Текст книги "Рыцари Эволюции (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава 17

«Готовясь к одному бою, ты готовишь себя к тому, о котором ещё не знаешь».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Два месяца до турнира проходили в Академии, как приходит перед грозой духота, – все это чувствовали, но все делали вид, что заняты обычными занятиями.

Для Сэта обычного больше не было. Дни его разбились на три неравные части, и каждая тянула в свою сторону. По утрам, пока купол ещё держал ночную синь и переходы стояли пустыми, он сходился с Лиссой там, где их не искали, – в верхних ярусах, в залах, оставленных разорёнными кланами. Мёртвые залы были наполнены облупленным камнем, выбитыми голопанелями, рядами потухших конструктов вдоль стен. Холод забрался сюда, кажется, ещё при прежних хозяевах и с тех пор не уходил. Сэт читал такие залы тем внутренним зрением, и всякий раз натыкался на слабый стоялый след чужого Унда в самих стенах – будто сила выгоревшего клана осела в камень и медленно стыла, как остывает зола. В них и учились. Встречались они теперь даже не драться, а готовиться: Лисса вела его по турниру, по тому, чего не вычитать ни в одной книге, потому что турнир был её родовой стихией, кровью Наоке. Днём он проходил обычные занятия, тактику у Чджа, Эволюцию у Синкая, и нёс на себе ту липкую, ставшую привычной заметность со-дана, которого боялись. А по ночам, когда F7 засыпал, он открывал «Завещание» – и уходил туда, к Учителю, в разговор, что с каждым разом давался тяжелее и стоил всё дороже.

Цену он заметил не сразу. Она подобралась так же тихо, как тот холод в мёртвых залах, казалось, едва осознал, а уже продрог насквозь.

* * *

– Ты пришёл слишком скоро, – сказал Учитель в одну из ночей, и в древнем усталом голосе, который был голосом самого Сэта и при этом не его, прозвучало что-то похожее на упрёк. – Я говорил – не торопись будить меня без нужды. Ты будишь меня каждую ночь. Тебе кажется, ты берёшь уроки. А ты – тратишь себя.

– Мне нужно успеть к турниру, – сказал Сэт. – Меня сведут с теми, кто меня ненавидит. На арене я не смогу выпустить огонь – объявят чудовищем и уберут уже по закону. Значит, мне нужно научиться драться с огнём внутри так, чтоб никто не видел огня снаружи. Научи.

Голос помолчал, и Сэт ощутил в этом молчании не отказ – раздумье, тяжёлое, как у того, кто взвешивает, не дать ли ученику нож, которым тот порежется.

– Хорошо, – сказал Учитель наконец. – Слушай. На арене ты не зажжёшь явный огонь. Но огонь – это не пламя, ты уже знаешь, пламя лишь то, во что он выходит наружу. Сам же он – твоя сила, ведомая по руслам. А силу, текущую внутри, не видит никто, кроме таких, как ты да твоя мерцающая подруга. Веди огонь не наружу, а вглубь себя – в Унды рук, ног, глаз. Не жги противника. Стань быстрее, тяжелее, яснее самого себя, питая тело изнутри тем, что у других уходит на внешний удар. Они увидят сильного бойца. Не огненосца. Огонь останется твоей тайной, как был всегда.

В уроках Учителя Сэт узнавал то, чего уже коснулся на сверке со-дана, – только теперь разрозненное складывалось в единый работающий механизм, разворачиваясь вширь и вглубь. Он опробовал сразу же. Комната спала вокруг: тонкая полоса дежурного света из-под двери, дыхание спящих за стеной, стылый воздух, в котором пар изо рта был бы виден, будь чуть светлее. Сэт приоткрыл в себе узкую щель, и оттуда заструился огонь – не наружу, а в руку: тонкий, ровный, напитывающий кисть силой чужой, но послушной. Он видел это тем зрением в глубине глаз, – как наполняется русло, как уплотняется и светлеет то место, куда направлен поток. И почувствовал, что мог теперь двигаться быстрее, бить точнее, держать удар дольше. Это было уже не со-дан. Это было выше.

– И ещё запомни, – прибавил Учитель. – Когда поведёшь огонь в глаза – а ты поведёшь, в трудный миг само выйдет, – мир замедлится, как замедлился тогда, в бою с твоей девочкой. Это и есть твой главный козырь на арене, не сила удара, а это! Ты будешь видеть бой раньше, чем он случится, а противник – лишь когда он уже случился. В этой разнице и будет заключаться твоя победа. Только не стоит злоупотреблять этим приёмом. Замедленный мир пьянит. Многие из тех, кто шёл моей дорогой до тебя, остались в нём навсегда – глядели, как красиво течёт чужая сила, и забывали ударить. Видеть – не значит победить. Видение без воли к действию – красивая смерть.

– Я запомню, – сказал Сэт. И спящий в груди, слушавший вместе с ним, шевельнулся, будто соглашаясь, будто сам когда-то едва не остался в том замедленном мире и спасся чудом.

– Вот, – сказал Учитель. – Этого тебе хватит на турнир, и с лихвой. А теперь – плати.

– Плати? – Сэт похолодел.

– Я предупреждал. Я не лекарство. За меня нужно всегда оплатить свою цену. – Голос сделался тише, и в нём прорезалось то, чего Сэт прежде не слышал, – усталая, бесконечная печаль. – Каждый раз, как ты будишь меня, я даю тебе моё – моё умение, мою дорогу. Но моё не приходит просто так. Вместе с умением в тебя входит и то, что я есть. По капле. Ты не замечаешь? Приглядись, наследник. Не к рукам – к памяти.

* * *

Сэт пригляделся – и похолодел во второй раз.

Это началось, оказывается, не сегодня – он просто не давал себе заметить, как не давал себе всю жизнь замечать то, чему не было простого объяснения. Среди его собственных воспоминаний – холодных коридоров Дома, латаного экрана, Кувалды, Дрозда – поселились другие. Чужие. Они были смутные, обрывочные, как сны на рассвете, но они были не его, и Сэт знал это так же твёрдо, как знал, что огонь и внутреннее зрение – его.

Всплывало оно само, непрошено. Лицо женщины с тёмными, как у него, волосами, склонённое над колыбелью, – и Сэт помнил, что она умрёт, помнил эту боль так, будто прожил её сам, хотя матери своей не знал и знать не мог. Помнил высокий зал под пятью знамёнами, и пятерых под ними, и чувство, острое, как удар: вот они, моя команда, мой последний шанс, пусть мы и проиграем. Помнил чужой голос: древний, нечеловеческий, ровный, звучавший откуда-то сверху, из-за неба, будто зачитывал приговор, – что-то о правилах, которые не повторятся, и о двери, что в этот раз им не откроется. Помнил, как держал на руках умирающего – друга? брата? – и как решал, страшно, окончательно, не растратить эту смерть впустую: передать что-то дальше, сквозь годы, тому, кто придёт после. И всё это всплывало не картинкой в мыслях, а плотнее – как всплывает своя, прожитая память: с запахом, с болью, с тяжестью чужого тела в руках. Оттого и было страшнее всего.

Этих воспоминаний не было в его голове месяц назад. Они натекли из «Завещания» незаметно, оседая в нём каждой ночью за уроками, слой за слоем. Вот теперь Сэт понял – тихо и страшно, – что значит «наследство входит в тебя, хочешь ты того или нет». В книге хранилось не знание для передачи, а то, что осталось от Учителя, и эти завещание перетекало в Сэта, занимало место, где был приютыш Миккон. С каждым уроком их в одном теле становилось двое.

– Что со мной будет, – спросил Сэт в темноту, и голос у него сел, – если я буду будить тебя дальше?

– То, чего я не хочу, – ответил Учитель, и печаль в его голосе сделалась бездонной. – Вовсе не для того я оставил себя, вложив в эту книгу, чтобы стереть того, кто сможет мною воспользоваться. Я хотел передавать знания, а не брать твоё по праву. Но дар и цена – как две стороны одной монеты, я не умею их разделить, как не сумел тогда. Если берёшь что-то одно, обязательно получаешь второе. – Голос задумался на миг. – Поэтому слушай меня, наследник, как не слушал до этого: бери у меня только то, без чего не выживешь, и не вздумай брать больше. Каждый лишний урок будет оплачен моими воспоминаниями в тебе, которые будут постепенно вытеснять тебя. А ты нужнее, чем я. Ты – живой. Я – лишь слепок, осколок прошлого. Закрой книгу. И открывай её реже, чем хочется. Гораздо реже.

Сэт закрыл «Завещание», руки у него дрожали. Впервые с тех пор, как он коснулся книги, ему не было любопытно и не было страшно за свою силу – ему было страшно за себя самого, за то немногое, что и было им, Сэтом из Дома. За то, что, как оказалось, можно потерять не в бою и не от боли, а тихо, по капле, в обмен на чужую дорогу.

* * *

Лисса учила его турниру так, как учат тому, что впитывают с молоком матери. Сходились они в нижнем зале – длинном, гулком, из тех же брошенных: ряд слепых голоокон вдоль одной стены, осевшая пыль по углам, куда годами не ступала нога. Здесь пахло камнем и остывшей электроникой, и голос её уходил под высокий потолок, чтобы вернуться сверху негромким эхом.

– Арена – не подвал и не серый круг, – говорила она, расхаживая по нижнему залу, и в голосе её звенела вся родовая школа Наоке. – Там нельзя делать всё что тебе вздумается, нельзя даже то, что можно показать в честном бою один на один. Там сетка, баллы, судьи, запись боёв. Там побеждает не сильнейший, а тот, кто понял правила раньше прочих и прогнул их под себя, не сломав. Кланы это умеют с пелёнок. Ты – нет. И тебе придётся выучить всё, на что у меня ушли годы, за неделю. Смотри.

– Турниры, Миккон, выигрывают не в бою. – Лисса присела на корточки и ладонью расчистила квадрат в осевшей пыли; палец её пошёл чертить по серому сетку, клетка за клеткой, и пыль вставала валиками по краям линий. – Вот раунды. Между ними ты либо копишь, либо течёшь. – Она ткнула в верхнюю клетку. – Здесь сидит куратор. Смотри не на бой – на его руку: пометка коротким штрихом – засчитал, длинным – пишет замечание. Научись читать это лицо и эту руку раньше, чем табло. – Палец перечеркнул сетку наискось, смазав две клетки разом. – И не давай сопернику дирижировать. Длинный красивый бой обожает толпа. А те, кто считает очки, его не прощают.

Она выпрямилась, отряхивая ладонь о бедро, и Сэт заметил: из тугого кланового узла на её затылке выбилась прядь, косо перечеркнув скулу, – раньше Лисса заправила бы её тем же движением, каким ставят на место сбившийся доспех, не думая. Теперь не заправила. Пустяк, но у Наоке не бывает пустяков в облике, и этот неубранный пустяк был её собственным.

А потом она показала порталы.

– Это наша родовая техника скоростников, – сказала Лисса, и что-то в ней подобралось, как всегда, когда речь заходила о крови Наоке. – Малый портал. Не прыжок сквозь пространство, как у мастеров, – короткий разрыв с перемещением, на пару шагов, не больше. Я только учусь, у меня выходит через раз. Но даже через раз – это значит, что на арене я могу оказаться не там, где ты меня ждёшь.

Она собралась, и Сэт увидел – тем, другим зрением, – как сила её сбежалась не к ногам для рывка, как обычно, а свернулась в тугой узел, на миг, и мир вокруг неё дрогнул, поплыл, как плывёт воздух над раскалённым песком, – и Лисса исчезла, просто исчезла с того места, где стояла, и возникла в двух шагах левее, чуть пошатнувшись, бледная от усилия.

– Вот, – выдохнула она. – Через раз. И каждый раз будто выдираю кусок из себя. Но против того, кто этого не ждёт…

– Я тебя видел, – сказал Сэт тихо.

– Что?

– Я видел тебя. Не глазами – глаза тебя потеряли. А тем, другим. Сила у тебя перед порталом сворачивается в узел, вот тут, – он показал, – на полмгновения, и по этому узлу видно, где ты выйдешь. Не точно. Но направление – да. – Он запнулся. – Я не смогу делать порталы, Лисса. Это ваше, скоростное, у меня нет такой скорости и не будет. Но я могу научиться читать эти техники. Видеть узлы. Быть там, куда выйдет портальщик, раньше него – как я тебя ждал тогда в бою.

Лисса смотрела на него долго, и на бледном после усилия лице её проступило то знакомое, голодное, цепкое.

– Знаешь, кто на турнире лучший портальщик из молодых? – сказала она наконец. – После меня. – Она помолчала. – Никто. Все остальные хуже. А я тебя учу видеть мой узел – то есть учу читать саму себя, лучшую скоростницу. – Кривая усмешка. – Если ты научишься подлавливать меня, Миккон, на турнире тебя никто не поймает подобным перемещением. Я, выходит, готовлю оружие против собственной крови. – Усмешка стала мягче. – И знаешь что? Мне это нравится. Впервые моя родовая школа служит не клану, а тому, кого я выбрала сама.

* * *

Лиссе он рассказал – не всё, но больше, чем кому-либо.

Они сидели на краю серого тренировочного круга, в холодном рассвете, у самой воды. Эвала обмелела за лето, обнажив тёмную кромку ила, и под куполом стелился тот белёсый предутренний свет, в котором всё – и вода, и песок, и лицо Лиссы – кажется вылинявшим, тронутым пеплом. Сэт, глядя на воду, рассказывал то, чего не говорил ни Токею, ни Судзу. Рассказал, что книга не просто учит – что в ней кто-то есть, и что этот кто-то, обучая, понемногу занимает в нём место, перетекает внутрь, и что Сэт боится однажды открыть глаза и не найти за ними себя.

Лисса слушала, не перебивая, и лицо её, обычно нейтральное, делалось всё темнее.

– Тогда не открывай её, – сказала она наконец, жёстко. – К чёрту огонь, к чёрту турнир. Я научу тебя драться без него. У меня пятнадцать лет родовой школы, я выжму из тебя со-дана всё, что можно выжать без всякой книги. Лучше ты выйдешь на арену слабее и останешься собой, чем выйдешь сильнее и перестанешь быть тем, ради кого я всё это затеяла.

– Лисса, послушай…

– Нет, это ты послушай. – Она повернулась к нему, и в холодных глазах стоял явно различимый страх, и ещё боль от осознания чего-то, что было внутри неё самой. – Я всю жизнь смотрела, как из меня лепят кого-то другого. Клан брал девочку и год за годом вытеснял из неё всё своё, заменяя родовым, нужным, правильным, пока не осталась бы одна наследница без Лиссы внутри. Я еле вырвалась. Я только-только начала быть собой – здесь, у этой воды, с тобой. – Голос её дрогнул. – И теперь я смотрю, как из тебя тоже вытесняют твою суть – только не клан, а мёртвый огненосец из книги. И это, Миккон, то же самое. То же самое зло, в другом обличье. Не давай ему. Слышишь? Не отдавай себя. Ни клану, ни книге, ни предку, ни даже самой большой силе на свете. Ты дороже силы. Я тебе это уже говорила и повторю, пока не вобьёшь в свою упрямую приютскую голову.

Сэт молчал, и в горле у него стоял тёплый, тугой ком. Она не понимала всего – не знала про команду, про пять знамён, про умирающего на руках, – но она поняла главное, и поняла раньше его самого: что у силы есть цена, и цена эта – он сам.

– Я буду открывать её реже, – сказал он наконец. – Учитель сам велел. Только то, без чего не выжить. – Он помолчал. – А ты выжимай из меня всё, что можно без книги. Договорились?

– Договорились. – Лисса чуть оттаяла и, помедлив, добавила то, ради чего, может, и завела весь разговор: – И вот ещё что. Раз уж мы про цену. Меня вызывают домой. На той неделе. Клан. – Она сказала это ровно, слишком ровно. – Официально – представить жениху, как полагается перед сезоном. На деле – приглядеться, отчего наследница так зачастила пропадать на рассветах. Кто-то донёс. Не знаю кто, но донёс. – Она усмехнулась криво. – Так что у нас, Миккон, не два месяца. У нас, может, одна неделя, пока мне ещё позволяют сюда ходить. Используем её эффективно.

* * *

В тот же день Эйро огласил порядок проведения турнира, и Академия загудела.

Академия ждала этого весь год. За одну ночь повсюду вспыхнули голограммы-схемы: висели под куполом в самом небе, светились на стенах переходов, разворачивались в каждом корпусе, стоило войти. Сэт то и дело ловил их краем глаза – холодное синеватое свечение, в котором любой мог отследить сетку боёв, раунды, набранные баллы, разложенную по полочкам статистику лучших. Возле схем теперь толклись постоянно.

Бои шли открыто, на большой арене виртуального Колизея – того самого, о котором приютский мальчик Сэт грезил ночами у латаного экрана. Каждое сражение писалось со всех сторон, объёмной голо-съёмкой, кураторы на возвышении отмечали ход боя, ступени и Пути были перемешаны, и жребий с баллами рано или поздно мог свести любых двоих. Победа давала не только славу – победителя кураторы могли рекомендовать на ускоренный путь в Рыцари, а это годы форы.

И ещё одно Сэт вычитал в правилах турнира, и от этого ему сделалось не по себе – вассалы. Клановому бойцу дозволялось взять на турнир до двух вассалов – младших, должников, тех, кто будет всегда на подхвате: носить воду, ставить лагерь, в бою не участвует, но своим участием бережёт силы лидера между раундами. У всех без исключения клановых были вассалы – у Лиссы двое из младшей ветви Наоке. А у Сэта вассалов не было и быть не могло: бесклановый их не имеет, а на Пути Боли – тем паче. Он выйдет на арену один, без подпорок между боями, против тех, у кого за спиной целая команда поддержки.

Сэт слушал их и поймал себя на новом: правая кисть сама, без него, медленно сжалась и разжалась – словно проверила, на месте ли русло. Привычка завелась с ночных уроков, когда он водил огонь в руку, и теперь рука вспоминала это сама, стоило мыслям уйти к предстоящим боям. Он расправил пальцы и прижал ладонь к колену.

– Несправедливо, – буркнул Лук, разглядывая схему. – У них прислуга, у тебя ничего.

– У него мы, – отрезала Судзу, не поднимая глаз. – Вассалом в бою я ему не буду – мне на ту арену и соваться незачем, я Разум, я могу просчитывать ходы прямо с трибуны. Разобрать сетку, просчитать соперников, их школы, их привычки – это я могу лучше любого вассала. – Она наконец посмотрела на Сэта. – У тебя нет челяди, Миккон. Зато у тебя есть голова Чджа, глаз Наоке и расчёт Хиросэ. Ни у одного кланового такого нет. Они придут с прислугой. Ты придёшь с друзьями. Посмотрим, что окажется крепче.

– А я тебя подлатаю между раундами, – добавил Токей. – Вассалом, не вассалом – плевать, как это назовут. Не дам же я тебе выходить на следующий бой выжатым. – Он повертел дедову бусину. – Только ты это… не геройствуй опять. Один раз уже сходил один в подвал. Хватит с меня.

– Меня тоже в сетку поставили, – пролепетал Лук, белея от одного этого слова. – Всех послушников ставят обязательно, я смотрел. Меня же в первом раунде сложат. На глазах у всех. – Он сглотнул. – Я думал, после того, что ты мне в прошлый раз говорил, я смогу, как ты, – выйти и проиграть стоя. А теперь смотрю на сетку, и опять трясёт.

– И будет трясти, – сказала вдруг Юки из угла, тихо, не поднимая застывшего лица. – Меня всю жизнь трясёт. Это не проходит. – Тёмные её глаза поднялись к Луку. – Просто выходишь с этим вместе. Трясёт – и выходишь. Вот и весь секрет. Я выйду. И ты выйдешь. Мы же из седьмого – те, кто не вписался. Нам не привыкать проигрывать стоя – мы только это всю жизнь и делаем.

Лук посмотрел на неё, и на нескладном его лице медленно проступило что-то, чего там прежде не водилось, – не храбрость, нет, до храбрости ему было далеко, а решимость напуганного, которая дороже всякой храбрости. Он кивнул.

Сэт смотрел на них – на нескладного Лука, на холодную Судзу, на Токея с его бусиной, на тихую Юки, нашедшую для Лука слова, каких не нашёл бы он сам. Он видел их и тем, другим зрением: четыре ровных, негромких течения, ничем не выдающихся, каждое со своей трещинкой, – и всё же плотно сомкнутых вокруг него, как смыкаются пальцы в кулак. Вот она, его опора, его вассалы, его клан – те, кого у приютыша Миккона не могло быть никогда, а теперь было. Не по крови. По выбору. И это, он начинал понимать, оказывалось крепче крови.

* * *

Ночью ему опять приснилось чужое, что-то из прошлой жизни.

Он не открывал «Завещание», придерживаясь уговора, – но книга, видно, теперь и не нуждалась, чтоб её открывали: то, что натекло в него, уже жило в нём. И во сне Сэт стоял под пятью знамёнами, в высоком зале, где под сводом гулял холодный сквозняк и тяжёлое полотнище над головой медленно шевелилось, будто дышало. Рядом стояли пятеро – он не видел лиц, только чувствовал каждого, как чувствуют пальцы своей руки: вот этот – быстрый, как ветер, этот – тяжёлый, как гора, этот – холодный и ясный, как чистая мысль учёного, этот – тихоня, что держит остальных, и он сам, пятый, в середине, тот, кто идёт туда, где больнее всего. Его команда. Сверху, откуда-то с неба, спокойный нечеловеческий голос говорил, что правила не повторятся вновь, что нет у них шансов на выигрыш, – и Сэт во сне знал, что это правда, и принимал страшное, окончательное решение: не сдаться, нет, и не победить, победить было нельзя, – а передать. Передать всё, что понял слишком поздно, дальше, через годы, тому, кто придёт после него. Сложить себя в письмо длиной в двести лет и отправить в темноту, не зная, дойдёт ли оно.

Сэт проснулся в холодном поту, в темноте F7, и долго лежал, не понимая, кто он – приютыш Миккон, которому снится чужое, или тот, чьё письмо длиной в двести лет наконец дошло.

Впервые ему пришло в голову, тихо и страшно, что турнир, к которому он готовится, и бой с Джеймсом, которого он ждёт, – может быть, вовсе не тот бой, к которому его на самом деле готовят. Что есть другой, далёкий, масштаб которого невозможно охватить, о котором он пока не знает, – и что вся его жизнь, и Дом, и огонь, и эта книга, и даже, может быть, Лисса, – лишь подготовка к тому бою.

Он отогнал эту мысль – но она не ушла, как не уходило теперь ничего: легла рядом с чужими воспоминаниями, под управляемый огонь, и осталась ждать, и ждать ей, Сэт чувствовал, оставалось всё меньше.