Текст книги "Рыцари Эволюции (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

Глава 18

'Кровь не выбирают.

Но всё, ради чего стоит жить, выбирают вопреки крови'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Клан Наоке приехал в Академию за три дня до того, как Лисса успела сказать Сэту, что у них больше нет даже недели.

Сэт узнал об этом не от неё – от Академии, которая шепталась о редком госте так же жадно, как когда-то шепталась о подвале и об огне. По переходам пронеслось: прибыла делегация старой крови, из тех долинных Наоке, что веками не выезжают из родового замка; прибыла не на турнир, турнир им до лампочки, – прибыла за наследницей. И Сэт, услышав это в столовой, сидя над остывшей миской, понял по холодку вдоль хребта, что неделя, отпущенная им Лиссой, кончилась, не начавшись.

Делегацию было видно издалека, и видно было, что это не просто гости. Долинные Наоке держались иначе, чем клановые Академии, – те хоть и кичились кровью, а всё же росли под общим куполом, тёрлись о чужих, обтёсывались. Эти приехали из мира, где Наоке были всем: где замок в долине, и своя школа, и свои законы, и наследницу с трёх лет ведут по расчерченной судьбе, не спрашивая. От них веяло древностью и холодом, и даже спесивые клановые Академии при них притихли и подобрались, как подбираются младшие ветви при старших. Академия смотрела на гостей с тем же жадным, опасливым любопытством, с каким смотрела теперь на Сэта. Только перед Наоке коридоры расступались молча – как перед тем, что стояло здесь задолго до тебя; а перед Сэтом замолкали и оборачивались вслед, как оборачиваются на то, чему ещё не нашли места. Древность и новизна – Академии одинаково неуютно и с той, и с другой, и черту между этими двумя страхами предстояло делить на арене.

Он нашёл её сам – впервые сам, нарушив всякую осторожность, потому что осторожность потеряла смысл: их тайна, видно, давно перестала быть тайной. Лисса стояла у окна верхней галереи, той самой, с которой Джеймс когда-то смотрел на их рассветы, и смотрела вниз, на оловянную Эвалу, и по прямой, слишком прямой её спине Сэт понял всё прежде, чем подошёл.

– Они здесь, – сказал он.

– Они здесь. – Она не обернулась. – Наставник Дзёген. И Хидэо. – Имена она произнесла ровно, без выражения, как произносят то, что причиняет боль. – Дзёген меня растил. С трёх лет. Он не злой, Миккон, в том и беда – был бы злой, было бы проще ненавидеть. Он любит меня, как любят родовое сокровище: бережно, гордо и совершенно не спрашивая, чего хочет само сокровище. А Хидэо… – она усмехнулась, и усмешка вышла больной, – Хидэо мой жених. Из старшей ветви. Хороший. Скучный. Приехал представиться невесте перед сезоном, как велит обычай. Он, бедняга, и не знает ещё, что невеста по утрам дерётся с приютышем у воды и что весь его чинный приезд – на самом деле облава.

– Кто донёс? – спросил Сэт.

– Не знаю. – Лисса наконец повернулась, и лицо у неё было бледное, собранное, но в глазах стоял тот живой страх, что она прятала ото всех, кроме него. – Дзёген не сказал. Сказал только, что до клана дошло: наследница «компрометирует кровь связью с бесклановым низшего Пути». Дошло подробно – про воду, про часы, про то, что мы одни. Кто-то следил долго и доложил аккуратно. – Она помолчала. – Это не Джеймс. Джеймс мне ничего не сделал после подвала, он держит слово, как ни странно для такого. Это кто-то мельче. Злее. Тот, кому ты насолил и кто не смеет тронуть тебя самого.

Сэт молчал – имя всплыло само, и Лисса увидела его у него на лице.

– Дэн, – сказали они одновременно.

* * *

Судзу подтвердила к вечеру – Судзу подтверждала всё, за что бралась.

– Я проверила, – сказала она за щербатым столом, по обыкновению глядя в планшет, но Сэт уже умел читать в её ровности напряжение. – Дэн Съенто-Пачин последние две недели передавал что-то через младшую прислугу в долинную почту Наоке. Прямых доказательств нет, я не вижу содержимого. Но схема ясна: он не может тронуть тебя – после подвала и огня боится, как боятся все. И он нашёл, что может тронуть рядом с тобой. – Она подняла глаза, и в холодном взгляде было что-то жёсткое. – Это, к слову, умнее, чем я ждала от Дэна. Бить не по тебе, а по той, кем ты дорожишь, – так бьют по-настоящему злые и по-настоящему трусливые. Своей рукой он бы не справился. А чужой рукой клана Наоке – справится играючи. Клан сам сделает то, чего Дэн хочет: уберёт от тебя Лиссу. И руки его будут чисты.

– Значит, я разберусь с Дэном, – сказал Сэт ровно, и в этой ровности было что-то, от чего Лук поёжился.

– Не разберёшься. – Судзу отрезала это спокойно. – Тронешь Дэна – дашь кланам повод, какого они ждут: вот, бесклановый огненосец нападает на наследников, опасен, надо унять. Ты сам загонишь себя туда, куда тебя гонят. Дэн на то и рассчитывал. Он подставил не Лиссу – он подставил тебя, через Лиссу, под твой же гнев. – Она помолчала. – Не давай ему этого. Самое злое, что ты можешь сделать Дэну, – выиграть. Так выиграть, чтоб его донос обернулся пшиком. А для этого Лиссе нельзя уезжать. И вот тут, – она перевела взгляд на молчавшую всё это время Лиссу, – решать уже не нам.

* * *

Наставник Дзёген принял Сэта на следующее утро – и то, что принял вообще, само по себе было странно.

За Сэтом прислали вежливо: господин Дзёген Наоке просит послушника Миккона уделить ему время. Сэт пошёл, читая ловушку в каждом слове, но ловушки не было. В гостевых покоях пахло стылым камнем и незнакомым ладаном – сухим, смолистым, долинным, не академическим. Старик ждал один, без свиты, в простом тёмном дорожном платье, сидевшем на нём как облачение. Сэт прочёл его тем, под глазами, прежде чем разглядел лицо: течение ровное до жути, спрессованное годами в одну гладкую, экономную линию, без единого лишнего завитка, – так течёт сила у того, кого учили дольше, чем Сэт жил. И только потом проступило само лицо: сухое, тёмное, с одной глубокой морщиной меж бровей, которую выучка не стёрла, потому что вдавили её не годы. Старик разглядывал его тем же оценивающим взглядом, каким, должно быть, разглядывал когда-то трёхлетнюю Лиссу, прикидывая, что из неё выйдет.

– Так вот ты какой, – сказал он наконец, не зло. – Бесклановый. Пятый кю, как мне доносили, – а уже со-дан, как я вижу сам. Огненосец, про которого гудит вся Академия. – Он чуть склонил голову. – Я ждал увидеть наглеца, соблазнителя, кого-то, кто вскружил моей девочке голову блеском. А вижу… – он помедлил, подбирая, – вижу приютского волчонка, который всю жизнь учился не попадаться. Ты не вскружил ей голову, Миккон. Ты для этого слишком пуганый. Что же тогда? Чем ты её взял?

– Ничем, – сказал Сэт честно. – Я её не брал. Она сама пришла.

Что-то дрогнуло в сухом лице старика – Сэт увидел тем, под глазами, как качнулось в нём ровное течение.

– «Сама пришла», – повторил Дзёген тихо. – В том-то и беда, мальчик. Наследницы Наоке не приходят сами. Никуда и ни к кому. За них приходит клан. Так было пятнадцать поколений, и так должно было быть с Лиссой. Я растил её безупречной: лучшая скорость за век, родовая школа, расписанная судьба, достойный жених, славное место в сезоне. Всё, чего может желать кровь. – Он сцепил сухие руки. – А она по утрам бегала к воде драться с тобой. И, что хуже драки, – она у тебя чему-то училась. Я видел её последние бои, мне прислали записи. Она дерётся иначе. Не хуже – иначе. В ней появилось то, чего родовая школа не даёт и дать не может: она стала видеть себя со стороны, сомневаться, выбирать. – Старик посмотрел на Сэта в упор, и в усталых глазах его была не злость – горе. – Ты понимаешь, что ты с ней сделал, волчонок? Ты научил наследницу Наоке хотеть. А наследница, которая хочет, – больше не сокровище клана. Она человек. А людьми кланы не торгуют так гладко, как сокровищами.

* * *

Сэт молчал долго – он пришёл сюда, ожидая угроз, шантажа, той же грязи, что в подвале, а получил исповедь усталого человека, который любил Лиссу по-своему и оттого мучился сильнее, чем мучил бы её враг. И это было тяжелее любой угрозы.

– Чего вы хотите от меня? – спросил он наконец.

– Странное дело – не знаю. – Дзёген усмехнулся сухо. – Будь ты прежним пятым кю, я велел бы тебя выпороть и забыть. Будь ты наглецом – купил бы или сломал. Но ты со-дан, огненосец, тебя боится половина Академии, и за тобой, говорят, присматривают кураторы, а может, и кто повыше. Тронуть тебя – себе дороже. – Он встал, прошёлся по покоям. – И главное – Лисса. Если я увезу её силой, выдам за Хидэо, верну в долину, – я получу назад сокровище. Но Лиссы в нём уже не будет. Будет красивая мёртвая кукла, которая до конца дней станет смотреть на меня глазами той, кого я убил из любви к крови. Я стар, Миккон. Я растил её с трёх лет. Я не хочу провести остаток дней под этим взглядом.

Он остановился у окна, спиной к Сэту.

– Поэтому я предложу ей выбор. Один. Тот, какого Наоке не предлагали наследницам пятнадцать поколений. – Голос его был ровен и страшен. – Турнир. Она хотела на него – против воли клана, как когда-то против воли клана вышла на тебя на показательных. Хорошо. Пусть выйдет. Пусть представит Наоке на большой арене, при всех. Если она дойдёт до вершины сетки – если докажет, что её своеволие не блажь, а сила, что-то, чему ты её научил, делает её не хуже, а лучше клановой куклы, – тогда я вернусь в долину и скажу старшим, что наследница заслужила право выбирать сама. И жениха, и Путь, и… – он помедлил, – и общество. Даже твоё. Я выдержу их гнев. Я стар, мне терять нечего, кроме неё.

– А если не дойдёт? – спросил Сэт, и сердце у него стучало.

– Если не дойдёт – она едет домой. В тот же день. Венчается с Хидэо до конца сезона. И к воде больше не приходит никогда. – Дзёген обернулся, и лицо у него было каменное, родовое, то, каким он, должно быть, оглашал приговоры пятнадцать лет. – Это не жестокость, волчонок. Это самое милосердное, что я могу. Я даю ей шанс, которого не давали никому до неё. Один. На арене. Заработанный, не вымоленный. Так в нашей крови добывают всё, что стоит того, чтобы иметь. – Он помолчал. – Передай ей. От меня она такое примет в штыки, из гордости. От тебя – может, услышит.

Сэт хотел уйти, но что-то держало его – то, что он видел нутром, в усталом течении старика, и о чём не мог не спросить.

– Вы сказали, растили её безупречной, – проговорил он. – А её мать? Лисса о ней не говорит.

Дзёген замер, и впервые за весь разговор сухое родовое лицо дрогнуло по-настоящему, как трогается лёд по весне, – глубоко, изнутри.

– Её мать тоже была наследницей, – сказал он тихо. – До Лиссы. И тоже однажды захотела сама – не жениха, не Путь, а просто захотела, по-человечески. Клан не дал ей шанса, какой я даю Лиссе. Клан не дал ей ничего. Сломал, выдал, вернул в долину красивой мёртвой куклой. Я смотрел на это молодым наставником и молчал – кто я был, чтоб спорить с кровью. Она угасла к тридцати. Просто перестала быть, оставшись жить. – Старик отвернулся к окну. – Я растил Лиссу с трёх лет и поклялся себе, что с ней так не будет. Что я дам ей хотя бы шанс, какого не дали матери. Вот и весь мой секрет, волчонок. Я не милосердный. Я просто один раз в жизни видел, что бывает без милосердия, и не хочу увидеть второй раз – теми же глазами, на той же крови. – Он помолчал. – Так что не думай, будто я тебе враг. Я, может, единственный во всём клане, кто втайне хочет, чтоб моя девочка дошла до вершины. Только сказать ей этого я не вправе. Скажешь ты.

Сэт смотрел на старика и понимал, что пришёл сюда судить, а уходит, не смея этого делать, – потому что Дзёген оказался не тюремщиком, а таким же, как Гелла, как Чджа: человеком, который любит так, как умеет, в клетке, которую не он построил.

* * *

Лисса не приняла в штыки – она засмеялась, коротко, зло, и в смехе её было больше слёз, чем в любом плаче.

– Один шанс, – повторила она, когда Сэт пересказал ей разговор у воды, в сером предрассветном часу, который теперь мог оказаться одним из последних. – Дзёген верен себе. Он всю жизнь любит меня вот так – давая ровно один шанс и называя это милосердием. – Она отёрла глаза резко, сердито, будто слёзы были предательством. – Знаешь, что самое скверное? Он прав. Это правда милосердие по меркам клана. Другую наследницу за такое уже везли бы в долину под замком. А мне дают арену. Дают выйти и доказать. Это, по нашей крови, почти любовь.

– Ты дойдёшь до вершины? – спросил Сэт.

– Не знаю. – Она сказала это честно, и честность была страшнее похвальбы. – Сетка большая, Миккон. Там старшие даны, там чужие кланы, там те, кого готовили к турниру годами, как готовили меня, только без бунта в голове. Я хороша. Я, может, лучшая из молодых скоростников. Но «лучшая из молодых» не значит «дойду до вершины». На вершине ждут мастера. – Она помолчала. – А ещё там ждёшь ты. И вот это – самое злое в замысле Дзёгена, он этого, может, и не задумывал, а вышло. Сетка одна. Рано или поздно, по баллам и жребию, она сведёт меня с тобой. И тогда мне придётся выбирать: дойти до вершины, переступив через тебя, – или уступить тебе и поехать в долину к Хидэо. – Голос её сорвался. – Он подарил мне выбор и тут же отравил его тобой. Случайно или нарочно – теперь не разберёшь.

Сэт смотрел на неё в сером свете и чувствовал, как в нём подымается то, что подымалось всегда в такие минуты, – старый, детдомовский инстинкт: убрать себя, отступить, сделать так, чтоб из-за него ей не пришлось выбирать. Проиграть ей нарочно, если их сведут, уступить, уйти в тень, как он уходил всю жизнь, потому что в тени никому не делаешь больно.

И он почти сказал это – «я тебе уступлю, если нас сведут», – но вовремя вспомнил её же слова, сказанные на этом самом круге: решать, чего я стою и чем рискую, будешь не ты. Не забирай у меня выбор.

– Я не уступлю тебе, – сказал он вместо этого, тихо, и сам удивился, как трудно дались эти слова и как правильно они легли. – Если нас сведёт сетка – я буду драться с тобой всерьёз. Не из гордости. Из уважения. Ты сказала однажды: не жалей меня в бою, иначе уйду. Так вот и я тебе говорю то же. Не хочу, чтоб ты дошла до вершины потому, что я тебе поддался. Хочу, чтоб ты дошла потому, что ты лучше. А если лучше окажусь я – значит, так тому и быть, и пусть Дзёген видит, что и тогда ты выходила биться сама, а не сокровищем напоказ. – Он перевёл дух. – Я не поступлюсь собой, Лисса. Хватит. Я всю жизнь поступался. Из-за этого и был никем. Я останусь. И на арене останусь. Даже против тебя.

Лисса смотрела на него долго, и в холодных её глазах медленно гасла больная злость, сменяясь тёплой, беззащитной открытостью, что согрела его сильнее рассвета.

– Знаешь, – сказала она наконец, тихо, – а ведь это и есть то, чему я у тебя выучилась. Не скорости. Не чтению. Вот этому. Не поступаться собой. – Она усмехнулась, и усмешка вышла настоящей. – Дзёген думает, ты научил меня хотеть. Дурак мой старый наставник. Ты научил меня стоять на своём. – Она шагнула к нему и, как тогда, в F7, прижалась лбом к его лбу, осторожно, надолго, и они застыли так в сером свете над оловянной водой, наследница старой крови и наследник проклятой, и впереди у обоих была одна сетка на двоих, и один турнир, и одна арена, где каждому предстояло доказать, что выбор, сделанный вопреки крови, дороже всего, что кровь сулит.

* * *

С Дэном Сэт всё-таки поговорил – раз, коротко, и не так, как ждали все.

Он подкараулил его не в тёмном переходе, а средь бела дня, при свидетелях, на виду у половины курса, – и Дэн, увидев приближающегося огненосца, побелел и попятился, ища глазами, куда бежать, потому что после подвала боялся Сэта животным страхом.

– Не бойся, – сказал Сэт ровно, остановившись на безопасном для Дэна расстоянии. – Я тебя не трону. Я знаю, что ты донёс на Лиссу в клан. Судзу всё просчитала. Я мог бы тебя за это наказать. Мог бы пойти к комитету, к кураторам, к Чджа. Мог бы, если совсем по-вашему, подстеречь в подвале, как ты меня. – Он помолчал, и Дэн под его спокойным взглядом сжался. – Но я не буду. Знаешь, почему? Не из доброты. Из того же расчёта, что и Джеймс. – Сэт чуть усмехнулся, и от этой усмешки Дэну стало хуже, чем от угрозы. – Ты хотел через Лиссу подставить меня под мой же гнев. Хотел, чтоб я кинулся мстить и сам себя погубил. Так вот: не дождёшься. Я не кинусь. Я выйду на арену, и Лисса выйдет, и мы оба пройдём твою подлость насквозь, и твой донос обернётся ничем – наследница докажет своё право при всех, на той самой сетке, куда ты её загнал. А ты будешь смотреть с трибуны, как из твоей пакости вышел триумф. Вот моя месть, Дэн. Я заставлю тебя смотреть, как ты проиграл, помогая нам. Живи с этим.

И ушёл, не оглядываясь, оставив Дэна посреди двора белым и пустым, под взглядами курса, – и это, Сэт знал, было унизительнее любых побоев: его пощадили на глазах у всех, его сочли не стоящим даже гнева.

* * *

В одну из ночей перед турниром Сэт едва не открыл «Завещание». Каморка к ночи выстыла, от бетонной стены у койки тянуло холодом – тем самым, знакомым ещё по Дому.

Книга лежала под койкой, тёплая даже сквозь доски, и в этом стылом углу её тепло было единственным. Она звала – не словами, тем слабым течением, что он научился чувствовать. Завтра арена – завтра Джеймс, чужие даны, мастера, вся сетка, ведущая к нему и к Лиссе. Один урок Учителя – последний, лишний, тайный – мог дать перевес, какого не дадут ни Чджа, ни Лисса, ни Судзу. Один урок. Что такое один урок против целого турнира, против свободы Лиссы, против всего, что завтра решится.

Сэт протянул руку под койку, и пальцы коснулись тёплой кожи, спирали, уходящей внутрь. Книга качнулась навстречу, как качается к смотрящему огонь.

И тогда чужая память, натёкшая в него за эти недели, шевельнулась сама, без всякой книги, и показала – ясно, против воли – лицо женщины с тёмными волосами над колыбелью, и Сэт вдруг понял с холодной несомненностью, что это не его мать, которой он не знал, а чья-то ещё, давняя, двухсотлетней давности, и что он помнит её любовь и её смерть как свои, хотя не имеет на них права. Ещё урок – и таких лиц станет больше. Ещё урок – и однажды он не сумеет отличить, где кончается приютыш Миккон и начинается тот, чьё имя стоит на обложке. Бери только то, без чего не выживешь, сказал Учитель. Не больше. Каждый лишний урок – это я, вытесняющий тебя.

Сэт отдёрнул руку.

– Нет, – сказал он вслух, в темноту, и спящий в груди шевельнулся, будто услышав. – На турнир я выйду собой. Тем, что есть. Со-даном, который сам взял свою ступень, с тем, чему научили Чджа и Лисса, с управляемым огнём, которого мне хватит. Если этого мало, чтоб победить, – пусть так. Лучше проиграть собой, чем выиграть, перестав быть. Лисса права. Я дороже силы. Хотя бы для себя самого – дороже.

Он задвинул книгу глубже под койку, отвернулся к стене и впервые за много ночей уснул быстро и без снов – будто, отказавшись брать чужое, отвоевал себе одну спокойную ночь, свою собственную, ничью больше.

* * *

Турнир открыли через два дня.

Большую арену – виртуальный Колизей, о котором маленький Сэт грезил по ночам у латаного экрана, – развернули в полную мощь: огромная чаша под куполом, незримые системы против увечий, дополненная реальность, трибуны, полные всей Академии, кураторы на возвышении. Сэт стоял в проходе для бойцов, в простом тренировочном комбезе, без клановых цветов, без вассалов за спиной, и смотрел на эту чашу, и под рёбрами у него мешались страх и то давнее, детское, безнадёжное обожание, с каким он смотрел на арену из холодного Дома, не смея и мечтать, что однажды выйдет на песок сам.

Странно было стоять здесь во плоти. Маленький Сэт знал эту чашу наизусть – по ночным трансляциям, по дрожащей картинке латаного экрана, по которой учился читать чужие бои. Он знал, где сходятся лучи прожекторов, как гудит трибуна перед выходом маяков-Рыцарей, как ложится свет на привозной белый песок. Он грезил этой ареной так, как другие дети грезят домом и семьёй, – потому что у него не было ни дома, ни семьи, а арена была, далёкая, чужая, недостижимая, и оттого безопасная для мечты. И вот он стоял в проходе, и песок был настоящий, и гул был настоящий, и недостижимое сделалось таким близким. От этого кружилась голова сильнее, чем от любого огня.

Он вышел не один – рядом, в проходе, толклись свои: Токей с сумкой целителя через плечо, готовый латать его между раундами, Судзу с планшетом, уже считающая сетку, соперников, баллы, Лук, белый, дрожащий, но пришедший, потому что обещал выйти и проиграть стоя, Юки, тихая, цепкая, держащая Сэта за рукав, как держала когда-то за руку на грязном бетоне подвала. Не вассалы. Гораздо лучше вассалов. Свои.

А на дальней стороне чаши, в проходе для клановых, среди цветов и свиты, стояла Лисса – в полном облачении Наоке, прямая, собранная, отсчитанная, и рядом с ней стоял Хидэо – рослый, гладкий, застёгнутый на все крючки церемониальных цветов. Сэт мазнул по нему взглядом-картой и не нашёл, за что зацепиться: течение сильное, ровное и пустоватое, как у того, кого ни разу всерьёз не гнули. Жених. И сухой усталый Дзёген, приехавший смотреть, добудет ли его сокровище право не быть сокровищем. Лисса не взглянула на Сэта – нельзя было, при клане, при всех. Но Сэт увидел нутром, как испуганно и упрямо бьётся её отсчитанное сердце, и понял: она тоже грезила этой ареной, только с другой стороны, из долинного замка, где её гоняли с трёх лет, – и для неё сегодняшний день был не меньшей развилкой, чем для него.

Высоко на возвышении поднялся куратор-распорядитель, и над чашей разнёсся ровный голос Эйро, оглашающий начало. Где-то в дальнем проходе, спокойный, бледный, заложив руки за спину, стоял Джеймс Съенто-Пачин и смотрел не на арену, а на Сэта, через всю чашу, с тем ровным вниманием, с каким смотрят на доведённую до конца работу, которой осталось лишь дождаться завершения.

Сетка вспыхнула над ареной – имена, пути, ступени, ветви, сходящиеся к одной вершине. Сэт нашёл в ней себя. Нашёл Лиссу – на другом краю, далеко, но неотвратимо ведущую к нему. Нашёл Джеймса – ближе, чем хотелось бы.

Судзу оказалась рядом прежде, чем он успел разобрать сетку сам, – с планшетом, с холодным цепким взглядом, уже всё просчитавшая.

– Слушай и запоминай, повторять некогда, – бросила она вполголоса, чтоб не слышали чужие. – Первые раунды – мелочь, проходные, разные кю, тебя ставят с ними нарочно, чтоб клановые наследники размялись на слабых. Не зевай, но и не выкладывайся. Береги себя, бой выигрывают в перерыве. – Она ткнула в схему. – Вот твоя настоящая первая опасность. Третий раунд, если оба дойдёте. Боец Пути Силы, старший дан, из дома Кёва. Зовут Гранд. Громила, таран, глушит отдачу, бьёт, как падающая стена. Тебя он раздавит, если дашь ему попасть хоть раз: у тебя нет ни его массы, ни его Унда. – Холодные глаза её поднялись к Сэту. – Но он Сила. Предсказуемый, как все на Пути Силы. Ты видел такого на сквозных и не дал себя сломать. Этот крупнее, но устроен так же: вес, напор, ноль выбора. Не толкайся с ним. Читай и уводи в пустоту, как учил Чджа, пусть бьёт мимо, пусть устаёт. Сила, бьющая в пустоту, проигрывает сама себе. Обойдёшь Гранда – и ты в той части сетки, где ждут уже не громилы, а умники. И Джеймс.

– А Лисса? – тихо спросил Сэт.

– Лисса с другого края, – Судзу не отвела взгляда, и в ровном голосе её было что-то почти мягкое, для Судзу небывалое. – Если вы оба дойдёте далеко – сетка сведёт вас близко к вершине. Не раньше. Так что у тебя есть время не думать об этом. Думай о Гранде. О Лиссе подумаешь, когда другого выбора не останется. – Она помолчала. – И, Миккон. Я просчитала всё, что можно просчитать. Дальше – то, что не считается. Дальше – ты.

Сэт кивнул, а в глубине у него тихо шевельнулся тот, что спал, и чужая память, натёкшая из «Завещания», шепнула без слов то, от чего у Сэта на миг остановилось сердце: «Я уже стоял так. Под небом, перед боем, который решал всё. Я помню эту чашу. Только звали её тогда иначе, и зрители сидели куда выше трибун».

Сэт стиснул в кармане двух рыцарей, деревянного и мыльного, тех, кто не плачет и не добивает, и шагнул из прохода на белый песок, навстречу турниру, навстречу Джеймсу, навстречу Лиссе и развилке их общей судьбы. А за всем этим, он начинал смутно догадываться, ждал иной бой – дальний, огромный, нечеловеческий, к которому вся эта арена, и весь этот турнир, и вся его короткая, нищая, упрямая жизнь были, оказывается, лишь долгим, тщательным приготовлением.

Горн пропел над чашей. Турнир начался.