Текст книги "Искатель, 2011 №3"

Автор книги: Константин Кривчиков

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»,Е. Ковалов,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Напоследок Серов поддал Халтурину носком ботинка под ребра, предупредив:

– Сиди смирно, ублюдок. Дернешь отсюда, я тебя даже в Антарктиде отыщу. И тогда уж пеняй на себя.

Выйдя из будки, они двинулись к зданию конторы и вовсе не удивились, когда из парадного подъезда показался парень в красном пуховике и черной бейсболке. В руке он нес увесистый полиэтиленовый пакет.

– На ловца и зверь бежит, – ухмыльнулся Серов. – Кстати, причину смерти Файзиева установили?

– Да. Ему в кокаин цианид был подмешан.

– Вот, значит, как! Однако три миллиона – не шутки...

Поравнявшись с Адоратским, друзья ловко, проворно и со знанием дела уложили того мордой в снег, заломили за спину руки, Вахитов защелкнул наручники.

– Давай его ко мне, – предложил Серов, и они поволокли Адоратского в коттедж Серова.

Там бросили на диван. Вахитов сказал:

– Слушаем. У тебя полный пакет зелени, так что давай: где раздобыл, каким образом, кто наколку дал, кто помогал и так далее. И учти: твоя вина в убийстве Максимова сомнений не вызывает, поэтому давай с самого начала.

...Когда Адоратский закончил, Серов попросил Вахитова:

– Ты обожди меня здесь. Я тебя кликну...

Арбузов, как обычно, гороподобным монументом возвышался над письменным столом. Серов подошел, положил перед ним пистолет.

– Избавьтесь, Игорь Андреевич, – сказал он. – Слишком много на нем повисло.

Арбузов безразлично пожал плечами:

– Новости есть, Гриша?

– Масса новостей. Главная такова, что вы несколько лет назад организовали поставку в Ясноволжск кокаина. Не могу сказать, как вы до сего дня ввозили его в Россию, но к нам его доставляли по Волге, судами вашей флотилии. Неудивительно, что «бегунков» отлавливали только в период навигации. Но пол года назад на полную мощность заработала ваша авиакомпания, результат – недавно поступила первая «зимняя» партия. Те три «лимона», что приволок вам сегодня Адоратский, как раз и предназначались на закупку этой партии. Далее, Максимов и Файзиев, как всегда, предполагали реализовывать наркотик через сеть своих ночных клубов. Но в этот раз вы почему-то решили отказаться от их услуг и дали указание Адоратскому лишить друзей тех самых трех миллионов... А все-таки интересно, Игорь Андреевич, почему?

На лице Арбузова блуждала вся та же ко всему безучастность. Он, казалось, впал в состояние прострации – этакой осязаемой прострации, когда человек полностью отдает себе отчет в происходящем, но выкарабкиваться из своего прозрачного транса не спешит. Может быть, потому, что попросту не хочет.

Сидел так Арбузов еще несколько секунд.

– Я могу объяснить, Гриша... Видишь ли, доходы стали падать, это раз. А во-вторых, Файзиев с Максимовым порядком примелькались, ФСКН массу курьеров в их клубах повязала – мне срочно нужно было менять партнеров. Но просто так этих людей не сменишь – очень большой авторитет имеют в городе, поэтому понадобился веский предлог. А какой предлог может быть весомее неуплаты оговоренных денег за партию? Вот тебе и весь ответ.

– А нельзя было просто заказать обоих?

– Нет – слишком очевидно.

– Однако же вы предполагали, что Адоратский убьет Максимова, чтобы завладеть деньгами.

– Одного можно было списать. Кто ж мог знать, что и Файзиев сгинет от передоза!

– А он не от передоза сгинул, Игорь Андреевич. По всей видимости, его Максимов отравил, цианистый калий ему в кокаин подмешал. Решил слинять с вашими деньгами в неизвестном направлении. Потому и отравил. Затем отправился в офис, чтобы забрать деньги, и там ему пришлось застрелить охранника. Никто не должен был знать, что он там побывал, иначе ему крышка. За Файзиева и за три «лимона». Вот и убил охранника. – Серов умолк на несколько секунд. – А теперь, Игорь Андреевич, приготовьтесь к самому главному... Максимову было важно, чтобы никто не видел, как он покидает территорию базы, иначе его алиби упало бы ниже плинтуса: по легенде, он всю ночь проспал пьяный. Когда он уже находился почти у самых ворот, навстречу ему попалась Марина и даже поздоровалась с ним. На камере, с которой Адоратский стоял на пригорке за забором, это хорошо видно. О том же мне и Халтурин поведал... Ее Максимов убил, Игорь Андреевич. Ножом. Чтобы тремя «лимонами» без проблем завладеть. А причиной всему – ваш кокаин, господин Арбузов. – Серов буквально выплевывал эти фразы в лицо Арбузову, мгновенно изменившемуся в лице, и казалось, что монумент за столом превратился в обычную статуэтку.

Арбузов трясущимися руками налил себе стакан коньяку и залпом осушил его.

– Не может быть, Гриша, – просипел он. – Кокаин... Кокаин... Налоги...

И вдруг Арбузов рассмеялся громоподобным, нервным хохотом. Серов не стал дожидаться, пока тот закончит, и, не прощаясь, медленно вышел из кабинета.

Он спустился вниз – снег снова валил хлопьями. Достал сигарету, чиркнул зажигалкой, выпустил первую струю дыма. Серов не успел докурить и до половины, когда из окон второго этажа конторы грянул выстрел.

Выбросив сигарету, Серов энергичным шагом направился к своему коттеджу, собирать вещи...

Е. КОВАЛОВ

МЕДОВЫЙ ТКАЧ

Ловко орудуя лапками и хвостиком, существо плело матовую паутинку. Оно было размером с кошку. Густая золотистая шерстка покрывала почти все тельце, лишь передние лапки, каждая с шестью гибкими трехсуставчатыми пальчиками, были голые и морщинисто-розовые. Полуметровый хвост, раздваивающийся в последней трети и заканчивающийся подвижной чешуйчатой рогатинкой, у основания также был укутан пухом. На концах рогатинки постоянно выступали густеющие прозрачные капли, которые существо сначала собирало пальчиками в комочек, а потом уминало и растягивало, образуя ровную клейкую нить.

Существо было древнее. Много миллионов лет назад эти создания населяли приболотные папоротниковые заросли, где вили гнезда, откладывали яйца, выращивали детенышей и громким стрекотом отпугивали хищников. Но времена изменились. Исчезли густые заросли папоротников и хвощей, высохли болота, вымерли одни животные, им на смену пришли другие. Погибли и золотистошерстые существа. Но остались многочисленные кладки яиц, пережившие тысячелетия. Иногда, подчиняясь неумолимым процессам эрозии почв, эти пятнисто-алые горошины пригоршнями высыпались со стенок вновь образовавшихся оврагов и балок, и ветер подхватывал их, поднимал высоко-высоко и рассеивал среди облаков.

Ночью была сильная гроза. Вспышки молний перемежались хрипловато-надтреснутыми окриками грома. Так случилось, что одно из пятнисто-алых яиц, захваченных северным ветром на склонах Можайских карьеров и спрятанных им глубоко в теле кучевого облака, попалось на светящемся пути грозового разряда, и маленький, казалось, навечно замурованный зародыш проснулся еще до того, как упал на землю.

– Слямалясь! Видишь, она слямалясь? Ведь правда она слямалясь? Снова слямалясь! – Стриженный «под ноль» ушастый мальчик лет пяти беспрерывно твердил эти слова на каждой остановке вечерней электрички.

– Петька, перестань! Сколько можно? Голова уже болит от твоей болтовни! – Мама мальчика, полная до отсутствия шеи, крашеная блондинка с большими ромбовидными серьгами, напоминающими рыболовные блесны, обложенная многочисленными цветастыми пакетами, достала банан.

– На, ешь и молчи. Мне послушать надо, а то пропустим остановку.

– Жаво-хрр-нки... хрр...рожно... двери закрыва... хррся... хррующая остановка... хрр-рав-хррца...

– Ну вот. Опять ничего не разобрала. То ли «Здравница», то ли «Голицыно». Вы случайно не знаете, какая следующая остановка? – Мамаша обернулась, и массивные золотистые пластины серег чиркнули по спинке скамьи.

– По-моему, «Здравница». – Ольга отложила ручку и газету с кроссвордом и посмотрела в пыльное окно. За стеклом с длинным зигзагом трещины мелькали частые бетонные столбики ограды платформы. – Мы со всеми остановками едем. Значит, будет «Здравница».

– Ой, так нам же сходить! Петька, давай скорее доедай! – Женщина суетливо зашуршала свертками.

«У самой щеки, как подушки-думочки, да еще такие серьги навесила. Фи, безвкусица! А вот мне ее украшения очень бы пошли», – подумала девушка.

В вагоне кроме нее и этой пары никого не было. Ольга наклонилась и достала из-под скамьи корзинку, сверху завязанную марлей. Отогнув край ткани, она заглянула внутрь. Там, свернувшись калачиком, лежал черный котенок. Он поднял мордочку с белыми усами и чуть слышно муркнул.

– Укачало Пусю бедного. Потерпи немного. Скоро к бабуле приедем. У нее минтайчик всегда есть. Пуся ведь любит минтай-чик? – Ольга провела пальцем по шерстке.

Она подобрала котика на платформе «Одинцово», когда ждала поезд. Дрожащий и тощий, он вылез из-под соседней скамейки и, чихая, подошел к девушке. Вскоре котенок перекочевал в корзинку для ягод, где удовлетворенно свернулся калачиком и заснул.

За окном замелькали черно-белые полосы шлагбаума на переезде; электричка притормозила, вагон качнуло, и ручка, лежавшая рядом на скамейке, скатилась на пол. Ольга поставила корзинку рядом с отопителем под сиденьем и наклонилась, чтобы подобрать ручку. Взяв ее, она подняла глаза и увидела, как говорливый мальчик, увлекаемый мамой к выходу, швырнул банановую кожуру на пол и хитро посмотрел на Ольгу. Девушка покачала головой, а Петька показал ей язык и дрыгнул ногой, закрывая раздвижную дверь в тамбур.

– Хрр-рав-хррца, – потревоженной змеей зашипел дверной компрессор.

Сквозь потеки грязи на окне было видно, как на перрон выходит волочащая сына мама. Трещина на стекле прошла как раз между ними, тело мальчика словно захлестнулось проволочной петлей, и девушке показалось, что электричка не хочет отпускать мальчика. Опять засипела пневматика.

– Сяндалик! Мамуся, сяндалик!

Ольга кинулась в тамбур. Между двумя толстыми резиновыми валиками амортизаторов дверей был зажат синий Петькин сандалик. Она попыталась схватить его за болтающийся ремешок, но тот был горяч, очень горяч, поэтому пришлось отдернуть руку. Блестящая пряжка вдруг приобрела малиновый оттенок, двери начали медленно сжиматься, из сандалика потекла голубая жидкость.

Сквозь надпись «не прислоняться» Ольга посмотрела на перрон: между «не» и «п», рядом с открывшей алый, накрашенный рот мамашей на одной ноге стоял Петька. Резиновые прокладки сомкнулись. В тамбуре почему-то запахло лаком для ногтей. На месте сандалика остались два быстро высыхающих пятна...

«Хр-р-ожно, двери хр-ры-ваются... хр-ру-ющая...» За железными стенками тамбура что-то щелкнуло, заскрипело и заскрежетало, грязный окурок ожил и покатился по полу, женщина с мальчиком проплыли вдоль букв и исчезли за ржавой рамкой окошка. Через некоторое время нарастающий стук колес приобрел размеренную цикличность, и, прислушиваясь к его баюканью, Ольга подумала: «А может, ничего и не было? Вот обычный заплеванный тамбур, облупленный стоп-кран с сорванной пломбой, вокруг мусор, пыль, резина, металл и старая краска... Все как всегда...»

Но прежде чем вернуться в вагон, она все-таки прикоснулась кончиками пальцев к никелированным ручкам. И только ощутив приятную прохладу, раздвинула двери, вошла внутрь и села. Однако прохлада из пальцев быстро ушла, и девушка почувствовала, как горячими толчками затукала кровь в ладонях и к горлу подкатил комок.

«Одна, я ведь здесь совсем одна. Еще только Пусик, но ведь он такой маленький!»

И стены вагона стали разрастаться, стремясь закрыть широкие окна своей грязно-кремовой обивкой, а раздвижные двери – совсем уже не двери, но чмокающие рты какого-то гигантского червя, и она, Ольга, находится в постоянно сокращающемся желудке пиявки.

Как только приоткрылись двери на станции «Голицыно», Ольга пулей выскочила из вагона.

– Ну и что? Таких случаев полно на транспорте. Обязательно кто-нибудь зазевается и чего-нибудь себе защемит. – Капитан милиции Анатолий Коляда достал из кармана дезодорант для рта. – Вот вчера приходили две местные достопримечательности, слесари-алконавты Константинов и Логинов с автобусного завода. Пьянь пьянью, а туда же – права качали. Мол, у одного сумку защемило дверями, а другой пытался помочь, да и вырвал из телогрейки кусок ваты. Так в голос здесь и орали: «Тр-ребуем компенсации! И не тр-рожьте нас!» – Капитан живо изобразил имевшую место сценку, и Ольга невольно улыбнулась.

– Ох, настырные... А у тебя ерунда какая-то. Хорошо еще, что пацан ногу не сломал...

Два месяца назад Коляда поставил себе новые коронки, но нерадивый дантист что-то сделал не так, и зубы продолжали гнить, распространяя неприятный запах. Анатолия Сергеевича это очень раздражало: все-таки с людьми приходится работать. Но было недосуг искать более квалифицированного врача, и капитан спасался пока импортной ментоловой пшикал кой.

– Да как вы не понимаете? Ведь сандалик исчез! Размяк и стек! Впитался насухо и исчез! – Ольга всплеснула руками и задела стакан с водой, стоявший на столе. Вокруг его дна образовалась неровная темная окантовка из пролитой воды, быстро впитавшейся в сукно.

Анатолий Сергеевич в очередной раз посмотрел на девушку, сидевшую напротив за столом в душной, прокуренной и пропитавшейся запахом пота комнате Голицынского линейного отдела внутренних дел. Ольга немного успокоилась и сидела, опираясь на локти. Русые волосы, немного вытянутое лицо, усыпанное веснушками, прямой нос, выгоревшие брови, родинка слева на шее – ничего особенного, такие девицы с пластиковыми пакетами, на которых изображены какие-нибудь джинсовые страсти, во множестве разъезжают туда-сюда по железной дороге.

Но ее глаза... От небольших темных зрачков расходились размытые серые полоски, очерчивая неровные зеленоватые сектора радужки с изумрудными зернами окантовки. Какой-то завораживающий, гипнотический узор, и Анатолий Сергеевич вдруг вспомнил, как в молодости, вечерами возвращаясь после проводов своей будущей жены, любил останавливаться на пешеходном путепроводе-мостике, взметнувшемся высоко над рельсами, и, вдыхая запах от печек поездов дальнего следования, ждать электричку. Хитросплетения сетки проводов начинали нервно вибрировать, по ним пробегало быстрое цыканье, на некоторое время все замолкало, погрузившись в паузу ожидания – музыку тишины. Вдруг, на самой глубокой немой ноте, издалека доносился резкий саксофонный глас, и опять ненадолго возвращалась тишина. Потом пробегали всполохи и, словно из-за ширмы, выкатывались яркие огни, плывущие над бесконечными иглами освещенных рельсов, все ближе и ближе, до различения поделенной на мелкие квадратики поверхности стекол фар, и – «шш-шырп, туу-тутуух» – проскакивал пучок света, оставалась лишь толстая гусеница вагонов, которая, раскачиваясь и постукивая колесами на стыках, торопливо продавливала членики своего перетянутого тела в проем путепровода.

Глаза девушки, сидящей перед капитаном, очень напоминали те стремительно приближающиеся фары электрички: такая же еле уловимая ячеистая структура, те же зерна-катафоты, россыпи бледно-зеленых пятнышек, и те же линзочки, складывающиеся дробящимся скоростным узором. И, смешиваясь с узором радужки, постепенно исчезало недовольство капитана тем, что он на службе, а сегодня по телевизору футбол, что приходится сидеть здесь, а не одному дома без тещи и жены, которые уехали окучивать картошку, да и дочь Лариска уже ускакала с женихом на танцы, и это, может быть, единственный вечер на неделе, когда можно расслабиться и насладиться покоем, украсив его парой бутылочек холодного пивка...

– Давай-ка успокойся и рассказывай все по порядку.

– Да, в общем-то, я уже почти все рассказала...

Милиционер снял фуражку и положил ее на стол. Из корзинки, стоявшей на стуле рядом с Ольгой, высунулся котенок, вопросительно посмотрел на незнакомый предмет и, не обнаружив опасности, принялся умываться. Анатолий Сергеевич отметил, что уже не испытывает недовольства очередным происшествием, а, наоборот, хочет как можно дольше сидеть и разговаривать с Ольгой в этой казенной комнате, где днем обычно толпятся потные безбилетные дачники, попрошайки с картинно неумытыми детьми на руках, цветасто-пыльные цыганки с босыми ногами и прочий люд, по желанию или по обстоятельствам связавший определенную часть своей жизни с железной дорогой. Он заглянул в лежащий на столе протокол.

– Ну, и какие теперь у тебя планы?

– Вообще-то, я к бабушке в деревню ехала, в Тимохово. Навестить хотела. А теперь боюсь...

– Чего же ты боишься, глупенькая?

– Ее, электрички. Или чего-то рядом с ней... – Ольга провела ладонью по лбу. – Ну, не знаю я... Я всегда железную дорогу любила, а теперь... Тот сандалик исчезающий все время перед глазами, голубенький такой... Жутковато...

Капитан Коляда представил, что и его Лариска может вот так же сказать «жутковато», вот так же сидеть на казенном стуле перед незнакомым и обремененным своими заботами служащим, вот так же далеко от дома захлебываться в море своих эмоций, ища поддержки. Он посмотрел на часы.

– Хорошо, Александрова Ольга, поедем-ка мы вместе. И тебе, и мне будет спокойней. Тимохово ведь где-то между Звенигородом и Скоротово находится?

– Да. Но ехать лучше до Звенигорода, оттуда автобус ходит.

...Капельки на двойном хвостике существа иссякли, и оно прервало работу. Темные кожистые веки медленно опустились, открыв рубиновые глаза без белков. Золотистая шерстка на темечке встопорщилась, из нее параболическими антеннами поднялись два гладких розовых ушка. Существо замерло в ожидании.

Где-то невдалеке раздалось мерное жужжание – то толстый шмель деловито искал сладкий клеверный нектар. Кузовок его был уже почти полон, и скоро надо было возвращаться в гнездо, но электрическая сила древнего животного изменила траекторию полета шмеля, и он, не прерывая жужжания, спланировал и сел перед вытянутой мордочкой рубиновоглазого существа. Двенадцать гибких пальчиков плотно охватили мохнатое, терпеливо замершее тельце насекомого и аккуратно счистили с него порошок цветочной пыльцы. Длинный остренький язычок слизал ее без остатка, и на рогатинке хвоста опять появилась россыпь капелек. Шмель вздрогнул крылышками, сбрасывая с себя непонятное оцепенение, и взлетел, а Медовый Ткач опять принялся плести многоугольную паутину, прикрепляя поперечные нити к рельсам, а продольные – к шпалам...

В тамбуре второго от конца вагона Коляда и Ольга столкнулись с маленьким белобрысым мужичком. В левой руке тот держал авоську, наполненную помидорами.

– О! Господин начальничек, я вас приветствую!

– Какой я тебе господин? – Анатолий Сергеевич поправил фуражку и принюхался. – Смотрю, Константинов, ты опять наклюкался?

– Э-э-э, не то говорите! Теперь у нас все в господах ходят, новое равноправие. Эмман-сюпас-ция. И власть – господа, и мы, работяги, тоже господа. – Константинов переложил авоську в другую руку и откашлялся. – А что до вашего провокационного вопроса про «наклюкался», так я вам категорически заявляю, что нет! Пока только чисто символически. Меня вот жена снова за овощами в Голицыне посылала. Ведь тогда в сумке помидоры были, а жена не верит, что электричка их погубила. Вжж-ииик! И одна томат-паста с зернышками осталась! Жена говорит: «Пропил, падла, опять все, а остаток для конспирации сам и раздавил!» Ну, и пришлось с расстройства маненько пригубить... Хоть бы вы ей объяснили, Клавке моей, что не виноват я, что, мол, наоборот, понес непопр-пррави-мый материальный ущерб.

– Пить надо меньше, и никакого ущерба бы не было. – По тону чувствовалось, что капитану уже порядком надоел говорливый автослесарь. – Дружок-то твой где?

– Лоо-гии-ноов-то? – Константинов произнес фамилию закадычного друга-собутыльника, растягивая гласные. – Куда ж я без него, голубя моего сизокрылого, денусь? Он, отец родной, меня в Захарово поджидает. Щас пойдем на пушкинские места расслабиться и подзарядиться маненько. Вы не думайте про нас, мол, занюханные забулдыги какие. Мы с Логиновым люди культурные, поэтические, можно сказать. Как по сто пятьдесят примем у Захаровского пруда, так друг другу не что-нибудь там, а стихи читаем. В прошлый раз он мне про Лукоморье, а я ему про красный паспорт из штанины. Маяковского то есть. Вот так и развиваем свой культурный уровень. А вы все «пить меньше, пить меньше», мы ведь пьем не просто так, а для протирки своего оптического аппарата, этого, как его, крруг-озора, очищаем свой исторический взгляд на п-ппоезию.

– Ну ладно, ладно. Запел соловьем. Горбатых – могила исправит. – Анатолий Сергеевич уже улыбался. – Ты хоть помидоры свои на этот раз не загуби. И веди себя поприличней. В тамбуре не кури. Видишь табличку?

– А кто курит, господин начальник? Кто курит-то? Вон на стекле тоже написано «не писоться», а кто писается, а?

Капитан посмотрел на стекло. В традиционной надписи «не прислоняться» было стерто несколько букв.

– Ладно, не куролесь. Ты лучше пока здесь побудь, а то вот девушка боится одна ехать. Мне же надо пройти до первого вагона и обратно.

– Будь спок, начальник! За Константиновым, как за камнем или этим, как его, за мррам-мур-ром.

– Анатолий Сергеевич! Может быть, и я с вами? – неуверенно попросила Ольга.

– И охота тебе по грязным тамбурам таскаться! – Коляда приоткрыл дверь в вагон. – Садись вон у окна и отгадывай свой кроссворд. Константинов мужик ничего, мухи не обидит. Болтлив только, но он в тамбуре постоит, мешать не будет. А я быстро, только туда и обратно.

Уже горели плафоны освещения. Ольга покорно прошла в середину вагона, поставила корзинку с котенком под сиденье, села и развернула газету с кроссвордом.

...За станцией «Голицыне» один из путей ответвлялся на Звенигород и сворачивал вправо. Рельсы здесь были уложены по большой дуге, и электричка шла плавно и тихо. Слева размещались пруды, где в хорошую погоду купались ребятишки, а справа красовалось здание пограничного училища. От путей к зданию простиралась большая пустошь, заросшая где полынью и крапивой, а где пыльными кустами бузины. На этой пустоши и обосновался Медовый Ткач, проделав долгий путь от Жаворонков, где опустилось оплодотворенное молнией яйцо.

Его паутина была уже закончена. Многочисленные еле заметные нити тянулись в основном на восток, к Москве, обвязывая редким чувствительным коконом рельсы и шпалы. Все было готово, и, сжимая передними лапками две особенно толстые паутинки, Медовый Ткач внимал их колебаниям.

Что-то дрогнуло в сложной конструкции висячих перекладин и перемычек, существо напряглось и подобрало под себя хвост. Но добыча пока еще была далеко – всего лишь где-то до Голицыно электричка порвала несколько ниточек. Смеркалось, и пока еще не густые полосы тумана настаивались в низинках и ложбинках на всем протяжении голицынской пустоши...

Приближалась платформа «Захарово», бывшая «Школьная», куда Ольга пару раз приезжала с классом на экскурсию в места, где жил великий поэт. Кажется, здесь и должен выйти ее временный горе-телохранитель Константинов. Где же он? Ольга посмотрела сквозь стекло в тамбур. Так и есть – курит. Словно почувствовав недовольство девушки, Константинов обернулся и сделал рукой с зажатой между пальцами беломориной успокаивающий жест: не шуми, мол, все в порядке.

В этот момент воздух в вагоне стал вязким, словно большое мокрое стеганое одеяло накрыло Ольгу с головой. Стало трудно дышать и пришлось даже делать глотательные движения, чтобы протолкнуть в себя куски воздуха-ваты. Потом одеяло перекрутилось в толстый жгут и разорвалось, мгновенно разбежавшись звуком лопнувшей струны под сиденьями. Часто-часто затренькало сердце. Розовый огонек папиросы Константинова засветился неестественно ярко, ярче, еще ярче, и раздалось «тсс-шшш». Шипел котенок, выгнувшийся дугой в корзинке. Марля сползла на пол, и на миг Ольге показалось, что на груди у Пуськи вместо белой манишки засверкала красная полоса. Из тамбура раздался истошный визг. Автослесарь Константинов, держась одной рукой за нос, а из другой не выпуская драгоценной авоськи с помидорами, подпрыгивал и приседал. Ольга догадалась, что он прижег себе нос папиросой, и как будто почувствовала слабый запах паленой кожи. Через некоторое время Константинов перестал приседать и прыгать и лишь стоял, прислонившись к стенке тамбура, и, ничуть не смущаясь близким присутствием девушки, поливал вселенную отборной русской руганью.

Электричка под аккомпанемент его матерка остановилась на платформе «Захарово», и бедолага вывалился из вагона прямо в объятия своего дружка. Логинов, приняв почти на грудь раненого товарища, решил, что того кто-то обидел, и в порыве праведной мести рванулся было к еще открытому дверному проему, но Константинов удержал его за рукав и церемонно вручил авоську. Затем вытащил из нее большой переспелый помидор, от которого отгрыз и выплюнул приличный кусок, после чего с размаху приляпал мокрый овощ к своему носу. И снова завизжал. Наверное, помидор лишь усилил боль. Тогда Логинов достал из кармана нераспечатанную бутылку водки и поднес ее вплотную к лицу друга. Константинов перестал орать и, прислонив покрасневший, в помидорных потеках нос к холодной поллитровке, быстро-быстро замахал руками, словно мучимая жаждой бабочка у живительного источника. Но бутылка вдруг выскользнула из рук Логинова и, ударившись об асфальт, брызнула влагой и осколками во все стороны!

Что было дальше, девушка не увидела, потому что электричка дернулась и, медленно разгоняясь, отъехала от платформы.

Происшествие очень позабавило девушку, и она даже перестала нервничать из-за отсутствия милиционера. Беспокойный червячок страха временно затаился где-то глубоко внутри. Мерно застукали колеса на стыках, в такт им нормализовалось сердцебиение, и, чтобы окончательно успокоиться, Ольга вернулась к отгадыванию слов.

...Это должна была быть большая добыча. Полная меда. Напряглись чувствительные нити паутины, существо опять выставило из шерстки кончики ушей и услышало запах меда, большого меда, своего меда. Из-за поворота появился передний вагон электрички, в вечернем тумане разошелся световой конус, бликами бежавший по рельсам далеко впереди поезда. Медовый Ткач распушил шерстку на загривке. Паутинка за паутинкой, продольный стежок, поперечная гибкая перекладинка – электричка рвала ячеистую ткань, а пальчики древнего существа впитывали каждое колебание, каждый толчок. От этих рывков и дерганий в его лапки теплой волной вливалась сила – таково было свойство сплетенной им конструкции. Топорщащиеся шерстинки нателе Медового Ткача приобрели восковую прозрачность, хвост свился под животом в тугое кольцо, и, не выпуская из лапок концы нитей, он медленно приподнялся над землей, ненадолго завис над пожухлыми травинками и, потихоньку разгоняясь, полетел к составу...

Рука не плясала в такт движению, писать на этом участке пути было удобно, и Оля увлеклась отгадыванием кроссворда: «Большое сухопутное млекопитающее из четырех букв. Хмм... Если воинское звание, как у Анатолия Сергеевича – «капитан», то животное должно оканчиваться на «н». Кто же это может быть?»

– Слон! А, Слон! Смотри, какая краля в нашем вагоне присутствует!

Обернувшись, Ольга увидела, как в вагон один за другим вошли четыре парня. Они были примерно одного с ней возраста.

– Слышь, братаны, может, не поедем в общагу к медичкам, а здесь заякорим? А, Юрец?

– Прекрати, Пон. Вечно ты всех с панталыку сбиваешь. – Отстранив товарища, тот, которого назвали Юрцом, прошел вперед и подсел к девушке, а остальные расселись в соседнем отсеке.

Оля вспомнила, что раньше уже видела этого высокого красивого парня. Где-то в Одинцово: то ли на дискотеке в ДК, то ли во время какой-то драки, а может, где-нибудь в магазине. И парня по кличке «Слон» она тоже узнала: в прошлом году он участвовал в соревнованиях по борьбе на кубок области.

– Вы, девушка, не обращайте на этих лохов внимания. – Манера речи парня сразу не понравилась девушке. – Эй, Зяма, доставай фишульки, – велел он, даже не повернувшись.

Сидевший с краю костлявый парень незамедлительно достал колоду карт и, ловко ее перетасовав, стал раздавать на четверых.

– О, Киса Воробьянинов! – сказал Юрец, увидев высунувшуюся из корзинки мордочку котенка. – Какая прелестная тварь!

Девушка наклонилась и стала поправлять марлю на корзинке, и тут Юрец с легким прикусом поцеловал ее в родинку на шее.

– Что вы делаете? – Оля резко распрямилась, и на ее бледных щеках выступили красные пятна.

– Вы так разволновались, что мне это очень даже приятно, – растягивая слова, сказал Юрец и положил руку ей на коленку.

Обмылок ледышки медленно завертелся внутри, будя задремавшего было тревожного червячка, и, прислушиваясь к его вращательным движениям, Оля зажмурилась, а гладкая рука парня начала двигаться вверх, навстречу кусочку внезапно появившегося льда.

«Что со мной? Почему меня вдруг парализовало? К моему бедру еще не прикасалась чужая рука... И этот холодный кусок внутри... Вот-вот он сольется с его рукой, но нельзя, нельзя им этого позволить!»

Девушка размахнулась и ударила. Ударила в пустоту и открыла глаза. Юрца рядом не было. Он уже сидел рядом с дружками и, не глядя в ее сторону, рассматривал доставшиеся карты.

...Медовый Ткач, пролетев над всем составом, опустился на крышу второго от конца вагона, словно притянутый магнитным полем. Сев, он отпустил остатки порванной паутины: тонкая нить сложилась одним концом в спираль прямо перед ним, вторым же свободно повисла на уровне окон вагона. Медовый Ткач ждал. И чуткие кончики пальцев, и тонкие перепонки ушек, и светло-коричневые чешуйки на хвосте – все-все подсказывало ему: «Близко!»

Парни резались в карты. Желтоватый свет заполнял вагонное пространство, а Ольга смотрела на заоконную чернильную пустоту и представляла, как войдет в вагон капитан милиции, как она нарочно поздоровается с ним по имени-отчеству и какое при этом лицо станет у Юрца. Ведь они все трусы! Трусы!

Между тем Анатолий Сергеевич, дойдя до середины состава, в очередном тамбуре наткнулся на заклинившую дверь. В ожидании следующей остановки он достал свою ментоловую пшикалку и освежил рот.

– Зяма-то наш опять проиграл, – услышала девушка голос одного из парней, – давай, чувачок, действуй! Но, прошу тебя, Зямок, с вдохновеньем!

«Взз-тляямп, взз-тляямп», – какие-то незнакомые звуки заполнили вагон. Оля повернула голову и увидела, что тощий Зяма, подпрыгивая как кузнечик, перемещался от сиденья к сиденью и ловко чиркал по ним небольшим ножичком. Кожзаменитель на сиденьях расползался, словно кожура взрезанных помидоров.

– Зачем ты портишь? – закричала девушка и тут же увидела прямо перед собой хищно-птичье, перекошенное лицо.

Сталь лезвия сверкнула между их лицами и исчезла. И проволочки усов, неровный белый бантик на черном фоне, острые ушки, испуганные желтые пуговки глаз, – вместо ножичка в руке Зямы кулечком болтался Пуська.