Текст книги "Искатель, 2011 №3"

Автор книги: Константин Кривчиков

Соавторы: Владимир Соколов,Журнал «Искатель»,Е. Ковалов,Андрей Ивахненко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 14 страниц)

– Не трогай! Отпусти котенка! – Оле показалось, что эти слова выкрикнула не она, а кто-то гигантский и невидимый воспользовался ее ртом, как метательным орудием, и швырнул их в лицо парню.

– Отпустить? Да с удовольствием! – Зяма ухмыльнулся, обнажив желтые прокуренные зубы, выставил руку с котенком в окно и разжал пальцы.

– Ну, ты прямо как Шварценеггер отпускаешь! – заурчал толстый Пон.

...Медовый Ткач дождался своей первой добычи. Это был хороший мед, очень свежий и мягкий. Медовый Ткач вошел в него легко и беззаботно, и даже позволил себе немного порезвиться, поплавать и понырять, прежде чем впитать его в себя. Медовый Ткач сжал и разжал пальчики, свернул и развернул хвостик, приоткрыл глаза и, аккуратно переставляя лапки, начал движение по крыше...

– Гад! Гадыыы! – Оля отпихнула Зяму и бросилась по проходу в конец вагона. Там, на стене, в обрамлении желтого ящичка с прорезями, была большая черная кнопка. Но на пол пути кто-то схватил ее за воротник и рванул назад с такой силой, что зубы с клацаньем ударились друг о друга. Девушка попробовала развернуться, но чьи-то цепкие пальцы обхватили шею, и – вперед, вперед, вперед наклонялась голова. Оля упала, предварительно получив хлесткий удар коленом ниже спины. Трое парней схватили Ольгу за руки и волоком вытащили в тамбур. Юрец шел сзади. Там они прислонили девушку к стенке, и Зяма, больно защемив грудь, дохнул ей в лицо чем-то кислым.

– Еще раз откроешь рот, выбью зубы, – прошипел он.

Оля дернулась, но Слон и Пон крепко держали ее за руки.

– Джентльмены, отпустите даму, – сказал Юрец. – Не собираетесь же вы, в самом деле, совершать прямо здесь акт разнузданного насилия. У вас на это времени, между прочим, совсем нет. Вон Хлюпино на подходе. Отпустите-ка ее.

Оля почувствовала, что хватка парней ослабла.

– Но в то же время девушка вела себя крайне нехорошо. Ей, видите ли, не понравилось, что мы плохо обращаемся с электричеч-кой. Портим государственное имущество. Ей, конечно же, не нравится, что и надписи на стеклышках изменены: «не прислоняться» кто-то исправил на «не писоться». – Юрец почесал подбородок.

– Я думаю, краля, чтобы разойтись мирно, так сказать, завершить партейку как бы вничью, надо одним мирром помазаться. То есть чтобы и ты, красотка, порядочек нарушила. Придется тебе пописать, в нарушение всех местных правил. – И Юрец ткнул пальцем в исковерканную надпись.

– Нет!

– Ты не поняла, или нам показалось, или вправду сказала «нет»?

– Отпустите меня!

– Ну, конечно, отпустим! Одну прелестную тварь уже отпустили.

Зяма как-то странно дернул локтем, и Ольга почувствовала обжигающую боль в низу живота.

– Ну, так как? Ждем-с!

И вновь толчок боли.

– Постой-ка, Зяма, не увлекайся! Девочка молчит, а молчание, как известно, знак согласия.

Боль переместилась на внутреннюю поверхность левого бедра и стала образовывать теплое пятно, а пятно выпустило длинное щупальце, побежавшее вниз. И зажурчало...

– Ты смотри, пись-пись сделала! – В голосе Юрца послышались удивленно-радостные интонации.

Слон, Зяма и Пон захлопали в ладоши.

– А ведь девушку предупреждали: «не писоться»! Ай-ай-ай, как нехорошо получается! Стыдно!

– Бессовестная, – сказал Слон. – Нарушила и даже глазом не моргнула.

– На ее месте я бы просто со стыда сгорел, – вставил Пон.

– И я хочу вас спросить, братаны, а место ли бессовестным в наших прекрасных электричках?

– Не-а, не место, – почти хором ответили братаны.

– Я тоже так считаю. Ну-ка, взяли за ручки и в стоечку ее. – Парни схватили девушку, наклонили лицом к двери, и, когда у платформы «Хлюпино» двери открылись, Юрец с размаха наподдал Оле ногой. Девушка выпала на платформу, ободрав колени и локти.

...Вторая добыча оказалась намного крупнее. Очень сладкий и душистый мед, хотя немного тяжеловат. Но сил после первой порции прибавилось, и Медовый Ткач смог затащить мед на крышу. Это была настоящая удача – целых две добычи за короткое время. И охотничье чутье подсказывало, что это еще не все. Но пока надо было управиться со второй добычей, и существо принялось плести вокруг нее узор из полупрозрачных нитей...

Развалившись на свежепорезанных сиденьях, Юрец и Пон курили импортные ароматизированные сигареты.

– Зря мы, Юрец, девчонку отпустили. Могли бы неплохо с ней покувыркаться. – Пон засунул руку под мышку, почесал, а потом понюхал пальцы.

– Утихни, Пон. – Юрец картинно затянулся и выпустил колечко дыма. – Сейчас в общаге без проблем накувыркаешься. А с этой кралей на криминал можно было нарваться. Видал, как она к ментовской кнопке рванула?

– Это она к стоп-крану рванула, чтобы электричку остановить и кота своего найти. Дура сердобольная.

– Вот пускай и ищет его трупик. Только сначала надо бельишко застирать. – Юрец улыбнулся.

– А если она взаправду сейчас ментам звонит?

– Откуда? Даже если и найдет работающий автомат, то что она им скажет? Что в тамбуре наделала? А? Подумай своей дурьей башкой!

– Все равно зря отпустили. – Пон прищемил пальцами прыщ на щеке.

Увидев набрякшую желто-зеленую каплю гноя, Юрец отвернулся к проходу между сиденьями и сплюнул.

– Где там наши лохи запропастились?

В это время худосочный Зяма и флегматик Слон, оставшиеся в тамбуре, придумали новую забаву: им удалось разжать двери, вставив между ними пустую пивную бутылку, и Зяма, высунув руку в образовавшуюся щель, скоблил снаружи все тем же ножичком некоторые буквы в еще никем не тронутой надписи «не прислоняться». Слон страховал Зяму, держа за руку, хотя вероятность, что тот вывалится была небольшой.

– Ты, Слоник, пока не подсматривай, потом увидишь, что получится. Это тебе сюрпризик такой будет, – сказал Зяма приятелю, и тот покорно отвернулся.

Через минуту-другую «шедевр» был готов, и Зяма выбил ногой бутылку, после чего двери резко захлопнулись.

– «Не слон я», – прочитал Слон.

– Ах-ха-ха-ха! – заржал Зяма, тыкая пальцем в товарища. – Слоник говорит, что он не слон, а сам штиблеты сорок пятого размера носит! Вот умора! Какой же ты, Костя, не слон? Самый настоящий слонище!

– Не слон я, – зло повторил Костя и засунул руки в карманы. Он очень не любил свое прозвище и стеснялся размера своей обуви. Но приходилось терпеть, поскольку кроме Зямы, Пона и Юрца друзей у него не было, а в их компании повелось называть друг друга по кличкам.

– Заткнись, Зяма. – Костя представил, как будут смеяться, прочитав надпись, Пон и Юрец, и ему стало тоскливо.

– Сейчас ты сотрешь это, понял?

– А если не сотру? – Зяма ухмыльнулся и ловко перекинул ножичек из левой руки в правую.

– Сотрешь, – твердо сказал Костя.

Уж перочинным-то ножиком его испугать было трудно. Он собрался и приготовился применить один из своих коронных приемов, но в этот момент лицо Зямы изменилось. Выпучив глаза, тот открывал и закрывал рот, силясь сказать что-то. Сначала Костя, зная натуру своего дружка, подумал, что это очередная уловка. Однако Зяма, прижавшийся спиной к дверям, был явно чем-то напуган. На всякий случай Костя отступил на шаг, и только потом обернулся. За грязным стеклом, освещенное призрачным светом, в перевернутом положении колебалось лицо той самой девчонки, которую они некоторое время назад выпихнули из тамбура. Перекрученные плети волос свисали вниз, и на них, цепко ухватившись лапами, висел черный котенок с белыми усами и белым же неровным бантиком на груди. Котенок шипел. Его нестерпимое шипение быстро заполнило маленькое пространство тамбура, впиталось в металлические стены, заползло под панели потолка и пола и вмиг подчинило себе все механизмы, среди которых первым откликнулся компрессор: двери, к которым прислонился Зяма, открылись. Зяма качнулся чуть-чуть вперед, а потом стал медленно заваливаться назад в распахнутую ночь. Костя рванулся, чтобы удержать приятеля, но рука напоролась на лезвие ножа, – почувствовав укол, он отдернул ее; время, до того текшее неспешно, вдруг пустилось вскачь, и... спустя мгновение помогать уже было некому.

Костя стоял, упершись руками в закрытые двери, где на стеклах светились красноватым светом надписи «не писоться» и «не слон я». Тонкая струйка крови текла из ладони.

...Ни страха, ни удивления не почувствовала Ольга, когда что-то подхватило ее с асфальта платформы и подняло на крышу электрички. С того момента, когда она неожиданно для себя подчинилась наглым требованиям парней и справила в тамбуре малую нужду, все происходящее вокруг стало неважным. Это была какая-то очень плохая копия видеофильма, в которой из-за низкого качества некоторые эпизоды исчезают, другие становятся совершенно нереальными, и связующая логическая нить рвется. И подъем вверх происходил не с ней, а с героиней этого видеофильма.

Оля зажмурилась с надеждой, что сейчас очнется и окажется дома на диване перед мерцающим экраном телевизора. Но, приоткрыв веки, она увидела перед собой не знакомую домашнюю обстановку, а белесое в отраженном вагонном свете переплетение каких-то нитей, сквозь которое на нее в упор смотрели красносмородиновые глаза. Потом она увидела мохнатые лапки с кожаными пальчиками, из которых тянулись паутинки, все гуще ее опутывающие.

Оля поняла, что только благодаря этим многочисленным ниточкам она удерживается на крыше вагона. Мимо проносились гнущиеся под ветром ветки деревьев, наверху зловеще раскачивались и щелкали серые, дышащие электричеством провода, а рядом лежал полупрозрачный кокон, внутри которого Оля сумела разглядеть неподвижное тельце котенка.

Медовый Ткач наконец-то закончил плести узор вокруг большой добычи. Теперь можно было и насладиться медом. Проведя пальчиками по высунувшимся ушкам, он раздвинул паутину в центре узора и просунул в образовавшееся отверстие юркий язычок.

В кино или во сне можно быть кем угодно. Можно бегать по воде и парить над землей, можно сражаться с фантастическими чудищами и побеждать своих самых давних врагов. Во сне чувство страха притупляется, ведь самое страшное остается там, в реальной жизни. А здесь какое-то непонятно-смешное существо как бы угрожает. Когда глаза существа приблизились вплотную к дыре в коконе и перед лицом Ольги зазмеился язычок, она, недолго думая, ловко прищемила его кончик большим и указательным пальцами и резко крутанула.

Неожиданный импульс боли пронзил Медового Ткача, и он отпрянул, испытав почти то же чувство, которое служило медом всем представителям его племени. Медом для Ткачей был страх. Они никогда не питались плотью пойманной добычи. За грудиной, перед упорным трехкамерным сердцем у каждого из представителей этого древнего вида располагался плоский железистый орган. И когда добыча трепетала и дрожала от беспомощности, орган набухал и увеличивался, чутко улавливая страх, излучаемый жертвой в процессе агонии и перед смертью. Под действием плененной эмоции в загрудинной железе начинали вырабатываться питательные вещества, поддерживающие жизнь в телах Ткачей.

Но Медовый Ткач с голицынской пустоши совершил роковую ошибку: он попытался справиться старым способом с новым для него объектом. Теперь Ткач был на грани испуга. Древний инстинкт подсказал ему, что ни в коем случае нельзя поддаваться этому чувству, потому что самому можно стать жертвой.

Он поднял свой полуметровый хвост, еще выше высунул ушки, из последних сил исторг из гортани отпугивающий крик и хлестанул странную добычу, стремясь смести источник ошибки со своей территории. Но новый импульс боли, доселе не знакомый ни ему, ни его предкам, пронзил Медового Ткача. И волны липкого страха захлестнули древнее существо. Уже свисая с крыши мчащейся электрички на тонких и прочных нитях, Ткач почувствовал, как железа у него за грудиной съеживается и начинает необычно часто пульсировать...

– Что-то ты, Слон, бледный какой-то. – Юрец протянул подсевшему Косте пачку сигарет. – И ладонь, смотрю, раскровил. Опять, что ли, с Зямой поцапался?

Костя взял трясущимися руками сигарету и прикурил от зажигалки Пона.

– Где он там застрял? – Юрец пнул Костю в бок. – Успели бы до Звенигорода пару партеек сыгрануть.

Костя снова ничего не ответил, лишь неопределенно махнул рукой куда-то в сторону и, не мигая, уставился в пол прямо перед собой.

– Пон-то наш весь испереживался, что кралю рано отпустили. Я ему толкую, что в общаге нас лучшие во всем Поречье телки дожидаются, а он на бледную дохлятину позарился. – Юрец манерно скривился.

– А чего ж ты сам эту «дохлятину» в шейку поцеловал? – съехидничал Пон.

– Дурко ты. Не поцеловал, а укусил я ее. Кстати, кожа у нее горькая. Так что кувыркаться с ней я лично тебе не рекомендовал бы. Не отплевался бы потом.

– Я ж не сосаться с этой горькой собирался. – Пон швырнул окурок и раздавил его кроссовкой. Потом встал и выставил голову в открытое окно.

Поезд, замедляя ход, приближался к платформе «Скоротово». Когда открылись двери, Пон краем глаза заметил, что через несколько вагонов впереди по ходу поезда кто-то вышел наружу, быстрым шагом прошел до следующих дверей и обратно впрыгнул в поезд. Еще на безлюдную платформу выскочил мужик с велосипедом, а за ним – влюбленная парочка. Мужик сел в седло, и велосипед сразу же заметался по асфальту – ужасющая восьмерка на заднем колесе препятствовала нормальному движению. Но кое-как мужику удалось выровнять машину, он прямо-таки «продындыкал» вниз по короткой лестнице и исчез среди кустов. Парень с девушкой остались на платформе и слились в затяжном поцелуе.

Глядя на них, Пон хмыкнул. Ему захотелось крикнуть в ночной воздух что-нибудь обидное. Но на ум ничего не приходило, и тогда он решил поточнее плюнуть в эту парочку. Электричка начала разгоняться. Пон высунулся подальше и собрал во рту дельную порцию слюны, но в последний момент по его толстым щекам чиркнуло что-то бархатистое.

...Странный видеофильм продолжался. Красно-смородиновые глаза то приближались к Олиному лицу, то отдалялись; в широкой дыре белесого кокона, прямо перед ней, все еще судорожно плясал хлыстик язычка, мерно цвиркали провода над головой.

Во сне можно превращаться во что угодно и не беспокоиться о последствиях, а просто наслаждаться этими превращениями. И Оля увидела, как бежит сквозь густые цветастые заросли. Пересекающиеся ветки раскрашены всеми цветами радуги. Вокруг какой-то карнавал меняющихся цветных штрихов и полосок. Голубая листва чуть шевелится на фоне красных тонких стволиков, зеленые сгустки рассыпаются желтыми звездами трилистников, синие точки сливаются в бегущие спирали, раскрываются фиолетовые бутоны и открывают оранжевые высохшие плети разлапистых кустов. Спереди все мелькает в бешеном темпе цветного письма, а сзади ее настигают неумолимые убыстряющиеся удары. С каждым ударом она чувствует приступ мгновенной чесотки. Чаще и чаще. И вот уже чешется вся спина от лопаток до крестца. Зуд плотным пледом присосался к ней. Оля на ходу поводит плечами – что-то мешает между лопатками. И кадр меняется: она видит себя со стороны.

Большая полукруглая пустошь, на которой кто-то замешал все вообразимые краски. Это буйство разноцветья образует огромный, медленно вращающийся водоворот, окруженный двойной рамкой серебристой ленты. Оля словно вращает окуляр подзорной трубы, и перспектива меняется, предметы приближаются. Теперь уже можно рассмотреть отдельные ветки на многочисленных зарослях кустов в центре конуса цветовой воронки. Сквозь них продирается девушка. В ушах у нее болтаются золотистые серьги, похожие на рыболовные блесны, а на ногах симпатичненькие ярко-синие сандалики. Оля осознает, что эта девушка она сама и есть. Так интересно следить за собой со стороны! Фигурка все ближе и ближе, и уже можно разглядеть, что на спине у девушки шерсть.

«Так вот что мешает мне, вот почему зуд и чешется...» И Оля еще раз поводит плечами. Длинные волосы, прорывают одежду и торчат в разные стороны, под ними появляется густой золотистый подшерсток, – все это она и видит откуда-то сверху, и одновременно ощущает всем своим телом. Она физически чувствует жутко приятный процесс роста родных желтых остей шерсти. Одежды на теле остается меньше и меньше, почти все покрыл мех, и на животе мех складывается узором в виде неровного бантика, в точности как у Пуськи на грудке, и все очень-очень хорошо и славно, так бы вечно... но вдруг, совершенно неожиданно, появляется та самая ледышка, которую ей пытался преподнести гадкий Юрец, и, неприятно пихаясь, нагло лезет в нее. Острым бритвенным лезвием прорывается боль, и Оля, зажмурив глаза, кричит...

Но с задержкой, через паузу, изо рта ее вырывается лишь пронзительное верещание, переходящее в кошачье шипение. Когда крик глуховатым эхом замирает вдали, глазам Ольги открывается глубокая пропасть, на дне которой блестит зеркало водоема. Она стоит на обрыве, теплый ветер приятно перебирает шерстку, ей комфортно и свободно. Теперь, с этим потрясающим мехом, Оля очень красивая, ее феерической красоте подвластно все вокруг. Ей так к лицу эти золотистые серьги в ушах и мягкие синие сандалики. «Хоп, хоп, хоп» – и даже перспектива, подчиняясь Олиной воле, изменяется, водная поверхность приближается почти вплотную к ее глазам. «Ха-ха-ха!» – как смешно! Оказывается, это совсем не озеро и даже не пруд, а потное лицо Зямы, того самого Зямы, который выкинул Пуську в окно, и лицо раздувается и покрывается прыщами, уплощается нос, наливаются валики губ, и вот уже перед Ольгой колыхается в цветных бликах физиономия другого парня из той же компании, кажется, они называли его Поном...

– Э-э-э! Пон, ты далеко ли? – закричал Юрец, увидев, как ноги его дружка медленно отрываются от пола, а рыхлое тело уползает в окно. – Держи его, Слон! Вывалится!

Костино оцепенение мигом исчезло, он вскочил, обхватил торчащие ноги ниже колен и сразу понял, что удержать Пона невозможно. Неведомая сила прямо-таки высасывала его из мчавшейся электрички. Сопротивляться ей было бесполезно: и вес, и накачанные мышцы, и приобретенная тренировками ловкость Кости – сейчас все это не значило ровным счетом ни-че-го.

Пона все больше вытаскивало из вагона. Костя, уже повиснув в воздухе, понял, что если сейчас же не отпустит приятеля, то и сам вылетит наружу. Ища поддержки, он обернулся назад, к Юрцу, но тот сидел закинув ногу на ногу, словно зритель в кино. Костя разжал руки. С треском лопнуло стекло, осколки посыпались внутрь вагона, тело Пона зависло снаружи и некоторое время плавно летело рядом с электричкой. Потом оно конвульсивно задергалось и взмыло куда-то вверх. В едином порыве Костя и Юрец бросились к окну и посмотрели наверх: там, на фоне звезд; на краю вагона копошилась темная масса, из которой торчали дрожащие ноги в модных кроссовках. Вдруг копошение прекратилось, ноги перестали дрожать, и между ними начал медленно выдвигаться продолговатый предмет, смахивающий на человеческую голову с каким-то диковинным наростом. На этом наросте загорелась бордовая зигзагообразная полоса. Юрец и Костя инстинктивно отпрянули.

– Слон, ты видел? Что это было? – шепотом спросил Юрец.

– Ничего не знаю, знаю ничего, Зяму знаю, Зяма тоже выпал, тоже выпал Зяма, выпал тоже... – забормотал Костя.

Чем ближе поезд подъезжал к Звенигороду, тем тревожнее становилось капитану Коляде. Он так и не смог выйти в «Хлюпино», потому что заклиненными оказались еще и входные двери, а пока он пересекал пустой вагон в надежде успеть в другой тамбур, поезд тронулся. Безусловно, можно было вернуться обратно, но Анатолий Сергеевич не любил бросать что-либо на полпути. Он стоял и ждал следующей остановки.

На платформе «Скоротово» ему удалось наконец-то выбраться из надоевшего вагона и продолжить затянувшуюся инспекцию. Мелькали редкие лица усталых пассажиров. Чем ближе к головному вагону, тем их становилось больше, капитан же беспрестанно думал о том, что Ольга осталась одна слишком надолго.

Ну вот наконец-то и Звенигород. Милиционер покинул электричку вместе со спешащими к автобусам пассажирами и пошел в конец состава, выглядывая, не показалась ли на платформе Александрова Оля. Навстречу ему попались два бледных парня, явно не местные. Было заметно, что они чем-то взволнованы: один, скорее всего спортсмен, не переставая, бубнил себе под нос, второй шел, задрав голову, и выглядывал что-то на крыше поезда.

Сначала Коляда хотел было проверить у них документы, но потом прикинул, что парни вроде бы трезвые, и поспешил дальше.

Из электрички Оля так и не вышла, и там, где оставил девушку капитан, никого не было. Лишь в середине вагона на порезанных сиденьях сверкали осколки стекла, а в проходе валялась опрокинутая корзинка и ветер из разбитого окна теребил на полу кусок марли.

«Эх, все-таки надо было остановить тех двоих», – подумал капитан Коляда, схватил корзину, развернулся и побежал туда, где бывшие невольники железной дороги уже вскакивали в чадящие бензиновыми парами машины, и некоторым счастливцам среди них даже удалось занять сидячие места в ярко освещенных и пыльных внутренностях автобусов.

...Ольга чувствовала себя прекрасно. Появилась легкость, ничто не тяготило, потрясающая красота ласковыми волнами растеклась по поверхности тела и через многочисленные корешки мягоньких волосиков впиталась и заполнила все ее внутреннее пространство, вплоть до тех темных закоулков, в которых когда-то таились противные червячки страха. Теперь она была переполнена мелодичным перезвоном колокольчиков. А разноцветье! Какие цвета она могла теперь видеть! Оля открыла для себя, что в радуге на самом деле не семь, а девять цветов. Два дополнительных цвета размещались по краям доступного всем спектра и придавали радуге законченность, оформленность и глубину. Оля не знала названий этих цветов, да и нужны ли были какие-то куцые слова для их описания? Было просто очень хорошо. Как она могла раньше смотреть на радугу и радоваться? Ведь без девятого и восьмого цветов радуга не радуга, а инвалид! Бедные, бедные люди!

А в это время Пусик плавал в теплом рыбном супе. Супа было много. У котика был длинный язычок. На конце язычка расширение, размером с грудничковую ложечку. Лакать с помощью такого расширения очень удобно. Иногда в окружающей жидкости попадались шевелящиеся сгусточки. Пусик их аккуратненько прикусывал. На вкус – кусочки вареного минтая. Сгустки попискивали. Котик их отпускал, а потом опять ловил. Пытаясь уплыть, они издавали странные звуки вроде: «зяма-он-зяма-пон», но ловкий котик их снова ловил и прикусывал посильнее.

Перебирая родовую память, Медовый Ткач не нашел аналогичной ситуации, в которую попадали бы представители его древнего племени. С такой добычей никто из них не встречался.

Размышляя над произошедшим, а способность к логическому мышлению и анализу причинно-следственных связей появилась у него совсем недавно, Ткач пришел к выводу, что, в общем-то, плохого в данной ситуации было не так уж много.

Да, он стал состоять из трех частей. Да, парализовало орган, управляющий процессом отделения страха от добычи. Но зато теперь поставлялись огромные количества меда и значительно увеличились возможности его усвоения. Появилась как бы гигантская воронка, в которую две новые составляющие постоянно ссыпали такое количество необходимой для питания субстанции, что и не снилось его древним предкам. Оставалось только перерабатывать поставляемое питание. Ах, как вкусно! Ткач представил, что лежит в теплой, чуть сырой пещере, свернувшись калачиком на чудесной подстилке из прелой листвы, и сытое довольство овладело им...

– Стойте, стервецы! – С корзиной в руках, запыхавшийся капитан Коляда подбежал к парням, остановившимся около старой колонки, из которой бил тоненький фонтанчик воды. – Ну-ка, быстро говорите, где девушка?

– Пон вверх упал, упал Пон вверх, стекло хрр-рясь! Зяма спиной прыг, прыг Зяма спиной... – разобрал милиционер слова спортсмена.

– Слушайте, кэптэн, не трогайте нас, а? Ехала какая-то с нами в вагоне, так она вышла в Хлюпино.

– Нарушила она, она нарушила, рушила она... она бессовестная... – продолжал тараторить второй парень.

– Вы Слона не слушайте, он немного того. Лучше бы разобрались, кто у вас на крышах вагонов ездит?

– Вот что, парень, девушка со мной в Зве-ни-го-род ехала. Понял? В Зве-ни-го-род! Зачем ей в Хлюпино понадобилось выходить?

– Ая откуда знаю? Вышла, и все...

– Рушила она на, Пон вверх упал, Зяма спиной прыг...

– Да заткнись ты, Слон!

– Я тебе дам «заткнись!» – Анатолий Сергеевич крепко схватил Юрца за запястье. – Пройдемте в тот вагон, где вы ехали. Там разберемся, кто выпал, а кто вышел, а кто окно разбил и сиденья порезал.

Милиционер подтолкнул безвольного Слона, пропустил ребят вперед и повел их к электричке, которая была готова через несколько минут отправиться обратно в Москву.

...Медовый Ткач понял, что пришел срок. Для того ответственного дела, которое ему предстояло совершить, необходимо было полностью расслабиться. Однако беспокойные вопросы мешали ему насладиться сытостью и покоем. Не подведут ли его две новые части? Сделают ли все как надо? Ведь у них родовая память отсутствует и предстоящее для них внове. Хватит ли меда?

Но Ткач зря беспокоился: его новые составляющие, осознав важность предстоящего процесса, активно приступили к поиску источника меда. Пусик уже съел весь супчик. Теперь маленький, но очень сильный котик стоял на дне большой конусообразной миски. Передними лапками он прижимал к покатому дну два сгусточка, которые непрерывно свистели: «юрец-ц-цц-кост-й-а-аа».

В злополучный вагон капитан Коляда ввел парней, когда электричка уже набрала скорость и приближалась к переезду между Звенигородом и Скоротово. На переезде стоял автобус, и, увидев мелькнувшие в окне сочные желтые огни, милиционер подумал, что, наверное, это тот самый автобус, на котором Александрова Ольга собиралась доехать к бабушке.

Коляда усадил парней и начал допрос.

– Ну-ка, вот ты, – встряхнул он Юрца, – говори быстро и четко. Что здесь произошло? И нечего мне какие-то «крыши» выдумывать!

– Минтайчик вареный вкусный, вкусный вареный, как Зяма с Поном... Пон с Зямой плавают быстро, но ловкий кот их все равно цап... близко-близко большая воронка, воронка большая всех засосет... – все громче бормотал Слон.

Капитан Коляда почувствовал резкий запах лака для ногтей. На секунду погас свет, а когда опять зажглись плафоны, в раздвинутых дверях стояла Ольга Александрова.

Юрец вскочил, и они все уставились на девушку. На голове у нее, крест-накрест опутанный русыми прядями волос, сидел котенок с ромбиками зрачков в огромных глазах. Он пристально смотрел на оцепеневшую троицу. На белой грудке котика, клинышком сходившейся книзу, светилась темно-красная полоса. В розовых отблесках этого света бессистемные разводы веснушек на лице девушки складывались в зыбкий узор. Капитан Коляда успел автоматически отметить, что россыпи веснушек образуют полуконтрастные спирали, сходящиеся центрами к темным провалам глазниц девушки.

Юрец, стоявший слева от милиционера, вдруг начал приподниматься. Капитан посмотрел вниз и увидел, что тот стоит на вспучившемся полу. Горб под его ногами все рос и рос, и тут линолеум проломился.

– А-а-а! – заорал Юрец, стремительно опускаясь в пролом под ставший нестерпимо громким стук колес.

Раздались чавкающие звуки, полоса на груди котенка засветилась ярче, под полом что-то захрустело, голова Юрца была уже на уровне пола; веснушчатые спирали на лице Ольги, все еще неподвижно стоявшей в дверях, закружились в безумном галопе; и, когда макушка парня скрылась в образовавшейся воронке, к щеке капитана Коляды что-то плотно прилипло. Ногтем он поддел непонятный предмет, взял двумя пальцами и рассмотрел. Это был маленький белый кусочек кости с налипшими крупинками черной грязи, пористыми ошметками костного мозга и мелкими капельками крови. Щеку немного саднило.

– Не хочу-ууу! Больно-ооо! – теперь уже кричал сползающий со скамьи Слон. Его разогнутые ноги тоже стали погружаться в образовавшуюся воронку. Капитан Коляда, размахнувшись, швырнул плетеную корзину в темную дыру. Раздался пронзительный щелчок, хлопнули рваные края разломанного линолеума, и нисходящее движение Слона прекратилось.

– Слон, ты как? – стараясь перекричать стук колес и всхлипы ветра в образовавшемся посередине вагона провале, проревел Анатолий Сергеевич и сел рядом с юношей.

– Да... не слон... я, а Костя... – прошептал обескровленными губами полулежащий на скамье парень. – Ноги... мои ноги...

Переведя взгляд ниже, капитан Коляда увидел две штанины, висящие над провалом, в котором мелькали шпалы. Штанины были пустые и мокрые. Из них длинными макаронинами тянулись темные сопли, запутывались друг в друге и исчезали в дыре. Пузыри растянутой ткани на местах бывших коленных чашечек мерно поднимались и опускались.

– Что ж ты делаешь, дрянь та... – закричал было Анатолий Сергеевич, обращаясь к Ольге, чья необычная голова торчала над спинками сидений, и осекся. Только теперь он смог разглядеть глаза девушки. Сейчас они ничуть не напоминали фары электрички, хотя и сохранили ячеистую структуру. Катафоты в радужке стали крупнее и поменяли цвет: россыпи красно-коричневых пятнышек, словно мелкие косточки каких-то ягод, складывались дробящимся узором. «Что же это за ягоды? – подумал капитан. – Ах да! Это же...» Действительно, сходство было потрясающим: те же мелкие прожилки, полупрозрачная мякоть и пунктиры разбегающихся зерен-семян. Над милиционером нависли две крупные, аккуратно разрезанные крыжовины.

Капитан Коляда почувствовал, как его тело стало невесомым, ветер подхватил его, словно осенний лист, поднял, и он полетел в центр этих ягод-глаз, и что-то бархатистое прикоснулось к ссадине на щеке...

Анатолий Сергеевич Коляда сидел в старом кресле перед телевизором и смотрел футбол. В преддверии семейного торжества шумное женское население квартиры отбыло в длительный поход по магазинам. Дома он был один, чувствовал себя прекрасно и наслаждался игрой московского «Спартака».

Любимец публики Федор Черенков прошел по правому краю, сместился в центр и ударил по воротам. Вратарь прыгнул, но было поздно – мяч, чиркнув по перекладине, попал в «девятку». Трибуны взорвались радостным ревом. Капитан Коляда взял открытую бутылку пива, чокнулся с экраном, подражая герою артиста Мкртчяна в фильме «Кавказская пленница», и сделал большой глоток за успех любимой команды.

«Как же хорошо, когда не пахнет изо рта и не ломит зубы. Можно спокойно пить холодное пивко!» – подумал Анатолий Сергеевич. В этот момент прозвучал свисток арбитра, и его трель совпала со звонком во входную дверь. Коляда поднялся, надел шлепанцы и пошел в прихожую. На пороге стояли улыбающиеся автослесари Константинов и Логинов. Как ни странно – трезвые.