Текст книги "Рыцари Эволюции (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Дальше Чджа давал записи всё хитрее. То обрезал звук и метки, оставляя голую картинку, то нарочно подсовывал схватку, где сильнейший проигрывал слабейшему, и всякий раз спрашивал не «кто победит», а «почему». И Сэт отвечал почему, спотыкаясь, без изящества, постоянно путая мысли, перескакивая, но по делу. Зал, явившийся сюда отбыть скучный час, понемногу притих и подался к столу.

Дэн Съенто-Пачин не выдержал ближе к концу.

– Дайте ему запись, которую он не видел, – бросил он громко, разворачиваясь к задним рядам, и в голосе зазвенела злость человека, чьё врождённое место в иерархии вдруг зашаталось. – Он наверняка их все наизусть выучил, делать-то приютскому больше нечего. Дайте свежую. Посмотрим, какой он провидец вслепую.

Чджа повёл бровью – почти одобрительно, будто наконец услышал дельную мысль.

– Разумно, Съенто-Пачин. Недоверие – основа тактики. – Он коснулся стола. – Запись закрытого спарринга, вчерашняя, из архива комитета. Её не видел никто из вас. Двое скоростников, второй и третий кю. Миккон, смотри. Остановлю на десятой секунде – скажешь, кто победит и почему.

Развёртка закрутилась – два смазанных росчерка, обмен, разрыв – и замерла. Сэт подался вперёд, и на него легло привычное холодное спокойствие чтения, как ложится на ладонь знакомая рукоять. Зал, Дэн, собственный страх – всё это разом отодвинулось, сделалось далёким и неважным. Остались только двое в воздухе да тонкие нити их намерений, и Сэт пошёл по этим нитям так же, как умел ходить по чужой боли, тем местом под глазами, что включалось у него само и которому он давно перестал удивляться. Он не считал, как считала бы Судзу, не раскладывал на цифры – он просто видел, куда всё катится, будто схватка эта случилась когда-то давным-давно, а он сейчас лишь припоминал, чем она кончилась.

– Левый, – сказал он наконец. – Левый победит. Но не потому, что быстрее. Правый быстрее, я вижу по разрыву. Правый победил бы, если бы не одна привычка, он перед сильным ударом на полмгновения опускает заднее плечо. Чуть-чуть. Под себя, для замаха. Левый это уже два раза поймал – видите, как он после второго раза сместился? Он не атакует. Он ждёт третьего опускания плеча и сделает свой ход. Правый ударит сильно, но в пустоту, а левый атакует следом. Ходов через пять. Может, шесть.

Амфитеатр молчал, и Чджа отпустил запись.

Бой пошёл – обмен, разрыв, ещё обмен, – и на шестом размене правый скоростник занёс сильный удар, и заднее плечо его на неуловимое мгновение опустилось под замах, и левый разрывом вошёл в это же мгновение, как нож входит в зазор, и всё было кончено.

Никто не засмеялся, а Дэн Съенто-Пачин сидел красный и очень тихий.

– Вот это, – негромко обронил Чджа в притихший зал, и есть то, чего не купишь ни именем, ни фамильным учебником в три пуда весом. Он не видел этой записи. У него нет вашей школы и вашей крови. И он сделал то, чего не сделал из вас никто. – Куратор обвёл ряды бесцветным взглядом, под которым клановые невольно подобрались. – Подумайте на досуге, отчего так вышло. А кто думать поленится – тем хуже, в следующий раз в чужую пустоту войдёт он, а не вы, и войдёт там, где вы держите сердце.

* * *

Занятие кончилось, но зал расходился совсем не так, как собирался при входе. Входили лениво, отбыть скучный час, выходили вполголоса, нет-нет да и оглядываясь на заднюю скамью, и в этих взглядах мешалось всякое – досада, любопытство, у кого-то нескрываемая злость. Приютского, которого полагалось не замечать, заметили снова – и на сей раз не на арене, где всё можно было списать на трюк целителя, а здесь, на их собственном поле, где трюков не бывает. Когда народ потянулся к дверям, Чджа обронил, не повышая голоса:

– Миккон, останься.

Сэт остался, а Дэн, проходя мимо, ожёг его взглядом, в котором читалось всё то же, что у Канта, у силовиков, у целого клана: ты переступил черту, приютский, и за это с тобой ещё посчитаются. Сэт привычно отметил угрозу и привычно отложил её на потом, ведь сейчас перед ним стоял Ледяной, и это было важнее.

Куратор разглядывал его молча, долго, без тени тепла, как разглядывают редкий инструмент, прикидывая, не подделка ли.

– Где ты этому выучился? – спросил он наконец.

– Нигде, – честно ответил Сэт. – Смотрел бои, по ночам, много лет, других развлечений в детдоме не водилось.

– Смотрели многие. Видят единицы. – Чджа сцепил руки за спиной и прошёлся вдоль погасшего стола. – Тактике учат годами, Миккон, и большинство так и не выучивается видеть человека за приёмом – видят только приём. А ты будто уже умел, до меня, до Академии, до всякого учителя, будто где-то это в тебе уже лежало, и тебе осталось лишь вспомнить.

Сэт промолчал. Слова куратора задели что-то на самом дне, какой-то давний отзвук – то же чувство, что мелькнуло сегодня дважды, будто он не учится новому, а узнаёт давно знакомое. Он отогнал это, как отгонял всё, чему не было простого объяснения.

– Я не люблю клановую систему, Миккон, – сказал вдруг Чджа, и в бесцветном голосе прорезалось что-то живое, давнее, усталое. – Сам из клана, из Мин, так что знаю изнутри. Она берёт ребёнка, вкладывает в него фамильный учебник и фамильную спесь и отливает из него точную копию деда – сильную и предсказуемую, бесполезную против незнакомого. А тех, в ком есть свой, незаёмный ум, – таких, как ты, – она либо ломает, либо не замечает, потому что у них нет имени, чтобы их разглядеть. Я за тридцать лет навидался, как пропадает зря лучшее, что в нас есть, и с некоторых пор беру к себе тех, кого иначе перемелют. Не из доброты. – Он остановился, глянул на Сэта в упор. – Из жадности. Хороший ум – слишком редкая вещь, чтобы отдавать его кулакам на потеху.

– В клане Мин меня считали порченым, – продолжал он ровно, будто речь шла и не о нём вовсе. – Я задавал не те вопросы. Спрашивал, к примеру, зачем мы прячем лучшее своё знание от тех, с кем выходим на один и тот же Тест против одного и того же врага. Мне отвечали, что это традиция, честь, кровь. – В бесцветном голосе на миг прорезалась такая сухая, давняя горечь, что Сэту сделалось не по себе. – Спрашивать вслух я перестал. Смотреть не перестал. И вот что вижу, Миккон – пять раз кряду человечество выходит на Тест порознь, каждый клан со своим запертым сундуком, каждая школа сама за себя, и пять раз проигрывает тому, кто един. Мы могли бы сложить своё знание в общую гору до самых небес, а вместо этого стережём по чуланам жалкие кучки и зовём это гордостью. – Он помолчал. – Может, однажды кто-то это переломит. Скорее всего это будет тот, у кого изначально не было сундука.

– Зачем вы мне это говорите? – выдавил Сэт.

– Затем, что приглашаю на дополнительные занятия. Тактика, разбор, работа с записями. Будет то, в чём у тебя, как выяснилось, нет в Академии равных. – Чджа помолчал. – И затем, чтобы ты понимал цену. Острый ум не делает тебя сильнее, Миккон, он делает тебя опаснее, а опасных без силы и без имени убирают первыми, тихо и заранее. Сегодня ты нажил себе ещё одного врага, – он кивнул на дверь, за которой скрылся Дэн, – и наживёшь куда больше. Голова, которую нечем защитить не более чем приманка. Так что учись быстро. И учись не только видеть чужие ошибки, но и не делать своих. Свободен.

Сэт пошёл к двери, и у самого порога Чджа добавил, буднично, словно о погоде:

– И вот ещё. То, что сегодня сказал ты про сундуки и запертое знание… додумай это до конца. Не сейчас. Но додумай. У меня ушло на это полжизни, а ты, кажется, стоишь у самого края мысли, до которой я карабкался дольше, чем ты живёшь.

* * *

Токей и Судзу ждали его в переходе у амфитеатра – Токей нетерпеливо, Судзу с неизменным планшетом, – и по лицу Сэта, видно, что-то прочли, потому что Токей расплылся в улыбке прежде, чем Сэт успел открыть рот.

– Ну? Не сожрал тебя Ледяной?

– Взял на дополнительные, – сказал Сэт, и собственный голос показался ему чужим. – По тактике.

Токей присвистнул. Чджа не брал к себе кого попало – об этом знала вся Академия, попасть к Ледяному значило больше, чем иной клановый дан.

– Ты вообще понимаешь, что это значит? – Токей развернулся к нему, тыча в воздух надкушенным яблоком. – За место у Ледяного держатся обеими руками. Он из тебя либо человека сделает, либо решето, середины у него не водится. Но раз уж взял… – Тут он вдруг посерьёзнел, и в глазах его мелькнуло что-то, чего Сэт прежде у него не видел, не зависть, нет, а тихая, чистая радость за другого. – Знаешь, а я ведь думал, тебя тут сожрут за первый же месяц. Тихого, ничейного, без клана и без гроша. А ты за неделю и Наоке на арену вытащил, и к Ледяному пробился. Может, и не сожрут, приятель. Может, ещё и поглядим, кто кого.

– Логично, – заметила Судзу, не поднимая глаз от планшета, но в ровном её голосе Сэту послышалось что-то похожее на одобрение. – Наконец-то ты решаешь уравнение, а не суёшься под кулаки решать его телом. У тебя дрянной Унд, дрянной ранг и никакого запаса, зато голова работает быстрее, чем у любого на курсе. Глупо было бы драться тем, чего нет, вместо того, что есть.

От неё это звучало почти как объятие, и Сэт, к собственному удивлению, не нашёлся, что буркнуть в ответ.

Они пошли к корпусу, и Токей всю дорогу пересказывал, как уже жалеет, что прогулял тактику, а надо было пойти и посмотреть, как приютский утирает нос Съенто-Пачину, и Судзу сухо уточняла детали, выпытывая, какие именно записи давал Чджа и в каком порядке, потому что «порядок задач говорит о методе экзаменатора больше, чем сами задачи». Сэт почти не слушал. Он шёл и впервые за всю жизнь нёс в себе не страх и не злость, а другое, незнакомое, неудобное и тёплое ощущение, что у него, оказывается, есть своё. Своё, не одолженное, как сила Токея, и не доставшееся по рождению, как место кланового, а выросшее в нём за тысячу бессонных ночей, и оно, выходит, чего-то стоило.

– Тактику, к слову, на одних записях до конца не выучишь, – обронила Судзу, когда впереди уже показался корпус F7. – Запись мертва, она не меняет решений, сколько на неё ни смотри. Тебе нужен живой противник – непредсказуемый, такой, которого не просчитать заранее. – Она примолкла, и Сэт почти услышал, как у неё в голове сходится очередное уравнение. – Во всей Академии под это условие подходит ровно один человек. И он, к твоему несчастью, из клана Наоке.

Сэт сбился с шага. Незваное, всплыло холодное спокойное лицо на белом песке и брошенное ему вслед: «в следующий раз – без подпорки. Хочу драться с тобой, а не с твоим целителем». Тогда он счёл это насмешкой и почти забыл, а теперь, после слов Судзу, оно прозвучало в памяти совсем иначе, не насмешкой, а назначенной встречей, которой он сам ещё не успел толком испугаться.

В детдоме его исподволь приучили, что думать много вредно, что кто думает, тот выделяется, а кто выделяется, того бьют. Он и не думал, точнее, думал лишь об одном, как стать незаметнее да переждать. А выходит, всё это время в нём копилось другое, ненужное по детдомовским меркам умение, и копилось не впустую, ведь сегодня за него впервые не били и не смеялись, сегодня за это самое умение его позвал к себе человек, которого боялась половина Академии. Сэт нёс это новое знание о себе осторожно, как несут полную до краёв чашку, боясь расплескать и не веря до конца, что не отнимут на полпути.

А на самом дне, тихо, не давая себя поймать, всё свербела брошенная Чджа фраза. Будто где-то это в тебе уже лежало. Будто тебе осталось лишь вспомнить. Сэт не знал, что с этим делать, и потому, как обычно, отложил на потом.

А «потом» у таких, как он, приходит само, не спрашивая, готов ли ты. В нём уже понемногу просыпалось то, чего он не выбирал и о чём не просил, и путь, который он по привычке считал своим личным, нищим, ничейным, на деле был протоптан задолго до его рождения и кем-то однажды нарочно оставлен ждать.

Глава 7

'Двое смотрят друг на друга, и каждый достраивает другого.

Берегись того, кто достроит первым'.

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Записку принёс не вестовой и не чип, а мальчишка-вассал из младшей ветви Наоке, и уже по тому, как он её протянул – двумя пальцами, на отлёте, будто боялся испачкаться о бесклановую руку, Сэт понял, от кого она, ещё прежде чем развернул сложенный вчетверо листок настоящей бумаги, на которой в Академии не писал почти никто.

«Нижний зал, тот, что у воды. Завтра, перед рассветом, пока ещё пусто. Без целителя. Если не придёшь, я пойму, и больше звать не буду». Подписи не было – Лиссе подпись была не нужна, как не нужна подпись погодной стихие.

Сэт перечитал три раза, аккуратно сложил листок по тем же сгибам и долго сидел на краю койки в полутёмной комнате F7, пока за стеной Токей возился со своими склянками, что-то напевая под нос. Боли он не боялся давно и, по правде, разучился, – но сейчас под рёбрами ворочалось другое, незнакомое, и он не сразу опознал в нём не страх быть битым, а оказаться никем, выйти на песок и обнаружить, что вся его хвалёная голова на живом противнике стоит ровно столько же, сколько пятый кю, то есть ничего.

– Чего сидишь как над могилой? – Токей сунулся в дверной проём, вытирая руки о тряпку, и, поймав взглядом бумагу, поняв всё без слов, лицо у него вытянулось. – Это она, да, Наоке?

– Она.

– И без меня. – Токей сказал это не обиженно, а как-то очень буднично, будто давно ждал и не удивился. Он привалился плечом к косяку, повертел в пальцах костяную бусину на конце косы – ту самую, к которой прикладывался всякий раз, когда думал о чём-то всерьёз. – Знаешь, она ведь права, приятель. Тогда, на показательных, дрался не ты, ты дрался как бы мной – я тебе одолжил свой потолок, и ты на нём продержался. Вышло красиво, не спорю, да только это была моя глубина в твоих жилах, не твоя. Она это поняла раньше, чем ты сполз с арены. Потому и зовёт одного.

– Я проиграю, – сказал Сэт ровно, без жалости к себе, просто называя то, что видел. – У неё второй кю и кровь Наоке, их с трёх лет гоняют по родовой школе, а у меня пятый и три года перед чужим экраном. Это даже не бой будет, а показательное избиение.

– Ага. – Токей кивнул, и в кивке не было утешения, за что Сэт был ему благодарен, врать Токей не умел, и это в нём ценилось дороже доброты. – Проиграешь. Только она зовёт тебя не выигрывать, дурья твоя башка. Она зовёт тебя, потому что со своими ей скучно, она их всех наизусть знает, как ты те записи, – а тебя не знает. И себя рядом с тобой, похоже, тоже не знает. Вот за этим и зовёт.

* * *

До рассвета оставался час, когда Сэт спустился к нижнему залу – длинному низкому строению у самой кромки купола, там, где Эвала, обмелев, лизала бетонную набережную и тянуло сыростью и водорослью. Здесь, у воды, Академия держала старые тренировочные арены, которыми клановые брезговали. Песок тут был не привозной белый, а серый, местный, незримые системы против увечий на поколение старше тех, что наверху, и срабатывали, говорили, с запинкой. Зато сюда не заглядывал никто. Сэт понял её выбор, Лисса не пряталась от боя – она пряталась от чужих глаз, потому что выйти при свидетелях против приютского пятого кю значило для наследницы Наоке уронить себя второй раз за неделю, а второго раза клан ей не простит.

Она уже была там, стояла в центре серого круга, одна, в простом тренировочном комбинезоне, без клановых цветов, и разминала запястья скупыми точными движениями, от которых веяло не разогревом, а отсчётом, будто внутри у неё тикал метроном, и она просто сверяла с ним тело. Свет ещё не встал, и в синеватом полумраке её было видно не столько глазами, сколько тем чутьём, что включалось у Сэта само. Тонкая, собранная, вся стянутая к одной оси, как стрела, уже лежавшая на тетиву, но ещё не пущенная.

– Пришёл, – сказала она, не оборачиваясь. – Я думала, не придёшь.

– Думал не приходить.

– И почему передумал? – Теперь она повернулась, и холодное гладкое лицо её было ровно таким, каким он запомнил его на белом песке – маска, за которой ничего не прочесть, кроме того, что под маской что-то есть. – Целителя не вижу. Это хорошо. Значит, понял, зачем я звала.

– Не понял, – честно сказал Сэт. – Но пришёл.

Что-то в её лице дрогнуло – не улыбка, до улыбки было далеко, а так, тень движения у самых губ, какую заметил бы не всякий. Сэт заметил. Он вообще теперь замечал в ней всё, и это было и страшно, и почему-то привлекательно.

– Правила простые, – сказала Лисса, отступая на свою сторону круга. – Без Унда в полную силу – у тебя его всё равно нет, а я бить тебя по-настоящему не собираюсь. Касание корпуса – очко, три касания – конец. Системы тут дряхлые, увечить себя по-крупному не дадут, но синяков нахватаешь, так что не геройствуй. И вот ещё. – Она помолчала, и в ровном голосе впервые прорезалось что-то живое, почти злое. – Не поддавайся мне и не жалей. Если я пойму, что ты бережёшь меня, как все они берегут, – уйду и не вернусь. Мне это дома достаётся вдоволь.

– Я не умею жалеть в бою, – сказал Сэт, и это было правдой, жалость в драке была роскошью, которой в детдоме не выдавали.

– Посмотрим.

Серый круг под ногами слабо засветился, признавая бойцов, и где-то в дряхлой утробе арены щёлкнуло, разрешая.

Она ударила сразу – без замаха, без оклика, без того церемонного кивка, которым клановые открывают показательный бой. Вот она была на своей стороне круга, а через долю мгновения оказалась вплотную, и Сэт ощутил касание раскрытой ладони у себя под левым ребром раньше, чем успел подумать о том, чтобы двинуться.

– Раз, – сказала Лисса, уже снова отступив на исходную, и в голосе её не было торжества, только сухая отметка. – Ты слишком долго думаешь. Думать будешь дома, здесь думать поздно.

Сэт промолчал. Бок ныл – не от удара, удара почти и не было, а от стыда, который он давно научился глотать, не подавая виду. Он не злился на неё, он смотрел на то, как она встала: вес на переднюю ногу, плечи опущены, руки низко, и всё в ней по-прежнему стянуто к той же оси, и метроном внутри неё, который он почти слышал, отсчитывал ровно, без сбоев.

Она пошла снова. На этот раз Сэт не пытался успеть за рукой – успеть было нельзя, он понял это с первого касания, рука её приходила оттуда, где её ещё не было. Он смотрел не на руку, а на ту ось, на плечи, на то, куда она перенесёт вес перед тем, как метнуться. И за миг до того, как она сорвалась с места, дальнее от него плечо её ушло чуть вниз, почти неуловимо, на волос, под скрытый разгон, и Сэт, не успев додумать, что делает, шагнул не от неё, а ей навстречу, в тот зазор, где её ещё не было, но где она вот-вот собиралась оказаться.

Они столкнулись. Не он её достал и не она его – оба разом, его плечо в её предплечье, и впервые за бой Лисса не прошла сквозь него, как сквозь воздух, а отлетела на полшага, сбитая с оси, и в гладком лице её метнулось живое, острое чувство изумления.

– Так, – выдохнула она, выправляясь. – Уже теплее.

* * *

Дальше было хуже и лучше одновременно.

Хуже – потому что она перестала жалеть. Поняв, что приютский не намерен валиться от первого касания, Лисса убрала ту снисходительную ровность, с какой начинала, и пошла всерьёз, насколько позволяли правила, и касания посыпались одно за другим: под ребро, по плечу, вскользь по скуле – не больно, выверенно, как ставят галочки. Сэт собирал их и не падал. Он давно умел не падать – это было едва ли не единственное, что он умел по-настоящему хорошо, потому что в детдоме того, кто упал, добивали, а того, кто стоял, рано или поздно оставляли в покое.

Лучше – потому что с каждым касанием он читал её всё яснее. Тем местом под глазами, что включалось само и которому он давно перестал удивляться, он различал в ней течение заёмной силы, как она поднимала свой Унд перед рывком, как сила сбегалась к ногам и плечам, и за полмгновения до того, как Лисса срывалась с места, в этом течении возникала крохотная заминка, вдох перед прыжком, тень той самой привычки, какую он вчера высмотрел в чужой записи у Чджа. Она опускала заднее плечо, совсем чуть-чуть, под разгон.

Он не успевал этим пользоваться, она была слишком быстра, в семь раз быстрее его, и где он только собирался шагнуть, она уже била, но он копил отметки, незримые другим микро-движения. Складывал, как складывал чужие ошибки все эти годы перед экраном: вот здесь она любит уходить вправо, вот так она дышит, когда довольна, а так когда раздражена тем, что бой затягивается дольше приличного. Он не дрался с ней, он её читал, ход за ходом, ошибку за ошибкой, как читают живого человека, а не схему, – ровно так, как сказал вчера Ледяному и сам тогда не до конца поверил, что это правда.

– Два, – сказала Лисса, доставая его в плечо, и тут же, без паузы, без вдоха, метнулась снова, в то самое третье касание с той же ноги, которым кончала всякую свою связку.

И Сэт ждал его. Впервые за весь бой он не догонял – он ждал, заранее, в том месте, куда она двигалась. Когда заднее плечо её ушло вниз под разгон, он уже стоял в зазоре, и её рука, идущая в его корпус, встретила пустоту, а его раскрытая ладонь легла ей под ключицу – не ударом, касанием, как требовали правила, – и замерла.

Тишина – светящийся круг отметил касание тихим щелчком.

Они стояли вплотную, и Сэт чувствовал на лице её дыхание, частое, сбитое, совсем не то ровное, отсчитанное, с каким она начинала бой. Глаза у неё были близко, и в них больше не было маски, в них стояло чистое, ничем не прикрытое изумление человека, которого только что прочли насквозь – впервые в жизни, должно быть, прочли, потому что наследницу Наоке с трёх лет учили, как остаться непрочитанной.

– Как, – сказала она тихо. Не вопрос даже – выдох. – Ты в семь раз медленнее меня. Ты не должен был там оказаться. Там не успеть.

– Я и не успевал, – так же тихо ответил Сэт, не отнимая ладони, потому что отнять её было бы как разорвать что-то, чего он не понимал, но чего почему-то не хотел рвать. – Я не догонял тебя. Я тебя ждал. Ты перед рывком роняешь заднее плечо. Всегда. И третье касание у тебя всегда с одной ноги. Я просто пришёл туда раньше тебя.

Она отступила – резко, будто обожглась, – и впервые за всё утро Сэт увидел на её лице не маску и не изумление, а что-то третье, незнакомое, что узнает много позже – это был голод. Голод человека, всю жизнь дравшегося против зеркал и вдруг встретившего того, кто не зеркало, который читает чужие зеркала и ломает их.

– Покажи, – потребовала она. – Плечо. Покажи, как я его роняю. Меня этому никто не говорил. Меня учили лучшие наставники клана, и никто, ни один, за пятнадцать лет…

– Они не смотрели, – сказал Сэт. – Они тебя ставили. Учили, как надо. А смотреть на тебя – на живую, не на правильную – некому было, да и им незачем. Ты своя, прочитанная заранее. – Он запнулся, испугавшись, что наговорил лишнего, как вчера у Чджа. – Вот тут. Заднее плечо. На волос вниз, перед самым разгоном. Я бы и не увидел глазами. Я не глазами увидел.

– А чем? – спросила Лисса, и спросила так серьёзно, в упор, что Сэт понял – ей правда важно, и солгать ей сейчас было бы хуже, чем проиграть.

И всё-таки он не ответил прямо, потому что прямого ответа у него не было, ведь он сам не знал, чем видит то, что видит, знал только, что оно у него с детства, что огонь и это вот зрение он всегда считал двумя своими личными уродствами, которые надо прятать, как прячут лишний палец.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Просто вижу. Куда что течёт. У тебя сила перед рывком сбегается в ноги, и я вижу, в какую раньше. Чем – не знаю. Просто вижу.

Лисса смотрела на него долго, очень долго, и серый рассвет понемногу вставал за куполом, и вода внизу из чёрной делалась оловянной.

– Ты странный, Миккон, – сказала она наконец, и впервые в её ровном голосе не было ни льда, ни снисхождения – была усталость пополам с чем-то тёплым, что она тут же спрятала. – Самый странный человек, какого я встречала. И единственный за всю мою жизнь, с кем мне не скучно драться. – Она подняла руку, останавливая то, что он мог бы сказать. – Не радуйся. Ты проиграл два касания против одного. Ты медленный, у тебя дрянной ранг, и в настоящем бою я бы тебя сложила, не вспотев. – Немного помолчав продолжила. – Но в настоящем бою ты бы прочёл меня к третьей минуте, и тогда быть медленным тебе бы уже не мешало. Вот этого я и не могу понять. И пока не пойму – буду приходить.

* * *

Они вышли из нижнего зала вместе и у воды разошлись – ей наверх, в клановое крыло, где ждали наставники, которым нельзя было знать, где она была, ему – в корпус F7, к фрикам, которым можно было знать всё.

Лисса остановилась на развилке, помедлила, будто решая что-то, и сказала, не глядя на него, глядя на оловянную воду:

– Завтра. Тот же час. И послезавтра. – Голос её снова стянулся в ровную нитку, в привычную маску, но Сэт уже знал, что под маской есть кое-что далекое от безразличия, и знание это грело сильнее, чем стоило бы. – Будешь учить меня видеть так, как видишь ты, а я тебя – успевать туда, куда ты смотришь. Может, выйдет толк. – Она наконец повернула к нему лицо, и в сером свете оно показалось ему совсем молодым, почти детским, без вечной своей собранности. – И ещё, Миккон. Никому. Узнает клан – мне конец, тебе тем более. Понял?

– Понял, – просто, но твердо сказал Сэт.

Она ушла, не прощаясь, скупым точным шагом, и тот ровный отсчёт, что он по-прежнему почти слышал в ней, не сбивался.

Сэт постоял ещё у воды, пока солнце не выбралось из-за кромки купола и не положило на Эвалу первую розовую полосу. Бок ныл, скула саднила – он собрал сегодня вдоволь касаний и проиграл вчистую, по очкам, как и обещал себе вчера. И всё-таки шёл он назад не как проигравший, внутри росло то же тёплое, неудобное, полное до краёв, что он принёс вчера от Чджа, – ощущение, что у него есть своё, не одолженное и не дарёное, и что это своё чего-то стоит и кому-то, оказывается, нужно.

* * *

В F7 его встретили так, как встречали всегда, то есть никто не сделал вида, будто рад, и оттого было ясно, что рады по-настоящему.

Токей сидел на полу их тесной комнаты, разложив вокруг себя склянки и катушки, и едва Сэт вошёл, как тот, не поднимая головы, бросил:

– Сядь. Дай посмотрю, что она тебе наставила. – И, когда Сэт сел и стянул куртку, Токей присвистнул, разглядывая россыпь наливающихся синяков по рёбрам и плечу. – Аккуратная. Били на счёт, не в кость, а под кость, где больно, но без следа назавтра. Школа. У вас, на Пути Боли, синяк через день сойдёт, а простому человеку неделю бы скулить. – Он положил ладонь Сэту под ребро, и от ладони пошло знакомое тёплое, тянущее, как тянет горячая вода озябшую кисть. Синева под кожей нехотя посветлела. – Вот так. Держать других умею, до себя руки не доходят – а до чужих рёбер всегда дотянусь.

– Не трать на меня, – сказал Сэт. – Само пройдёт.

– Само пройдёт, и Унд у тебя сам окрепнет, и ранг сам подрастёт, ага. – Токей фыркнул, не убирая ладони. – Сиди и не спорь с целителем, целителю виднее. Тоже мне, гордый нашёлся.

В углу, поджав ноги на единственном продавленном кресле, которое в F7 негласно числилось её троном, сидела Судзу с вечным своим планшетом и слушала, не поднимая глаз, – но слушала. Сэт уже научился различать в ней это деятельное, цепкое молчание, не похожее на безразличие.

– Два касания против одного, – сказала она наконец, по-прежнему глядя в планшет. – Ты сам сказал. Это поражение, чистое, по счёту. – И помедлив продолжила. – И при этом ты вернулся такой, будто выиграл. Объясни. Я не люблю, когда цифры говорят одно, а лицо другое, это значит, я чего-то не вижу, а чего не вижу, того не терплю.

– Я её прочёл, – сказал Сэт.

– Прочёл, – повторила Судзу ровно, словно пробуя слово на зуб. – Наследницу Наоке. За одно утро. То, чего её клановые наставники, по твоим словам, не разглядели за пятнадцать лет. – Она наконец подняла глаза, и взгляд у неё был холодный, ясный, неуютный, как зимнее окно. – Знаешь, что это значит, Миккон, если ты не врёшь? А ты, я уже проверила, врать не умеешь – у тебя при вранье дыхание сбивается, а сейчас ровное. Это значит, что-либо все наставники клана Наоке пятнадцать лет были слепы, что маловероятно, либо ты видишь что-то, для чего у меня пока нет переменной. И вот это, – она чуть подалась вперёд, и в холодном её голосе прорезался настоящий, живой интерес, какого Сэт у неё ещё не слышал, – это куда занятнее любого твоего синяка. Я бы хотела на это посмотреть. На то, чем ты видишь.

– Там нечего смотреть, – сказал Сэт, отводя глаза. – Я и сам не знаю, чем.

– Вот именно поэтому и хочу. – Судзу снова уткнулась в планшет, и тон её сделался прежним, сухим. – Чего не понимаю, то меня и держит. Люблю только то, что могу досчитать, а тебя досчитать пока не выходит. Неприятно, знаешь ли.

От двери донеслось нервное:

– А меня возьмёте? Ну, посмотреть. Я тихо. – Это был Лук, нескладный, вечно будто извиняющийся за то, что занимает место в пространстве. Он мялся на пороге с миской каши, прибившийся к их столу с самого первого дня по той простой причине, по какой к огню жмутся озябшие. – Я просто… ну, вы тут все умные, а я рядом постою. От меня в F7 всё равно толку с гулькин нос.

– Стой, – разрешил Токей, не оборачиваясь. – В F7 толк меряют не Ундом. Тут все, кто не вписался. И горды этим, ага. – Он хлопнул Сэта по здоровому плечу. – Готово. Завтра опять к ней пойдёшь?

Сэт кивнул, и в груди опять шевельнулось то же, чему он не доверял до конца. Он не сказал друзьям главного – что Лисса взяла с него слово молчать, что узнай клан, и обоим конец, не сказал и сам себе не до конца признался, отчего так тянет назад, к серому кругу у воды, к холодному лицу, на котором он впервые в жизни увидел, как трещит маска. Он просто кивнул и стал натягивать куртку.

И тут под потолком ожил ровный, безличный голос Эйро, распорядительного ИИ Академии, тот, что одинаково буднично объявлял и обед, и тревогу:

«Вниманию послушников всех Путей. Через десять дней начинается сезон сквозных испытаний. Каждому надлежит пройти проверку не только по своему Пути, но и по четырём чужим. Явка обязательна. Уклонившиеся теряют кю».

В комнате стало тихо. Токей перестал собирать склянки, Судзу подняла бровь, а Лук, бедный Лук, побледнел так, что веснушки на нём проступили, как сыпь, и пролепетал то, что подумали, должно быть, все четверо разом:

– По четырём чужим? Это как же… Боль – против Силы? Я ж… я ж и по своей-то еле тяну.

Сэт ничего не сказал. Он стоял с курткой в руках и думал не о Силе и не о Стремительности – думал о том, что через десять дней его, прятавшегося всю жизнь по задним скамьям, выставят на всеобщее обозрение по всем пяти Путям сразу, на виду у целой Академии, у кураторов, у клановых, у Джеймса Съенто-Пачина. Прятаться больше не дадут. И где-то под этой ясной, холодной тревогой тлело, против всякого здравого смысла, что-то очень похожее на нетерпение.