Текст книги "Рыцари Эволюции (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

* * *

Чджа нашёл его раньше, чем Лисса, – вернее, дал найти себя, когда Сэт, отпущенный наконец с арены, брёл пустым служебным переходом, держась за стену, Ледяной ждал в нише у погасшего светильника, будто и не уходил с возвышения, будто умел оказываться там, где нужно, прежде того, что было ему нужно.

– Ты понял, что сделал? – спросил он без предисловий.

– Проиграл по всем пяти, – сказал Сэт.

– Дурак. – Сказано было ровно, беззлобно, оттого вдвойне веско. – Ты сделал ровно то, что я велел, и сделал лучше, чем я смел надеяться. На четырёх чужих Путях ты не показал силы, которой нет, – ты показал, что тебя не сломать, и зал, пришедший на потеху, разошёлся озадаченный. А на своём Пути ты их заставил замолчать. Запомни эту тишину, Миккон. Её не купишь ни кю, ни кровью. Сегодня половина Академии впервые поняла, что приютский с задней скамьи не пустое место, а загадка. – Он помолчал, и в бесцветном голосе прорезалось что-то жёсткое. – А загадка, которую боятся, живёт ровно до тех пор, пока сильнее тех, кто хочет её разгадать ножом. Ты ещё не сильнее. Помни и это.

– Вы видели, – сказал Сэт больше утверждая, а не с вопросом. – В конце. Тот огонь.

– Видел. – Чджа смотрел на него в упор, и впервые за всё знакомство в холодных его глазах было не любопытство учёного, а что-то осторожное, почти бережное. – Видел, как оно в тебе поднялось и пошло наружу, на людей. И видел, как ты повернулся к нему и загнал назад. Знаешь, как это ощущалось со стороны? Ты на десять ударов сердца перестал быть пятым кю. Ты стал – не знаю чем… Чем-то, на что Синкай смотрел так, будто к нему вернулся давний кошмар. – Куратор сцепил руки за спиной. – Я велел тебе держать огонь из расчёта и ты удержал его. Но я обязан сказать тебе и другое, потому что ты не дурак и заслужил правду – однажды его придётся выпустить. То, что рвётся изнутри с такой силой, вечно не запрёшь – запертое либо вырывается само, в самый худший миг, либо ломает сосуд. Твоя задача не прятать его до конца дней, твоя задача – дорасти до того, чтобы выпустить его тогда, когда сам выберешь, и там, где это тебя не погубит. Понял разницу?

– Понял, – сказал Сэт. В очереднойй раз фиксируя этот ответ где-то внутри себя.

– И вот ещё. – Чджа шагнул ближе, и голос его упал почти до шёпота, какого Сэт у него не слышал раньше. – Сегодня, когда ты держал огонь, твоё лицо сделалось таким… Я такое видел однажды. Давно. У одного человека на старой записи, которую мне показали раз и больше не показывали никогда, потому что записи такого рода в кланах не хранят – их прячут глубже золота. Лицо человека, который не сражается, а вспоминает. Будто всё это с ним уже было, и он лишь повторяет давно заученное. – Ледяной выпрямился. – Я тебе уже говорил, ты будто умел до меня что-то, до всякого учителя. Сегодня я в этом уверился. И, по правде, не знаю, чего тут больше – дара или беды. Додумай и это, Миккон, когда придёт твоё «потом». Только не затягивай. Беда не ждёт, пока ты доберёшься до края мысли.

Он ушёл, не прощаясь, и шаги его в пустом переходе были такими же ровными, как всегда, – но Сэту впервые показалось, что Ледяной уходит не от него, а от чего-то, что сам же в нём разглядел и о чём предпочёл бы не знать.

* * *

Лисса нагнала его вечером – нарушив всякую осторожность, в открытом переходе, где их могли увидеть, и по этому одному Сэт понял, что дело важное.

– Что это было, – сказала она без вопросительного знака, тихо и яростно. – На Боли. В конце. Я стояла близко. Я видела как тебя залило изнутри чем-то, и ты не упал, а держал это, держал так, что я думала – переломишься. Что это, Миккон?

– Не знаю, – сказал Сэт, и это снова была правда, и снова от правды было страшно. – Оно во мне с детства. Я всегда думал, это моё уродство. Я его не зову. Сегодня оно само решило показаться наружу, на людей, а мне велели не пускать. Я и не пустил.

– Кто велел? – Лисса смотрела на него в упор.

– Чджа.

Она помолчала, переваривая, и лицо у неё в полумраке перехода было не холодное и не собранное – встревоженное, человеческое.

– Знаешь, что я подумала, когда ты это держал? – сказала она наконец, тихо. – Я подумала – вот сейчас он не дерётся со мной, не читает меня, не прячется по задним скамьям. Сейчас он один на один с собой, и это страшнее всякого боя, и он побеждает. – Она отвела глаза. – Я всю жизнь дралась с теми, кого мне подобрали, а ты сегодня дрался с тем, кого никто не подбирал и подобрать не может, – с самим собой. И выстоял. – Помедлив продолжила. – Я не знаю, что в тебе, Миккон. Но я хочу быть рядом, когда ты это поймёшь. Глупо, наверное. – Она усмехнулась криво. – Зато впервые за пятнадцать лет – мой собственный выбор.

Она ушла, скупым точным шагом, и Сэт долго стоял в пустом переходе, держась за стену, потому что ноги ещё не верили, что он выстоял. Он проиграл по всем пяти Путям, он не взял ни одного очка. И всё-таки за это утро он узнал о себе то, чего не знал прежде – что огонь в нём можно удержать, если повернуться к нему лицом, и что наследница старой крови выбрала стоять рядом с приютским по собственной воле. И ещё одно, самое тихое, всплывшее, когда он держал огонь и смотрел на него в упор, на краткий, страшный миг ему показалось, что огонь смотрит в ответ. Что в нём, в этом тёмном, поднимающемся жаре, есть кто-то. Кто-то, кто очень давно ждал, когда Сэт наконец повернётся и посмотрит.

Он отогнал эту мысль, как отгонял всё, чему не было простого объяснения. Но в эту ночь, впервые, она не захотела уходить совсем – и осталась тлеть где-то на самом дне. А под утро, уже засыпая, он поймал себя на том, что лежит и прислушивается к собственной груди, к тому месту под грудиной, где днём поднимался жар, – прислушивается так, как прислушиваются не к болезни, а к спящему рядом, чьё имя ещё не знают, но уже не могут не ждать.

Глава 10

«Там, где мало смотрящих, вещи теряют края. Не верь тому, что видишь в одиночку».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

После сквозных испытаний что-то в укладе Академии сдвинулось – не для всех, для Сэта, – и сдвиг этот он ощутил не одним глобальным изменением, а тысячей мелочей.

На него стали смотреть не так, как прежде, мельком, как смотрят на пустое место, чтобы убедиться, что оно пустое, а пристально, исподтишка, с тем неуютным любопытством, какое достаётся не тем, кого презирают, а тем, кого не сумели разгадать. В столовой соседние столы примолкали, когда он проходил, и клановые, прежде не замечавшие его в упор, теперь нет-нет да провожали его взглядом. И хуже всего была не враждебность – враги хоть понятны, а эта новая, липкая заметность, против которой у Сэта, всю жизнь учившегося прятаться, не нашлось ни единого приёма.

– Привыкай, – сказала Судзу, когда он обмолвился об этом за, ставшим уже своим, столом F7. – Ты сам виноват – спрятанная переменная никому не интересна, а ты на сквозных перестал прятаться и стал переменной, которую все хотят просчитать. – Она перевернула планшет экраном вниз. – Заметность – это цена за то, что тебя наконец увидели. Хотел и того и другого разом? Так не бывает. Либо тебя нет, либо ты есть и за тобой следят. Третьего нет ни в одном уравнении.

– А если я не хотел, чтобы видели?

– Тогда не надо было держать огонь на глазах у всего зала, – обронила она ровно. – Самое заметное, что я наблюдала за этот год. – И, не поднимая глаз, добавила: – Я, к слову, тоже теперь за тобой слежу. Только в отличие от них – с научным интересом, а не с ножом за спиной. Учти разницу.

* * *

По утрам, всё было иначе, там его новая заметность не доставала.

Они по-прежнему сходились до рассвета, сменив, как и условились, час и место осторожности ради. Теперь не каждый день и не всегда в нижнем зале, а иногда на заброшенной верхней площадке у самой кромки купола, где ветер с реки относил звук. Лисса о сквозных испытаниях не заговаривала первой – это было не в её характере, – но Сэт видел, что она знает и помнит, просто держит при себе, как сам он держал свою маску.

– На тебя теперь пялятся, – сказала она однажды, отходя после очередного размена. Это был не вопрос, а наблюдение, сухое, как у Судзу. – Весь курс. Я слышу разговоры в клановом крыле. Раньше тебя не существовало, а теперь о тебе шепчутся за каждым углом. «Тот, что не сломался». «Тот, странный, у которого есть секрет». – Она глянула на него искоса и сказала, что ей точно стало понятно. – Тебе это не нравится.

– Не нравится, – признался Сэт. – Я всю жизнь учился, чтоб меня не замечали, и хорошо это умел, – а теперь разучиваюсь, и не по своей воле.

– А мне всю жизнь не давали спрятаться, – отозвалась Лисса, и в ровном голосе её мелькнула давняя горечь. – Наследница Наоке у всех на виду с трёх лет, каждый шаг на свету, под ровный счёт клана. – Она усмехнулась криво. – Вот и выходит, что тебя прятали, меня выставляли, а маемся мы об одном и том же. Тебя тянет назад в тень, меня – хоть раз постоять там, где не смотрят. Может, поэтому и сходимся тут, до света, где на нас не смотрит никто.

Сэт молчал, потому что она сказала то, чего он сам не сумел бы назвать, а врать или отговариваться при ней не получалось. Это уже были их негласные правила. Серый рассвет вставал за куполом, вода внизу из чёрной делалась оловянной, и в этот час их и вправду не видел никто – только они друг друга, и оттого, может, видели лучше, чем кого-либо в своей жизни.

– Будь осторожен с этой заметностью, Миккон, – сказала Лисса, и голос её снова стянулся в ровную нитку. – Я выросла на свету и знаю, чем он опасен. Когда на тебя смотрят все, обязательно найдётся тот, кто смотрит прицеливаясь. – Она помолчала. – Джеймс не из тех, кто бьёт первым, он из тех, кто ждёт, пока ты вырастешь настолько, чтобы тебя стоило срезать, а ты, кажется, как раз дорастаешь. Поторопись стать сильным. Заметным ты уже стал, так что теперь это гонка на выживание.

* * *

Девушку он впервые увидел на занятии Синкая, через несколько дней после испытаний.

Курс Эволюции у Пути Боли был маленький – Боль малочисленна, на Путь, где рост медленнее всего, шли немногие, – и Сэт давно знал в лицо каждого из своей жалкой горстки: вечно нервного Лука, двух молчаливых братьев с дальней резервации, ещё троих, державшихся особняком. Так что новенькую он заметил сразу, едва вошёл, и заметил не глазами – тем, другим, что включалось само – рядом с привычными течениями чужой силы появилось новое, незнакомое, и оно было странным.

Она сидела с краю, отдельно ото всех, маленькая, худая, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом, которое Сэт сперва принял за спокойное, а потом понял, что не спокойное – застывшее, как застывает лицо у того, кто давно научился ничего им не показывать. Он знал это выражение – сам носил такое восемнадцать лет.

– Юки, – представил её Синкай классу тихо, без церемоний. – Переведена с дальней резервации. Путь Боли. Прошу любить и жаловать, хотя впрочем, на нашем Пути это просьба заведомо невыполнимая, так что просто не трогайте. – Усталая, привычная его шутка, на которую никто не засмеялся.

Урок в тот день Синкай вёл о пределах тела – о том, докуда послушник Боли может тянуть свою силу, не сорвавшись, – и под конец, как с ним бывало, ушёл в сторону от учебника, в те тихие свои оговорки, за которые его и считали чудаком.

– Вам говорят, что тело – это предел, – произнёс он, глядя поверх голов, в стену, будто там было написано что-то, видное ему одному. – Дальше тела не шагнёшь, не обживши его, и это правда для тех, кто не пробовал границы на прочность. – Он помолчал. – А кто пробовал преодолеть границы по-настоящему, всем своим естеством, до края, тот однажды замечает – край-то подаётся. Не всегда и не для всех, но подаётся. Тело твёрже мысли, мысль твёрже мира – так нас учат, и так удобно думать. – Усталые глаза его на миг остановились на Сэте и тут же ушли. – А бывает наоборот, бывает, мир оказывается мягче, чем кажется тем, кто не сделал миру ни одного вызова. Запишите, нет, не в тетрадь, просто запомните, когда-нибудь пригодится. – И, спохватившись, вернулся к пределам тела, к тому, что положено, оставив класс в недоумении, а Сэта с ещё одним зерном, легшим рядом с прочими.

Странным в новенькой было вот что – её течение силы то всплывало, то снова пряталось. Сэт смотрел на неё своим особым зрением весь урок и не мог понять – Унды её словно мерцали, проступали ясно и тут же истаивали в туман, делались зыбкими и неверными, будто кто-то держал её энергию не крепко, а сквозь сон. Он никогда такого не видел. У всех – у Лиссы, у Токея, у мастера на испытаниях – оно лежало плотным руслом, а у Юки расплывалось по краям, как отражение, если тронуть воду.

После урока он, сам не зная зачем, задержался. Юки собирала вещи медленно, последней, явно дожидаясь, пока класс схлынет, – старая повадка тех, кто привык выходить, когда никого нет, чтобы не толкаться, не попадаться никому на глаза, не быть. И когда они остались вдвоём, она вдруг подняла на него застывшее лицо и сказала ровно, без вопроса:

– Ты на меня весь урок смотрел. Не глазами.

Сэт замер.

– Не бойся, – продолжала она так же ровно, разглядывая его в упор тёмными, слишком взрослыми для её лица глазами. – Я тоже так умею. Чуть-чуть. У нас на резервации это называли «дурным глазом» и за это били, я всегда думала, что я одна такая порченая. – Тень чего-то прошла по застывшему лицу и тут же ушла. – А ты, выходит, тоже видишь, как течёт. Тогда скажи мне, раз видишь, что со мной не так? Почему оно у меня как будто не до конца сформированное, как недопроявленное. Меня и сюда-то перевели потому, что на резервации не смогли понять, отчего я не расту, все растут, а я стою. Будто меня кто-то сдерживает.

– Не знаю, – сказал он наконец, честно. – Я такого не видел ни у кого: у всех течение плотное, а у тебя мерцает, истаивает по краям. – Он помолчал. – А болит у тебя как? На Пути Боли всё идёт через боль – ты её вообще чувствуешь?

Юки посмотрела на него долго.

– В том и дело, – сказала она тихо. – Не всегда. Иногда как все, а иногда трону горячее или порежусь – и не сразу пойму, моя это рука или нет. Будто меня саму то включают, то выключают. – Застывшее лицо её на миг дрогнуло, и из-под него проступило что-то очень детское, испуганное. – Ты только не говори никому, ладно? А то опять решат, что порченая. Я устала быть порченой. Я просто хочу понять, что со мной.

– Не скажу, – сказал Сэт. И, подумав, прибавил то, чего ему самому когда-то так не хватало услышать: – И ты не порченая. Я тоже всю жизнь думал, что во мне уродство, а недавно мне сказали, что, может, это не уродство вовсе. Я пока не верю до конца – но, может, и про тебя так.

Юки молчала, разглядывая его, будто взвешивала его слова, как монету проверяют на зуб.

– На резервации был один старик, – сказала она наконец, тихо, словно через силу. – Древний совсем. Он говорил странное, будто таких, как я, раньше не выкидывали, не списывали со счетов, а берегли, что недопроявленные, мол, ближе к чему-то, чего остальные не видят. Его за это считали выжившим из ума, и меня заодно. – Она пожала худыми плечами. – Я не верила, ведь кому хочется быть тем, кого опасаются вместо того, чтоб любить. Но ты вот тоже видишь не глазами и не откидываешь эту способность. – Тёмные глаза её на миг блеснули чем-то незастывшим. – Может, старик и не совсем спятил.

– Может, – сказал Сэт и не стал обещать большего, потому что обещать не умел и не любил. – Пойдём. У нас в F7 за столом место есть. Там все… ну, такие, кто не вписался, и никто никого не зовёт порченым.

И Юки, помедлив, пошла за ним – последней из класса, как привыкла, но впервые, кажется, не одна.

* * *

Странности на этом не кончились – напротив, будто новенькая принесла их с собой.

Через день после её появления в учебной симуляции случился сбой. Сэт был там – отрабатывал с Луком связки на тренажёре боя, в той самой дополненной реальности, какой Академия растила послушников, не калеча их по-настоящему, и в какой-то миг, на краю смоделированного поля, там, куда не смотрел никто из бойцов, уловил тем чутьём, помимо глаз, нечто, чего в симуляции быть не могло – течение без источника. Сила, ничья и бесхозная, клубилась у самой кромки поля, где модель делалась реже и беднее, потому что туда никто не глядел, и в этом клубящемся ничьём течении проступали и тут же истаивали смутные формы, не доведённые до конкретики, эфемерные, как недодуманная мысль.

Он застыл, и Лук, не разобравшись, въехал ему локтем под рёбра – симуляция отметила касание, и видение пропало, стоило Сэту перевести взгляд, обычный, глазами, как кромка поля сделалась снова ровной, пустой, штатной.

– Ты чего застрял? – пропыхтел Лук. – Я ж тебя достал, ты должен был уйти. Сэт? Ты белый какой-то.

– Видел? – спросил Сэт не своим голосом. – Там, у края. Туман, формы какие-то.

Лук обернулся, поморгал, пожал плечами:

– Не. Поле как поле. – Он встревожился. – Тебе плохо? После испытаний бывает, перенапрягся, говорят. Может, к Токею, пусть глянет?

К Токею он не пошёл – остался на тренажёре, когда Лук, потоптавшись, ушёл, и сделал то, чего делать не стоило, нарочно отвёл взгляд от центра поля к кромке, где модель делалась реже, и стал смотреть тем местом, что видело течение, долго, не мигая, пока в висках не заломило.

И кромка ответила. Там, где никто не глядел, штатная ровная пустота расходилась, как расходится туман, и из неё проступало то ничьё, бесхозное течение – не злое, не живое, просто неоформленное, как вода, не знающая берега. В нём вспухали и опадали смутные формы, недоведённые ни до чего, не то фигуры, не то тени фигур, рождавшиеся из самого того, что Сэт на них смотрел, и истаивавшие, едва он переводил взгляд. Чем дольше и пристальнее он глядел, тем плотнее они делались, тем ближе к чему-то определённому, а стоило отвлечься, и всё опадало назад, в зыбь.

Это было похоже, Сэт поймал себя на сравнении и сам ему ужаснулся, на то, как лепится фигура под рукой скульптора – пока смотришь и трудишься, она есть, отвернулся – потекла. Только здесь не было ни рук, ни скульптора, здесь был только его взгляд. И на один холодный, ясный миг Сэту показалось, что не машина сыплет глюками у кромки, а что-то другое, что у края, где мало смотрящих, мир и вправду беднеет, теряет края, ждёт, чтобы кто-нибудь досмотрел его до твёрдости. И что он, Сэт, сейчас этим взглядом нечаянно лепит то, чего без него тут не было.

Он отшатнулся, моргнул, и кромка схлопнулась в штатную пустоту.

Обслуга тренажёра, зевая, подтвердила то, что он и так знал – машина старая, у кромки модель «сыплется», ресурс подтягивают с запозданием. «Глюки оборудования, не бери в голову, послушник, тебе ж в центр поля, а не по углам шарить». И Сэт почти поверил – глюки так глюки, машина и впрямь была не первой свежести. Почти. Потому что в том ничьём, бесхозном течении у кромки было ровно то же, что в недопроявленной силе Юки, вещи, которым не хватало смотрящего, теряли края. И ещё потому, что глюк оборудования не делается плотнее оттого, что на него смотришь. А этот – делался.

Он не сложил тогда этих двух наблюдений в одно – не сумел, не было ещё чем складывать, – но оба легли в нём рядом, тихо, где-то в подсознании.

* * *

Вечером в F7 Юки сидела за их щербатым столом – молча, с краю, как привыкла, и Сэт видел, что Токей уже принял её по неписаному закону корпуса, не спрашивая, кто и откуда, поставил перед ней тарелку, придвинул, буркнул что-то насчёт того, что на Пути Боли все свои, и снова занялся склянками. Лук, обрадованный, что в F7 появился кто-то ещё более потерянный, чем он сам, опекал новенькую с неловким усердием. Одна Судзу разглядывала Юки поверх планшета цепко, как разглядывала всё новое.

– У тебя нестабильное течение, – сказала она наконец, без обиняков, как говорила всегда. – Я не вижу его, как Миккон, я считаю по косвенным признакам – по тому, как ты держишь ложку, как реагируешь на свет, на звук. У тебя сбоит обратная связь, то есть, попросту, мир до тебя доходит с перебоями. – Юки сжалась, привычно ожидая «порченой», но Судзу, против обыкновения, не вынесла приговора. – Это переменная, которую я пока не вычислила. – И помедлив добавила. – А я не люблю переменных, которых не знаю. – Снова помолчав, прибавила то, что у неё значило высшую степень приязни: – Так что я тобой займусь. Будешь моей задачей. Радуйся, я задачами не разбрасываюсь.

Юки, не понимая ещё, что её только что приняли, переводила взгляд с одного на другого – с Токея, молча подвинувшего ей хлеб, на Лука, на холодную Судзу, на молчаливого Сэта, – и застывшее лицо её понемногу оттаивало, проступало из-под маски, как проступает из тумана берег, когда наконец есть кому на него смотреть.

– У вас тут всегда так? – спросила она тихо, ни к кому конкретно не обращаясь, недоверчиво, как спрашивает тот, кому добро всю жизнь доставалось через подвох. – Чтоб вот так. Без платы.

– Тут F7, – отозвался Токей, не отрываясь от тарелки. – Корпус тех, кто не вписался, на двери так и написано, а ниже даже кто-то приписал – «и горды этим». – Он наконец поднял голову, и улыбка у него была усталая и тёплая. – Платы нам точно не нужно. На Пути Помощи плату не берут – мы тем и порчены, что отдаём задаром, а себе не оставляем. Зато, – он подмигнул, – нас за это никто и не трогает, что взять с того, у кого и так всё розданное.

Сэт глянул на друга и впервые подумал о нём не как о соседе и не как о целителе, что латает ему рёбра, а с тихой, неудобной нежностью, ведь Токей поддерживал их всех – Лука, теперь Юки, его самого, – поддерживал постоянно, не считая и не требуя, и было в этом что-то и прекрасное, и тревожное разом, будто он тратил себя по капле туда, откуда не возвращается. Поддержать других умеет, а до себя руки не доходят. Сэт отогнал тревогу – мало ли что лезет в голову на ночь, – но она не ушла совсем.

А сам Сэт сидел и думал о том, что за этот стол, к фрикам, к тем, кто не вписался, прибиваются всё новые потерянные, и что у каждого из них своя странность, которую снаружи зовут порчей. И что, может быть, неспроста седьмой корпус стоит на самой кромке купола, у того края, где, как у кромки тренажёрного поля, вещи теряют определённость. Он не доводил мысль до конца, не умел ещё, – но впервые ему пришло в голову, что F7 не свалка невписавшихся, как считала вся Академия и как поначалу считал он сам, а что-то другое, что их собрали здесь, у края, не случайно.

Поздно ночью, уже засыпая, он услышал под потолком ровный голос Эйро – не общее объявление, а тихое, адресное, какие ИИ давал редко:

«Послушник Миккон. По итогам сквозных испытаний и решению куратора Чджа Мина вам надлежит явиться на дополнительную аттестацию по Пути Боли. Через семь дней. Зал у воды».

Сэт сел на койке – аттестация по Пути Боли – та самая проверка кю, что сверяет ступень тестом и ритуалом, после которой кю мог сдвинуться. Семь дней. Зал у воды – тот самый дряхлый нижний зал, где он каждое утро встречал Лиссу.

Он лёг обратно и долго смотрел в темноту. Где-то под грудиной тлело тёмное, дожидаясь своего часа. У кромки тренажёрного поля клубилось свободное течение, теряя края, за щербатым столом F7 оттаивала недопроявленная девочка. А через семь дней его, приютского пятого кю, впервые за всё время позовут не прятаться и не выходить дураком на чужой Путь, а показать, чего он стоит на своём, и от этой мысли Сэту было страшно и нетерпеливо разом, как бывало теперь всё чаще с тех пор, как он перестал быть пустым местом и стал переменной, которую все хотят досчитать.