровище мое.

Она сползла на пол, встала на колени и судорожными рывками принялась расстегивать брючный ремень любовника...

Запись этого разговора Алябьев слушал с каменным выражением лица. С таким же непроницаемым лицом напротив сидел Полонский. Когда в динамике раздалось шипение, а после – заключительный щелчок, Полонский сказал:

– Похоже, вашу супругу кто-то шантажирует, Владислав Юрьевич. Мне выяснить – кто?

Алябьев ответил не сразу, видимо, обдумывал что-то. Наконец он с усмешкой вскинул брови:

– А зачем? Пусть теперь и пожинает плоды «трудов» своих – будет ей впредь хорошая наука. Можешь идти, Петя...

Люся отсутствовала – отправилась по магазинам, – поэтому, когда в дверь позвонили, идти открывать пришлось Веронике. На пороге стоял Говоров – как всегда подтянутый, изысканно одетый, благоухающий дорогим одеколоном. У Вероники не было желания впускать его, и она сказала лишь, что Влад в очередной командировке. Но Говоров, склонив голову набок, с улыбкой известил:

– А я к тебе, Вероника, – он помедлил, – Викторовна. Войти – то позволишь?

Она посторонилась, впуская его в холл, но, как только он вошел, сразу преградила дорогу. Ее поза говорила сама за себя: «Беседовать будем здесь».

– Ну, здесь так здесь, – пожал плечами Говоров. – Прослышал я про твои неприятности, милочка...

– Я вам, Георгий Васильевич, не милочка, и неприятностей у меня – никаких. Поэтому, если вам нечего больше сказать, будьте так любезны. – Она исполнила красноречивый жест.

– А помнишь, как я пять лет назад предлагал тебе выйти за меня?

– Георгий Васильевич!..

– Сейчас благодарю Бога, что этого не случилось.

Вероника вспыхнула.

– Да и по поводу Владика я предупреждал, что тебя надолго не хватит. Помнишь? – Он продолжал улыбаться.

Вероника помолчала, собираясь с силами, и выдала:

– А помнишь, Жорик, я говорила, что Влад – король, а ты – всего лишь герцог? Помнишь? Так вот, не герцог ты – шут гороховый! Плебей!!! А теперь пшел вон, ублюдок! – Звон пощечины вспорол торжественную тишину холла, Вероника охнула, схватилась рукою за левую щеку. С трудом выдавила: – Повторяю, пшел вон, недоносок!

А когда щелкнул дверной замок, она рухнула на золотистую обивку канапе, стоявшего тут же, и зашлась в беззвучных рыданиях.

Сидя в невзрачной бежевой «шестерке», Полонский видел, как из калитки вышел Говоров и направился к своей машине. На лице первого вице-президента «Синтека» сияла злорадная ухмылка.

В открытом придорожном кафе, в нескольких километрах от города, расположившись в самом дальнем углу беседки, разговаривали два человека. Одним из них был уже знакомый нам Георгий Говоров, а вторым, пожилым, лет пятидесяти восьми мужчиной – один из членов совета директоров «Синтека» Павел Константинович Разбе-гаев. Эти двое подъехали, один за другим, всего несколько минут назад, приветствиями обменялись, ну а обмениваться любезностями ни тот ни другой желанием не горели. Хотя на лице Говорова, по обыкновению, играла его знаменитая, слегка нагловатая улыбка. Он был совершенно спокоен, в отличие от Разбегаева, который то и дело крутил по сторонам головой, и был у Павла Константиновича при этом такой вид, будто бы он не на шутку встревожен чем-то. Наконец он спросил очень тихим голосом, совсем робким:

– Что случилось, Георгий Васильевич? К чему вся эта конспирация: встреча за городом, приезд не на своей машине (сам Говоров тоже приехал на такси) и прочее? Запахло жареным?

– Отнюдь, – успокоил его Говоров. – В датском королевстве все спокойно. Просто у меня к вам появилось предложение, от которого вы вряд ли откажетесь.

Разбегаев побелел от моментально нахлынувшего гнева:

– Разве я не говорил вам тогда, еще год назад, что больше ничего общего иметь с вами не желаю? За исключением, естественно, тех случаев, когда нас будут сталкивать интересы предприятия. Не говорил разве? – Разбегаев нервничал все сильнее.

Оставаясь спокойным и не обращая внимания на его судорожные подергивания, Говоров сказал:

– Я хочу, чтобы вы продали мне часть ваших акций. Меня устроили бы процентов, скажем, пять.

– Вы в своем уме?! Чего ради я должен соглашаться на это предложение? Если мне не изменяет память, год назад мы с вами решили, что я вам более ничего не должен. Не должен ведь?

– Не были должны, это верно, – ответил Говоров, прилепив к лицу наигранное разочарование – шутовскую маску.

– И что же изменилось?

– Обстоятельства, Павел Константинович. Обстоятельства, будь они неладны.

Разбегаев ненавидящим взглядом смерил Говорова. Сказал твердо:

– Не продам! Не продам ни за какие деньги.

– Дорогой Павел Константинович, – ухмыльнулся Говоров, – пока что у меня самые добрые намерения. Стоит мне лишь чуточку изменить свою позицию, и вы отдадите эти пять процентов абсолютно бесплатно, все равно что в пользу голодающих.

Полупрезрительно Разбегаев фыркнул:

– С какой это стати?

– Мы с вами оба знаем – с какой. Аферу с ценными бумагами АО «Вегас» не забыли еще?

Разбегаев вздохнул с облегчением:

– Там все чисто. Можете не сомневаться.

– Чисто только поверху. Стоит Алябьеву копнуть глубже, и вам, уважаемый Павел Константинович, костей не собрать.

– Но позвольте, это уже хамство! Вы, вы сами втянули меня в эту историю. Зачинщик – вы! И все вам удалось только потому, что моей жене срочно нужна была операция...

– Однако ж ваша супруга жива-здорова, а все подписи под документами «Вегаса» ваши. Ваши, Павел Константинович, и никуда от этого не сбежишь.

– Вы жалкий шантажист, – нервно сказал Разбегаев и повторил: – Шантажист.

Говоров мягко улыбнулся:

– Мне и слово-то такое незнакомо – шантаж. Зато знакомо другое – взаимовыручка. Я помог вам в прошлом году, вы поможете мне сегодня. Ну, в крайнем случае, через два дня, не позже. Жду вас здесь со всеми бумагами послезавтра, в это же время. И не задерживайтесь, пожалуйста. – Встав из-за стола, Говоров зашагал к ожидавшему его такси.

Какое-то время Разбегаев сидел, не веря, что все это происходит с ним, и что вообще все это происходит. Потом встряхнулся, взмахом руки подозвал официанта.

– Коньяку мне сообразите, любезный, – попросил он, – граммов двести. Спасибо.

Шут с ним, с сердцем, думал Павел Константинович. Тут и без спиртного не захочешь, а окочуришься. Выпив и почувствовав себя лучше, Разбегаев услышал над собою:

– Добрый вечер, Павел Константинович.

Подняв глаза, Разбегаев увидел Петра Полонского. И ему снова стало худо...

Когда Алябьев приехал из командировки, первым делом он подошел к доске объявлений в фойе офиса, где в траурной рамке висела фотография Разбегаева, а рядом – некролог. Алябьев почти взлетел к себе на второй этаж, ворвался в приемную.

– Как это случилось? – спросил он Эллу, опустив приветствие.

Элла поняла, о чем идет речь. Они работали бок о бок не первый год и за это время научились понимать друг друга с полуслова. Понятное дело, большая заслуга в этом принадлежала Эллочке. Она ответила:

– Сердце, Владислав Юрьевич. Ему совсем нельзя было пить.

– Вызови Полонского, – приказал Алябьев, отпирая кабинет. – И юриста. Юрист пусть ждет, пока я не закончу с Петром.

– Вам снова пакет, Вероника Викторовна. – Люся положила на стол конверт и удалилась.

Достали, спокойно подумала Вероника. Ну ничего, они еще у нее попляшут. Когда она завладеет акциями «Синтека» и войдет в совет директоров (в том, что так и будет, Вероника не сомневалась), она наймет частного детектива и выведет этих негодяев на чистую воду. Они у нее еще попляшут...

Никакого диска на этот раз в конверте не оказалось. Находилась там компьютерная распечатка следующего текста без подписи:

«Мы знаем, что наличностью отныне вы нас порадовать не сможете. Однако нам известно, что у вас еще остались четыре очень дорогие шубы, а в банковской ячейке хранятся кое-какие драгоценности. Сложите все это в большую спортивную сумку и отнесите по известному вам адресу. Крайний срок – двенадцать часов сегодняшнего дня».

Ничего, думала Вероника, шубы – дело наживное. Вот только драгоценностей ей было немного жаль.

Она скинула с себя халат и стала собираться в банк.

Полонский сидел напротив Алябьева и излагал тому суть аферы с ценными бумагами АО «Вегас», которую в прошлом году провернули Говоров и Разбегаев.

– У Разбегаева тогда очень тяжело болела жена, поэтому он и согласился, – объяснил Полонский. – А вчера Говоров, угрожая разоблачением, потребовал у него пять процентов акций нашей компании. Разбегаеву ничего не оставалось, конечно, как согласиться. А перед моим появлением он заказал себе аж двести граммов коньяку и выпил их. Минут через пятнадцать он умер прямо у меня на глазах – просто уронил голову на стол и перестал дышать... Что-либо предпринимать было уже бесполезно, – добавил Полонский с виноватым видом.

– Оставь, – бросил Алябьев. – Значит, так. Со Сластина наблюдение снимай, переключайся на Жорика – Говорова, то бишь. Хочу знать обо всех, с кем он будет встречаться. И насажай «жучков» к нему в кабинет и на квартиру. Иди, Петя...

Когда вошел глава юридического отдела, Алябьев дал ему указание подготовить бумаги, необходимые для оформления развода с гражданкой Алябьевой Вероникой Викторовной.

После ухода юриста он попросил Эллу связаться с водителем служебной автомашины и передать, чтобы тот ожидал его у подъезда офиса.

Устраиваясь на переднем сиденье, Алябьев приказал коротко:

– В прокуратуру...

Говоров позвонил Шматову из телефона-автомата.

– Слушай меня внимательно, Максим. Сегодня, в крайнем случае завтра, сообщи Веронике, что больше ты в ее услугах не нуждаешься. Все понял?

– Может быть, немного подождать? – неуверенно предложил Шматов. – Думаю, делу это не помеха.

– Думаю здесь я, Шматов. Сказано – сделано. Повторяю: ты все понял?

– Да понял я, – вздохнул тот и повесил трубку.

Он прошел в комнату, тяжело опустился в кресло. Налил себе вина в высокий стакан, пригубил.

Что-то надломилось в этом человеке. Он уже не желал расставаться с Вероникой. Возможно, он слишком привык к ней, а возможно, это было чувство посильнее обычной привязанности. Но разобраться в своих ощущениях он до конца так и не успел. Стоило ему вспомнить горилл Говорова, что навещали его в позапрошлом году, как нужное решение пришло само собою.

В дверь позвонили. Он открыл – на пороге стояла Вероника. Когда она вошла, Шматов увидел слезы у нее в глазах.

«Плохи ее дела», – подумал он.

– Максим, – пропищала Вероника, – я совсем раздета. Все шубы и драгоценности пришлось отдать этим выродкам. Помоги мне, Максик!

– Как? – спросил он не без жалости.

– Помнишь, ты говорил, что выиграл в казино? Одолжи мне немного денег. Хотя бы тысяч пять долларов. Я скоро смогу их тебе вернуть.

– Да мы их с тобой почти все в «Аэлите» тогда оставили, – соврал Шматов. – Я сам на мели, родная... – Тут он запнулся и соврал еще раз: – Прости, Вероника, я женюсь. Уже день свадьбы назначен.

– Женись на здоровье, – с вымученной улыбка сказала она. – Но встречаться-то мы сможем?

– Вряд ли. А если точнее, то это вообще исключено.

Глаза ее буквально набухли от слез.

– Как ты мог?! – удивленно, с болью спросила она. – Как, Максим? Скотина неблагодарная!

Далее раздался звук пощечины, и каблучки Вероники дробно застучали по ступеням лестницы.

Максим лишь прикрыл дверь, не запирая ее на замок, а после поплелся к холодильнику, из которого достал непочатую бутылку водки...

Сластин сидел у себя в кабинете и раздумывал над тем, как бы ему разбогатеть – крупно и одномоментно. Он перебирал в уме различные варианты, вспоминал всех своих клиентов, но ни один не отвечал запросам Иннокентия Викентьевича. Даже Алябьев, который должен прийти сегодня и принести деньги, не тянул на спонсора такого масштаба. Той суммы, думал Сластин, хватит на месяц, от силы на полтора, при его-то, Сластина, запросах. А клиентами, на которых можно было бы оформить крепкий компромат, пока что не пахло. Другими словами, дела у него шли ни шатко ни валко. Хреново это...

В дверь постучали – на пороге стоял Алябьев. Сластин подумал было, не попытаться ли вытянуть из него еще пару-тройку тысчонок, но, покумекав слегка, пришел к выводу, что слишком перегибать палку тоже не стоит.

– Проходите, Владислав Юрьевич, присаживайтесь, – предложил Сластин.

– Вот, принес, как договаривались, – объявил Алябьев, выкладывая на стол пухлый конверт. – Пересчитывать будете?

Сластин осклабился:

– Обязательно, Владислав Юрьевич.

Он вскрыл конверт и принялся лихорадочно пересчитывать деньги. Закончив, уложил их в верхний ящик стола.

– Я должен убедиться, что у вас не осталось копий того видео, – сказал Алябьев.

– Каким образом, интересно? Придется вам положиться на мое слово. Слов, кстати, я на ветер не бросаю.

– Что ж, похвально, – пробормотал Алябьев и вдруг сказал громко, обращаясь неизвестно к кому: – Можно!

В ту же секунду в кабинете материализовались трое в штатском и два человека в форме. Предъявили Сластину удостоверения, представились.

– В верхнем ящике, – подсказал им Алябьев.

Кроме конверта с мечеными купюрами в столе были обнаружены копии протокола задержания сына бывшего главы города. Один из тех, что были одеты в штатское, поинтересовался:

– По этому поводу объяснения будут, Иннокентий Викентьевич?

Побелевший Сластин судорожно закивал:

– Меня шантажировали. Все оригиналы находятся у Георгия Васильевича Говорова, вице-президента компании «Синтек».

Алябьев вернулся домой поздно, очень уставшим. Вероника не ложилась – ждала мужа. Увидев, какой тяжелой поступью он входит в спальню, подошла к нему, помогла снять пиджак.

– На тебе лица нет, Владик, – с мягкой заботой сказала она. – Неприятности на работе? – И поймала себя на мысли, что впервые интересуется у мужа тем, как прошел его день. Впервые за все пять лет.

– Да нет, скорее наоборот – разоблачил одного ловкача. Знаешь, кто им оказался? Жора Говоров, чтоб ему... Хотел подмять под себя контрольный пакет. Друг лучший... – И Алябьев смачно выругался.

Все это он проговорил не глядя на Веронику, даже не повернувшись в ее сторону. В воздухе запахло электричеством. Она, словно почувствовав недоброе, спросила ласково:

– Ужин разогревать тебе? Люся приготовила сегодня...

– Да, пожалуй...

Какое-то время ужинали молча. Алябьев действительно проголодался – налегал на вареники с картошкой с тем же усердием, с каким обычно предавался работе. Лицо его было сосредоточенно, ножом и вилкой он орудовал с ловкостью заправского фокусника. Когда тарелка опустела, Вероника налила кофе. Кофе, сколько бы Алябьев его ни выпил, никогда не мешал ему уснуть, коли в том существовала необходимость. Пока он цедил из маленькой чашки крепкий напиток, они по-прежнему молчали. Наконец Вероника нарушила тишину:

– Влад, я хочу с тобой серьезно поговорить.

– Что ж, дорогуля, давай поговорим.

– Мне надоело сидеть дома, – начала Вероника. – Хочу работать. Ты не мог бы ввести меня в совет директоров? Все же высшее образование у меня имеется, нужно только кое-что вспомнить.

– С каким пакетом ты собираешься войти в совет?

– Думаю, ты не откажешь любимой женушке. Подаришь ей несколько акций. Процентов четырех-пяти будет в самый раз. – А сама думала в тот момент, на какой срок хватит ей этих пяти процентов, когда шантажисты про них прознают.

Влад молчал.

– Ну, Владик! Войди в мое положение – надоело мне находиться в роли домохозяйки.

Алябьев после этих слов побледнел настолько, что даже губы побелели. Он поднял на Веронику зловещий взгляд (она тут же поняла, что это конец) и проскрипел тихим, не своим голосом:

– Домохозяйка, говоришь? В саду – садовник, у ворот – охранник, уборка – на горничной, хозяйство – на экономке...

Какая ты, к чертям собачьим, домохозяйка?! – Он повысил голос, а после и вовсе перешел на крик: – Приживалка ты! Да к тому же еще и шлюха бесстыжая. Знаю я все про твоего Шматова, про эту проститутку с мужским членом! Это он, кстати, мне глаза открыл на мою «дорогулю», он сообщил, что ты с ним встречаешься. – Алябьев зло усмехнулся. – Сказал, что надоела ему твоя тупая голова хуже горькой редьки. – И сразу же голос Алябьева погрустнел: – А мне всегда нравилась твоя недалекость. Иначе как наивностью – доброй, искренней – в мыслях я ее не называл. И я любил тебя, Вероника, любил просто за то, что ты есть... Хотя за что еще может любить мужчина женщину?! – Он пожал плечами. – Да, только за это... А Шматову твоему я даже денег заплатил за столь ценную информацию – сто тысяч долларов. – Он снова усмехнулся. – Иначе на что жить-то ему, бедолаге?

Вероника сидела ни живая ни мертвая, она казалась каменным изваянием, и лишь слезы, катившиеся по мраморным щекам, отличали эту женщину от статуи. Все же она нашла в себе силы вымолвить:

– Но и я ведь люблю тебя, Владик. Это правда.

Алябьев в ответ жахнул кулаком по столу, прошипел:

– Молчи, сука блудливая! Ни слова! Хочешь узнать еще кое-что? Это мне ты отдала все свои деньги, меха и драгоценности. Ты пришла ко мне раздетая, раздетой и уйдешь. И не вздумай со мной судиться. У тебя на руках копия брачного контракта, а у меня – видеоматериал интересного содержания. Ты знаешь – какого. Поэтому о тяжбе даже не мечтай.

Алябьев взял с диванчика, на котором сидел, папку – Вероника не заметила, как он принес ее на кухню, – достал оттуда четыре листа бумаги, судя по всему, какой-то документ.

– Подписывай, – властно сказал он. – Здесь и здесь...

Она взяла ручку и подписала бумаги, ничего не видя перед собой – пелена слез застила ей глаза.

Алябьев отсчитал несколько тысячных купюр, положил на стол.

– Это тебе на билет, мотай обратно в свой Говнодрищенск. А впрочем, куда хочешь мотай. И если завтра в десять утра ты будешь еще находиться в доме, охранник вышвырнет тебя на улицу в том, во что ты будешь на тот момент одета. Все, дорогуля, спокойной ночи. Спать можешь на кушетке в гостиной.

Алябьев встал и вышел из кухни.

Стальной засов угрожающе лязгнул, дверь в камеру со скрипом отворилась.

– Сластин, на выход, – скомандовал конвоир. – Руки за спину, лицом к стене.

Конвойный запер дверь, приказал:

– По коридору вперед, по сторонам не оглядываемся.

Сластина вели на допрос. Он уже больше суток просидел на нарах изолятора временного содержания, и более всего ему хотелось есть. С питанием здесь было, прямо сказать, не ахти.

– Остановился, – снова приказал конвоир у двери допросной. – Лицом к стене.

Сластин почти уперся лбом в стену, выкрашенную в грязнозеленый цвет, и, когда дверь в допросную открылась, услышал:

– Иннокентий Викентьевич, и вы здесь! – Он узнал голос Говорова. – Надо же, какая встреча!

Рявкнул конвойный Говорова:

– Не разговаривать! По коридору прямо.

Говоров не унимался:

– А вы проситесь ко мне в камеру, господин Сластин. Я – в четвертой.

– Я вместо четвертой тебя сейчас в петушатник определю! – снова гаркнул конвоир и вытянул Говорова дубинкой промеж лопаток.

Раздался громкий стон – и снова приказ конвоира:

– Руки за спину!

«Боже мой! – с трепетом думал Сластин, уткнувшись лбом в грязно-зеленую стену. – Куда я попал! Бог ты мой!»

– Заходим, – услышал он очередную команду...

Вероника, в простеньком одеянии – босоножках, потертых джинсах и блузочке, – сидела на нижней «боковушке» неприбранной плацкарты и с безучастным видом наблюдала за тем, что творилось на перроне. На перроне толпились отъезжающие – будущие ее соседи по вагону и те, кто их провожал. В открытое окошко врывался гомон толпы, смех, напором струилась радость, приправленная местами грустью предстоящей разлуки.

Что-то пролаял громкоговоритель. Вероника прислушалась – но нет, это прибывал новосибирский скорый. Она посмотрела на часы. Ее поезд – на Москву – отправится аж через несколько минут. Не отводя взгляда от окна, она подперла ладонью щеку. Глубоко вздохнула, хотела положить ногу на ногу, но что-то ей помешало. Ну, конечно! Это же багаж ее под ногами – небольшая спортивная сумка. Пяткой она задвинула ее под сиденье, продолжая смотреть в окно, на город, к которому уже успела привыкнуть. За пять-то лет... Какой же она все-таки была идиоткой – потерять такого мужика! И снова, как и пять лет назад, о деньгах на счетах Алябьева она не думала. Ни чуточки. Ее не терзала обида на Влада, Вероника была убеждена, что он поступил с нею справедливо. Что-то ждет ее теперь?

Москва – огромный город, где для каждого таится бессчетное множество возможностей. Кто знает, может быть ей повезет и она попадет на какую-нибудь вечеринку, наподобие той, что свела е с Владиком? А возможен и другой вариант, прямо противоположный, – еженощные бдения на Ленинградском шоссе. В свое время Вероника вдоволь была наслышана о Ленинградке.

«Но поживем – увидим», – подумала она, и в этот момент вагон с грохотом и лязгом дернулся, поезд плавно покатил на запад. Провожая взглядом знакомые постройки, Вероника глубоко вдохнула и выдохнула. Ей казалось, что она выдыхает из себя все, связывающее ее с этим городом. Она прощалась с ним навсегда и почему-то ни о чем не жалела.

Неожиданно она увидела, как у обочины дороги наряд милиции запихивал в «уазик» в стельку пьяного мужчину. Может быть, ей это просто померещилось – поезд уже набрал порядочную скорость, – но этот пьяный был здорово похож на Максима. Вероника грустно улыбнулась чему-то, а поезд все набирал и набирал ход. Колеса методично отстукивали дробь на стыках рельсов, вагон плавно раскачивался из стороны в сторону.

С лица Вероники не сходила грустная улыбка. Откуда-то в ней возникла и укрепилась уверенность, что ничего плохого не ждет ее там, куда она направлялась. Ведь каждый человек, думала она, всегда имеет шанс на удачу, пусть даже этот шанс будет у человека последним...

Андрей ИВАХНЕНКО

СНЕГ

День тридцать первого декабря года две тысячи...того выделялся из долгой череды предыдущих прекрасной погодой. Крепкие морозы, лютовавшие добрую половину декабря, ослабили наконец свои ледяные тиски, а стальная масса облаков, скопившаяся в небе, высыпала на город тонны осадков. И продолжала сыпать.

Ясноволжск утопал в снегу. Снежинки падали тихо, ложились ровно. Ветра не было, столбик термометра, казалось, не собирался опускаться ниже отметки «минус восемь» по Цельсию.

Приземистый представительский «БМВ» черного цвета двигался по Горьковскому шоссе к выезду из города. Размеренно урчал мощный двигатель, машина шла, не превышая скорости. Водитель, впрочем, и при желании не смог бы нарушить скоростной режим. В это время суток движение здесь было довольно плотным, да и снегоуборочная техника заметно затрудняла «работу» лихачам: коммунальные службы города в минувшую ночь включились на полную мощность. Салон автомобиля наполняли дым дорогих сигарет и аромат изысканного парфюма. Из стереодинамиков мягко струилось давно забытое «Аргентинское танго».

В салоне находились два человека. Пассажир – Равиль Фай-зиев, глава торговой сети «Нона», и водитель – Альберт Максимов, его официальный первый заместитель и вообще правая рука во всех их обоюдных начинаниях. Эти двое были друзьями с детства: вместе ходили в школу, вместе служили в армии, вместе отбывали срок. Были неразлучны, и дружбу их не могла порушить никакая, даже самая крепкая сила.

Они молчали практически всю дорогу, с того момента, как отъехали от своего офиса на Советской площади. Наконец Максимов спросил:

– Сколько мы проторчим в этом «Раю»?

– «Сам» сказал, что будет четвертого. Но, возможно, у него получится и раньше.

– Вот зараза! – вырвалось у Максимова. – А чем мы там заниматься будем четыре дня? На лыжах ходить и в проруби купаться? Это что, по-твоему, Новый год?