Текст книги "Рыцари Эволюции (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Рыцари Эволюции

Глава 1

«Мир уступает тому, кто не отводит взгляд».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Колизей горел – не настоящим огнём, а отрисованным до последней искры и выверенным движком до миллиметра, и всё же Сэту, вжавшемуся в продавленное кресло детдомовской общей комнаты, не было разницы, для него арена всегда оставалась настоящей.

На голопроекции сходились двое: Рыцарь Пути Силы – гора мышц в доспехе из красной стали, каждый шаг которого вспарывал песок, – и тонкий, как лезвие, боец Пути Стремительности. Трибуны ревели так, что дрожал воздух в комнате, синий отсвет проекции ходил по облупленным стенам, а тысячи зрителей, подключившихся к виртуальному Колизею со всех уголков обитаемого мира, посылали в зал свои незримые взгляды, и Сэт ощущал их как тепло чужого костра, к которому его не звали.

– … и снова Громовой Раш проверяет защиту молодого Виттэ на прочность! – захлёбывался невидимый комментатор. – Напомню, дамы и господа: победитель сегодняшней сетки получит право на показательный бой перед самим Советом развития! Станет маяком, на который будет равняться весь обитаемый мир!

Маяк – красивое слово, которым взрослые называли то, что детдомовцам не светило никогда, и Сэт только усмехнулся в темноту, когда комментатор его произнёс. Поговаривали, правда, и другое, будто на иные турниры Высшие смотрят сами, выбирая из тысяч на трибунах кого-то одного, кому суждено, но в эти россказни Сэт верил не больше, чем в добрых фей из вечерних сказок для малышни.

Силовик занёс кулак – медленно, картинно. За миг до удара вокруг кисти вспыхнул багровый росчерк способности, так что Сэт ещё до всего произошедшего одними губами выдохнул в темноту «Не туда».

Скоростника на месте уже не было. Росчерк выдал замах раньше, чем кулак пошёл вперёд, противник прочитал движение на ход раньше самого движения. А дальше смазанный рывок, и Рыцарь Силы рухнул лицом в песок под вой толпы.

Сэт откинулся в старом кресле, продавленная спинка скрипнула под лопатками, и сердце колотилось так, будто это он сам только что валялся на песке под улюлюканье трибун. Чужие бои он смотрел иначе, чем все, – толпу завораживал блеск, вспышки способностей, эффектные связки, а Сэт за три года ночей перед экраном приучился выискивать в этом блеске прорехи и неплохо наловчился в этом занятии. Он видел, как лишний красивый замах съедает у бойца ту самую долю секунды, как приём с предупреждающим росчерком читается на ход вперёд. Везением трибуны называли обыкновенно чужую ошибку. Тот же Раш дерётся загляденье, а в полуфинале сольёт. Слабым его не назовёшь, ничуть, просто слишком уж любит, когда им восхищаются, а на арене это роскошь, которую себе позволять нельзя.

Он знал об этих боях всё: имена и кланы, кто чей вассал, кто кому проиграл три сезона назад. Эта арена была единственным окном, через которое в его жизнь заглядывал большой мир – тот, где люди не считали саны до получки и не засыпали под чужой храп в общей спальне на двадцать коек. За стеклом проекции всё было ярким и важным; по эту сторону не случалось ничего и никогда.

А ждал он, по правде, совсем другого – Кэйна Безмолвного, за последние годы единственного Рыцаря Пути Боли, кто дотянул до большой арены, одного такого на тысячу, если не реже. Боль зрелищ не даёт, Боль умеет ровно одно – не падать. Кэйн и дрался так, словно чужие кулаки его попросту не касались, словно он с этой болью давным-давно о чём-то сговорился за спиной у всех остальных. Сэт пересматривал его записи до рези в глазах, и приёмы тут были ни при чём. Ему нужно было увидеть то спокойствие, которое излучал Кэйн, увидеть собственными глазами, что и со дна, с проклятого, как его все называли за глаза, Пути всё-таки выбираются наверх – хоть кто-то, хоть иногда.

Временами Сэт улетал в мечты, думал, что и про него когда-нибудь скажут: вот, смотрите, послушник Боли, который поднялся с самых низов. Когда-нибудь и он будет примером для простых мальчишек. Но всегда одёргивал себя, опуская на землю. Про таких, как он, никогда не говорят… Их просто не замечают, до самого конца, пока они тихо не исчезнут. И всё же это было выше его сил – запретить себе мечтать: мысли сами возвращались, упрямые и непрошеные.

Комната была практически безлюдной и бедной, как всё в приюте. Десяток кресел, гудящий старенький проектор, от которого по полу тянуло тёплой пылью, забытый кем-то плед, который по недосмотру не убрали матроны, – вот и всё убранство общей комнаты. На соседнем ряду свернулся калачиком Мика, мальчуган лет восьми, единственный, кто иногда подсаживался к Сэту во время трансляций и, с детской наивностью в глазах, спрашивал, кто победит. Сэт всегда отвечал верно. А Мика каждый раз от восторга распахивал глаза и смотрел на него так, будто видел волшебство, а не итог трёх лет одержимого увлечения рыцарскими боями.

– Спи, – не оборачиваясь, тихо сказал Сэт, прикрыв пледом продрогшего мальчишку. В ответ тот что-то промычал и зарылся глубже в кресло, укутываясь потёртым пледом.

Боль пришла к Сэту раньше Путей и кю, раньше, чем он вообще узнал слово «эволюция». В детдоме наука простая – у кого кулак тяжелее, тот и прав, – и этой науке Сэта учили исправно, за молчание, за чужую пайку, а чаще от скуки, потому что бить тихоню было не страшно, ведь никто из старших не узнает. Плакал он недолго, с год, может, полтора, а потом плакать стало незачем, да и нечем, тело будто затянуло мутным стеклом, удары доставали до кожи, до костей, а его самого, того, что сидел где-то там, за стеклом, уже не доставали. Никакой храбрости тут и близко не было, он первый посмеялся бы над таким словом. Просто сломалось что-то нужное, и сломанное вышло удобной надстройкой.

Позже, на первом же занятии Пути, наставник посмотрел на него странно и обронил:

– Тебе не придётся учиться главному. Ты уже умеешь не отворачиваться.

Сэт так и не понял тогда, хорошо это или плохо, не понимал и теперь.

Рыцари эволюции – так звали тех, кто доходил до арены; за три года ночей у проектора Сэт выучил эту азбуку до дыр. Живые маяки, доказательство того, что человек ещё способен идти вперёд. Пять Путей вели к ним: Сила, Стремительность, Разум, Помощь и Боль. Десять ученических ступеней-кю, десять мастерских данов – лестница в небо, по которой одни взлетали играючи, а другие ползли всю жизнь и умирали на нижних ступенях.

А над всей этой лестницей, над Колизеем, над школами и академиями, над самой Землёй висело то, о чём в передачах говорили вполголоса и непременно красиво. Высшие. Чужие, пришедшие из тех самых незримых галактик, что забываются. Это они когда-то заперли человечество в его собственной системе, будто мошку в банке, и сказали – докажите, что достойны выйти к нам, победите в испытании лучших наших воинов, и двери галактики откроются.

Пять раз человечество выходило на Тест, и пять раз проигрывало, и правила не повторялись ни разу, а между попытками люди делали единственное, что умели, – растили новых героев и называли это Эволюцией.

Сэт фыркнул в темноту – героев! Завтра кого-то из спящих по соседству детдомовцев ждал экзамен на кю, кого-то – выпуск, но трибуны Колизея не ревели в их снах ничьё имя, а его так и подавно.

Завтра был и его экзамен – пятый кю, Путь Боли, единственная дверь, что открылась перед нищим мальчишкой без клана и без единого сана за душой. Силе нужны деньги на доспех, Разуму – годы дорогого обучения, Помощь без клана пуста, как протянутая ладонь, и только Боль брала всех, не спрашивая, чей ты сын, ей хватало того, что тебе есть чем платить, а платить собой Сэт умел лучше всего на свете.

Те, что дрались сейчас на песке, носили имена кланов, как ордена, и за каждым стояли предки, замок, деньги, а за Сэтом – койка под номером да матроны, что произносили его имя так, будто оно что-то значило. Сэт – старое имя, доставшееся непонятно от кого. Он давно перестал спрашивать, потому что спрашивать значило признавать, что тебя есть кому оставить, а его оставили, один раз и навсегда, ещё до того, как он научился держать голову.

И всё-таки где-то очень глубоко, там, куда он сам старался не заглядывать, жила мысль, которую он не произносил даже про себя – когда-нибудь встать на этот песок не зрителем.

Проекция взорвалась светом, объявляли следующую пару, и Сэт смотрел, пока глаза не начали слипаться, затем и вовсе заснул прямо в кресле – под рёв толпы, которая никогда не выкрикнет его имя.

* * *

Утро выдалось обычным, ничем не примечательным, как и все до него, и ничего иного от этого дня Сэт не ждал. Подъём после очередной ночи у проектора его не тяготил, он будто и не уставал от этих ночей никогда, поэтому проснулся, как всегда, раньше сигнала, съел пресную порцию утренней каши, привычно не чувствуя вкуса, и пошёл проходить очередную рутину – встал в очередь к экзаменационному залу, где пахло чужим потом и разогретой аппаратурой. Встал с такими же середняками, которые, как всегда, не сдадут экзамен и не попадут в Академию, с той серой массой, к которой он с совершенным безразличием давным-давно причислил и себя.

В серости легко было не выделяться, не обгонять достойных – тех, у кого кланы и выстроенное будущее, – но и не падать вниз, отставая с позорным тыканием пальцами в спину и смешками. Сэта полностью устраивало выстроенное им же самим мироустройство и занимаемое в нём место.

– Миккон, пятый кю, Путь Боли, – прочитал распорядитель, не поднимая глаз от списка. – Симуляция первого кю.

Очередь за спиной притихла – первого! Кто-то коротко хмыкнул. Экзамен рассчитывали по верхней планке курса, и загонять слабейшего на программу сильнейших было либо недосмотром системы, либо чьей-то злой шуткой, но Сэт не стал спрашивать, кого «благодарить» – ответа всё равно не дадут, а лишнее внимание ни к чему, – и просто шагнул вперёд.

Площадка метаката встретила его привычным гулом поля, от которого мелко ныли зубы. Воздух дрогнул, дополненная реальность сомкнулась вокруг – и мир детдомовского зала исчез без следа.

Симуляция ударила сразу, без разбега. Тело захлестнуло чужой техникой такого уровня, до которого Сэту было ползти ещё годы. Энергия рвалась по непроложенным каналам и жгла их, живьём прокладывая себе русло. Послушник Силы на его месте заблокировал бы обратную связь – нарастил мощь, отгородился от собственного тела стеной и пёр бы вперёд, не чувствуя, как рвётся внутри. Но Путь Боли отгораживаться не умел – боль и была той самой обратной связью, той отдачей, которую все остальные так старательно глушили в себе.

А Сэт умел не отворачиваться.

Он стиснул зубы и повёл связку – медленно, коряво, совсем не так, как полагалось, но всё-таки повёл, и каждое движение отзывалось вспышкой раскалённой добела боли под рёбрами, в локтях, в основании черепа. Он держал, потому что больше ничего и не умел, потому что отступать было некуда и не для кого, а в какой-то миг боль, вместо того чтобы ослепить его, сделала ровно обратное – он вдруг различил, не глазами, а как-то изнутри, как по выжженным каналам толкается живой ток, и там, на самой кромке гаснущего сознания, под всем этим слоем боли тлел тёплый багровый уголёк, готовый вот-вот заняться огнём.

Сэт потянулся к этому теплу – неосознанно, как тянутся к свету в темноте, – и в тот же самый миг всё оборвалось.

Симуляция схлопнулась, дополненная реальность опала, словно сдёрнутая простыня, и Сэт по инерции довёл руку в пустоту и замер, тяжело дыша, весь мокрый. Прервали. На середине. Это значило одно – он не справился. Ещё ни разу так быстро не оканчивался тест.

* * *

– Мистер Окабэ, вы уверены, что парень справится? Всё-таки пятый кю, а экзамен рассчитан на первый.

Куратор не оторвал взгляда от поля. Сквозь визостекло комнаты управления отлично просматривалась площадка для метаката, а дополненная реальность вокруг испытуемого была приглушена до полупрозрачности – так удобнее следить.

– Я очень люблю рыбалку, Корч. Знаете, что в ней самое важное?

– Пф… Рыба, разумеется. Только я не понимаю, при чём здесь…

– Ошибаетесь, мой молодой друг, – не дослушав, отрезал Киичи. – В рыбалке важнее всего спокойствие и своевременность.

– Но…

– И при этом – высшая концентрация. – Куратор снова перебил ведущего учителя, будто и не заметив. – Часами сидишь над водой и ждёшь. Ничего не происходит. А потом наступает один-единственный миг – и нужно сделать одно верное движение. Не два. Одно. Фокус на процессе, а не на результате.

– При всём уважении, господин куратор. – Корч всё-таки не сдержался. – Там, на площадке, не рыба, там ребёнок, и вы загнали его в симуляцию на пять ступеней выше его уровня.

– Я знаю, на сколько ступеней, – мягко отозвался Окабэ и больше ничего не прибавил.

Корч покраснел от негодования, но спорить не стал. О странностях Окабэ Киичи были наслышаны все: говорили, он способен часами не проронить ни слова, а потом одним движением решить судьбу человека. Куратор Академии не обязан был объясняться перед ведущим учителем заштатной школы, и оставалось ждать.

А угроза-то была настоящей. «Напыщенный засранец, – Корч стиснул зубы, глядя на угловатую фигурку за стеклом. – У парня же каналы выжжет к чертям. В лучшем случае – незачёт и неделя в лазарете. В худшем…» О худшем думать не хотелось, ведь ответственность, если что, ляжет не на куратора, который завтра упорхнёт обратно в свою сияющую Академию, а на школу, на него, Корча.

Окабэ между тем не отрывал взгляда от Миккона, и в этой его неподвижности проступало что-то рыбье, холоднокровное – он и моргал-то реже, чем положено живому человеку. Голову куратор брил почти наголо, оставляя седеющий ёжик, кимоно носил старого, давно вышедшего из обихода кроя, и только пласталевые накладки на запястьях, обязательные для мастеров Стремительности, выдавали, что человек этот всё же из нынешнего века, а не шагнул сюда прямиком из какой-нибудь древней хроники. Корчу рядом с ним всегда делалось зябко.

– Вижу, вы за него переживаете, Корч. – Киичи чуть склонил голову, не отводя глаз от поля. – Это хорошо, учитель и должен. Но Сэт не так прост, как вам кажется.

– Какое там «не прост». – Корч устало махнул рукой. – Середнячок, каких пруд пруди, тихий, упёртый, ничей. Я таких за тридцать лет сотни выпустил, и они не становятся Рыцарями, господин куратор, они становятся… никем. И это не их вина – просто так устроено.

– С водой я связан тесно, – невпопад произнёс Окабэ, будто не слыша. – На Танцующей Рыбе многое повидал. Вода течёт, обходит, принимает форму. А вот огонь для меня всегда был загадкой, в нём нет плавности, нет переходов, только взрывная мощь – там, где её никто не ждёт.

«Какая уж тут мощь», – мрачно подумал Корч и хотел было ответить вслух, но не успел.

И в самый последний миг – раньше, чем Окабэ повёл рукой, – по корявым, угловатым движениям мальчишки прошло что-то лишнее – багровый отсвет там, где на Пути Боли цвету взяться неоткуда. Огонь. Корч потом сам себе не поверил, списал на усталость и блик стекла, но в ту секунду готов был поклясться, что отсвет качнулся вбок – потянулся к визостеклу, прямо туда, где стояли они и смотрели, как тянется пламя свечи, когда рядом приоткроют дверь.

Корч моргнул – и отсвет пропал. Блик визостекла, сказал он себе, усталость, мало ли. Но сердце вдруг заколотилось часто и нехорошо, и унять его не выходило.

А куратор Стремительности, повидавший воду во всех её обличьях, смотрел на гаснущую симуляцию так, словно встретил призрак.

Окабэ повёл рукой – единственный, едва уловимый взмах, молниеносность в чистом виде, – и симуляция оборвалась, а Миккон по инерции ещё доводил связку в пустоту.

– Достаточно, – тихо сказал куратор. – Я увидел то, что хотел.

– И… что же вы увидели? – осторожно спросил Корч.

Окабэ не ответил. Чуть приоткрыл рот в редком подобии удивления, склонился над консолью и поставил подпись – Корч не сразу разобрал, под чем именно, а когда разобрал, не поверил глазам.

Приказ о зачислении. В Академию эволюции.

– Постойте! Но он же не прошёл экзамен, вы сами его прервали! Пятый кю не может…

Но куратора в комнате уже не было, Окабэ наморщил лоб, прикрыл глаза – и просто исчез, так и не сказав ни слова, ведь Путь Стремительности позволял мастеру не только рвать пространство, но и мгновенно переноситься в любое знакомое ему место.

Корч остался один на один с опустевшим креслом и подписанным приказом. Экзамен целого курса оборвался на первом же кандидате, на слабейшем, и что проверяющий разглядел в той провальной попытке давно списанного мальчишки, Корч не понимал. Понимал он одно – холодок под лопатками не отпускал, будто он чудом не прошёл мимо того, чему в Академии давно отвыкли давать имя. Корч поёжился, сунул приказ в папку и тяжело поднялся к себе.

* * *

Выныривать из метаката – всё равно что заново родиться, только наизнанку: тебя выкручивает, протаскивает медленно сквозь какой-то зудящий жар, и держатся на ногах после этого не все. Сэт удержался, поморщился, и только; кое-как расправил плечи, выдавил из побелевших губ что-то отдалённо похожее на вежливую улыбку в сторону пустого визостекла – порядок есть порядок – и, не дожидаясь больше ничего, дал дёру к себе.

Боль он научился носить как вторую кожу, иначе на Пути Боли нельзя.

То тепло, тот уголёк на кромке сознания – почудилось, решил он, перегрузка, не более, на пятом-то кю чего только не привидится, когда тебя суют в симуляцию не по росту. Сэт сбросил последние ошмётки дополненной реальности, и мир стал прежним – облупленный коридор, гул вентиляции, чужие голоса за стеной, всё своё, привычное, безопасное. Незачёт он переживёт, это даже спокойнее – никто ничего от тебя не ждёт, и ты, стало быть, никого не подводишь.

По дороге к себе он уже прикидывал, как оно всё сложится дальше. Доучится оставшиеся месяцы, вытянет, может, на четвёртый кю, а может, и не вытянет, невелика разница, а потом куда-нибудь, где не спрашивают про клан и даны: таскать красную сталь на верфях или стоять на воротах склада, всё равно. Тихо и незаметно, по старой привычке. Такая жизнь не пугала его ни капли, пугало совсем другое – оно ныло в груди на манер старого ушиба и упрямо бубнило, что так нельзя, что он рождён не для того. Сэт придавил его, как давил всегда, мечтать – занятие для тех, у кого есть запас прочности, а у него отродясь никакого запаса не водилось.

К общему сбору он опоздал почти намеренно. Имена зачисленных в Академию объявляли вслух, при всех, – древняя традиция показательной похвалы, гордость школы. Раз в несколько лет кому-то из выпускников улыбалась удача, и тогда весь актовый зал гремел овациями, а директор сиял так, словно это его собственный сын прорвался наверх. Сэт встал в самых задних рядах, у двери, где сквозило из коридора и духота зала едва доставала, и думал только о том, как бы улизнуть раньше, чем начнут расходиться.

На сцене директор Па-вел – грузный, с цепким взглядом и нездоровой бледностью человека, который слишком много переживает за чужих детей, – зачитывал список. Имена клановых. Съенто-Пачин. Наоке. Знакомые фамилии, за которыми стояли деньги и кровь поколений. Зал вежливо аплодировал, а в первых рядах надменно кивали те, кому всё это полагалось по праву рождения.

А потом Па-вел запнулся.

Он поднёс планшет ближе к глазам, перечитал строку, нахмурился, открыл рот, закрыл – и наконец прочитал, медленно, с явным недоверием к собственному голосу:

– … и, по особому распоряжению куратора Окабэ Киичи, в Академию эволюции зачисляется… послушник Пути Боли. Сэт Миккон.

Зал замолчал – оглушительно, разом, – а потом обернулся, весь и сразу, и на Сэта глянули сотни лиц, на каждом из которых удивление быстро скисало в насмешку, а у иных – во что-то куда злее насмешки. Беспризорник, пятый кю и в Академию. Где-то в первых рядах коротко и презрительно рассмеялся юноша в дорогом, шитом точно по фигуре кителе – кто-то из Съенто-Пачин, Сэт не разобрал, кто именно, – и смешок тут же подхватили соседи.

Один Па-вел на сцене не улыбался. Сэт видел его поверх обернувшихся голов: директор смотрел в зал с тревогой человека, понимающего, как это событие перевернёт мир отдельно взятого мальчишки. Приютских Па-вел единственный никогда не срезал на людях – это в школе знали даже самые мелкие.

В лицо плеснуло жаром, ладони враз отсырели, и сотни взглядов легли на него разом – почти физически, как тепло того чужого костра с трибун, только теперь костёр развели вокруг него самого, не спросив. Стена незаметности, которую он выкладывал всю сознательную жизнь, осела беззвучно, в один миг, и он стоял у двери – видимый весь, каждому.

– Боли, говорят, да ещё и пятый кю… Беспризорник, – долетел до него обрывок чьего-то шёпота. – Окабэ, видать, совсем рассудок растерял. Куда катится Академия, если туда тащат всякий мусор из приютов.

– А может, это шутка такая? Просто проверка. Отчислят его через месяц, вот увидишь.

Сэт умел не замечать подколки и подобные шепотки, ровно с тем же идеальным равнодушием, как и не чувствовать боли, чему выучился когда-то давно. Не помня себя, пытаясь держать самообладание, по-прежнему не выделяясь даже малостью, он выскользнул за дверь. И лишь когда прохлада коридора ударила в лицо, он понял, что уже почти бежит. Позорно отступая от того, чего втайне, даже для самого себя, желал всем своим естеством.

И где-то очень глубоко, под загнанной радостью, вперемешку с желанием провалиться сквозь пол и исчезнуть, снова шевельнулась мысль, которую он гнал весь день.

Однажды. Хоть раз.