Текст книги "Рыцари Эволюции (СИ)"

Автор книги: Константин Каин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 19

«Сила бьёт туда, где ты есть. Победа ждёт того, кто умеет не быть там, куда бьют».

Сомаэль Сэт, «Завещание Боли». 2423 г.

Первый раунд Сэт прошёл за минуту, и прошёл так тихо, что половина трибун не поняла, что бой кончился.

Ему достался клановый второй кю, мальчишка с гербом, выставленный против бесклановой диковины ради лёгкой разминки и красивой галочки. Мальчишка вышел самоуверенно, под одобрительный гул своего дома, и пошёл вперёд заученной родовой связкой – Сэт прочёл эту связку до конца ещё прежде, чем тот двинулся, потому что связка была из учебника, а учебники Сэт научился читать в детдоме, по ночам, у латаного экрана. Он не стал бить в ответ. Он просто оказывался не там, куда шёл удар, раз за разом, без спешки, как оказывался когда-то в клинке Лиссы, и клановый молотил воздух, наливаясь злостью, теряя счёт, теряя дыхание, а потом Сэт коснулся раскрытой ладонью его незащищённого бока – раз, второй, третий, – и незримые системы отметили исход, и всё было кончено.

Трибуны молчали – они пришли смотреть, как опасного бескланового красиво ставят на место, а увидели обратное и не нашлись, как на это шуметь.

Чджа на возвышении не шевельнулся, но Сэт, сходя с песка, поймал на себе его бесцветный взгляд и понял: куратор доволен. Сэт сделал ровно то, чему его учили, – не показал силы, которой не нужно было показывать, выиграл головой, сберёг тело для тех боёв, где одной головы не хватит.

– Чисто, – встретила его Судзу в проходе, не поднимая глаз от планшета. – Идеально чисто. Минимум усилий, ноль раскрытых козырей, противник вымотан, ты свеж. Так и держи. Турнир – это марафон, который дураки бегут как спринт. Береги себя до Гранда.

Второй раунд оказался хитрее, и хитрость эта была не случайной.

Сэту достался не клановый юнец, а жилистый боец Пути Помощи – из тех, кому, как Токею, нечем драться в одиночку, и оттого втройне опасных, когда они всё же выходят одни. Этот лишь с виду вышел один: за ним, в проходе, маячили двое вассалов, и Сэт понял замысел прежде, чем грянул горн. Помощник не станет биться сам – он будет тянуть время, выматывать, а дозволенные правилами вассалы между обменами станут подпирать его, латать, возвращать ему дыхание, и так, измором, чужими руками, помощника выведут вперёд против одиночки, у которого подпорок нет.

Это было по правилам – и это было ровно то, против чего у Сэта не находилось ответа, пока он не вспомнил, что у Помощи, как у всякого Пути, была своя слепота.

Он не стал подгонять бой – раз противник тянул время, Сэт принялся тянуть его сам, спокойно, не выкладываясь, и смотрел мимо бойца – на нить между ним и его вассалами: тем местом под глазами он различал, как от вассалов к бойцу текла заёмная сила, тонкими струйками, поддерживая, латая. Тогда он понял: вся их связка держалась на этих струйках. Перебей их в нужный миг – и Помощь останется одна, пустая, без потолка, который ей одалживают.

Сэт дождался размена, в котором боец потянулся за подпиткой к вассалам, – и в этот самый миг, когда нить натянулась, пошёл вперёд, быстро, впервые за бой быстро, разрывая дистанцию, не дав струйке дотечь. От этого разрыва вассалы поддержки поплыли, будто получив по удару. Боец, привыкший, что его всегда подопрут, на полмгновения остался без подпорки – пустой, открытый, удивлённый, – и трёх касаний Сэту хватило. Он взял не силой: один на всей арене он видел за бойцом всю его сеть и ударил по ней.

– Видали? – присвистнул Лук в проходе. – Он же его вассалов будто размазал.

– Он их не трогал, – сухо поправила Судзу, и в голосе её было удовлетворение учёного, чья гипотеза подтвердилась. – Он отрезал их в нужный миг, выбрав момент, когда подпорка не успевает. Это не сила. Это расчёт его аномальным зрением. – Она глянула на Сэта. – Хорошо. Очень хорошо. Ты дерёшься головой даже там, где все дерутся телом. И запомни этот бой: так же, через подпорку, дерутся целые кланы, оставаясь сильными, пока есть кому их подпереть, и опустошаются, едва подпорку отрезали. Тебе это пригодится не раз.

* * *

Чджа подошёл к нему между раундами – впервые на турнире, и оттого Сэт насторожился.

– Ты делаешь всё правильно, – сказал куратор без предисловий, ровно. – Бережёшь себя, не раскрываешь козырей, выигрываешь головой. Тактически безупречно. – Он помолчал. – И именно поэтому я скажу тебе то, чего тактика не подскажет. Чем дальше по сетке, тем меньше ты сможешь прятаться. Громилу ты обведёшь зрением, помощника – расчётом. А вот когда дойдёт до тех, кто читает, как ты, и до Джеймса, который читает иначе, но не хуже, – там одного зрения и расчёта не хватит. Там придётся показать, кто ты. По-настоящему.

– Огонь использовать нельзя, – сказал Сэт. – Если увидят на арене, сразу решат, что я монстр.

– На виду точно нельзя, – Чджа внимательно посмотрел на него своими бесцветными глазами. – Но я не про пламя, Миккон. Я про то, что за ним стоит. Мне рассказали, что случилось в подвале – сам я не видел, но умею делать выводы. Ты ведь там не просто огонь выпустил. В тот момент ты стал кем-то другим. Я уже видел это раньше, и тогда подумал: этот человек не дерется, он что-то вспоминает. – Куратор заговорил тише. – Так вот, на арене бойся этого состояния даже больше, чем самого огня. Если люди увидят пламя, они просто испугаются, это еще не самое страшное. Но если ты на глазах у всех перестанешь быть собой, если наружу вылезет то, что в тебе спит, это заметят те, кто гораздо опаснее любого клана. Помнишь, я говорил тебе подумать о «сундуках»? Эти люди следят намного внимательнее, чем тебе кажется. – Он выпрямился. – Дерись сам, Миккон. Используй свою голову, свою волю и свои глаза. Не вздумай звать того, кто сидит внутри тебя. Тем более здесь, на виду у всех. На тебя смотрят не только зрители на трибунах.

Он ушел, так и не объяснив, кого имел в виду. Сэту снова стало не по себе – так бывало всегда, когда Чджа касался тем, которые Сэт не понимал, а куратор явно знал о них намного больше, чем говорил.

* * *

Лук вышел в первом же раунде против старшего, и Сэт смотрел его бой, стиснув кулаки, потому что знал, чего этот выход стоил нескладному Луку.

Шансов у Лука не было, и это понимали все, включая его самого. Против него поставили опытного бойца с третьим кю. Тот шел на дрожащего парня из седьмого корпуса с ленивой уверенностью, ожидая легкой победы. Но Лук не сбежал. Для него это было пределом возможностей – просто остаться на месте. И он справился: вышел бледный, весь в дрожи, встал и выдержал первый удар, потом второй, но не отступил. Его трижды сбивали с ног, и трижды он поднимался – медленно, неуклюже, загребая песок руками. Он вставал, потому что помнил слова Сэта и Юки: если придется проиграть, проигрывай стоя.

Он проиграл – системы отметили его поражение быстро и буднично, и трибуны, заскучав, уже отвернулись к следующей паре. Но Лук ушёл с песка иначе, чем уходят проигравшие, – он ушёл, держа спину прямо, насколько умел, и на нескладном лице его, разбитом, было то, чего Сэт не видел там никогда: не победа, до победы было бесконечно далеко, а то, что для такого, как Лук, стоило дороже. Он сам себя не предал. Вышел, не сбежал, устоял ногами в той дрожи, в какой жил всю жизнь.

– Видал? – выдохнул он, доковыляв до своих, и голос у него срывался не то от боли, не то от чего-то ещё. – Я не убежал, Сэт. Я боялся, что убегу, а не убежал.

– Видал, – сказал Сэт, сжав ему плечо, и не нашёл других слов, потому что других и не было: Лук сегодня сделал то, на что у самого Сэта ушло восемнадцать лет, – вышел из тени на свет и не сломался, хоть и не умел ничего больше.

– Ты теперь сильнее половины своего курса, – сказала Юки тихо, прикладывая к его ссадине лёд неловкими движениями. – Не Ундом. Тем, что вышел. Половина курса в жизни не выйдет на тот песок, побоится. А ты вышел и встал. – Она помолчала. – В F7 это и значит – «горды этим». Не тем, что победили. Тем, что вышли, когда могли спрятаться.

Токей, латавший Луку рёбра, фыркнул, но фыркнул тепло:

– Слыхал, герой? Так что не реви тут от счастья, кровь сглатывай, я тебе губу зашиваю. – И, уже Сэту, тише, повертев дедову бусину: – Хороший он, наш Лук. Дурак дураком, а ведь вышел. Я вот целитель, мне на тот песок и вовсе не надо, а посмотрел на него – и стыдно стало, что сам ни разу так не страшился и не побеждал страх, потому что мне-то страшиться нечего, меня в бой не ставят. Каждому свой подвиг, выходит. У Лука – выйти. У тебя – не остаться проигравшим. У меня – не дать вам после боя развалиться.

Сэт глянул на друга и опять, в который раз, поймал тот тёплый толчок под рёбрами: каждый из них нёс свою долю, и доля Лука – нелепо, гордо устоять под чужими ударами – была не меньше прочих.

Юки вышла позже и тоже проиграла, но проиграла так, что Сэт подался вперёд вместе со всей трибуной. Противник ей достался рослый, уверенный, из вторых кю. Он пошёл добивать мелкую резервационную девчонку с первого же размена – и ладонь его прошла сквозь то место, где Юки только что стояла. Не мимо – сквозь: Сэт видел тем, другим зрением, как её мерцающее, истаивающее течение на миг просто перестало быть, и удар, наведённый точно, соскользнул, не найдя цели. Парень ударил снова – и снова цель ускользнула – он злился, бил размашистее, а маленькая Юки стояла посреди его ударов, испуганная, неумелая, почти не отвечая, и то пропадала, то снова появлялась – как отражение, если тронуть воду. Эта зыбкость, всю жизнь бывшая проклятием, на белом песке вдруг обернулась почти грозной защитой. Она всё равно проиграла – была пока слишком слаба, слишком неопытна, – но по трибунам прошёл недоумённый шёпот, а куратор Боли Синкай на возвышении наклонился вперёд и назад уже не откинулся. Сэт, глядя на неё, подумал, что мерцание Юки – никакой не изъян: оно из того, чему пока нет имени, как не было имени его огню, и однажды, может статься, оно окажется куда важнее, чем выглядит теперь. Синкай долго смотрел ей вслед, и в усталом лице профессора было то же, что мелькало, когда он глядел на Сэта, – узнавание чего-то, о чём он думал по ночам и боялся произнести вслух. Сэт заметил это и отложил на потом, к прочему, чему пока не находил места.

* * *

За Лиссой он следил украдкой, через всю чашу арены, и следил не глазами.

Она шла по своей стороне сетки, как идёт по родовому танцу та, кого учили этому с трёх лет: чисто, точно, без единого лишнего движения, скупо двигаясь, обходя соперников скоростью, какой не было ни у кого из молодых, – однажды Сэт увидел, как чужой удар пришёл туда, где ещё стояла в воздухе красная волна её волос, а самой Лиссы там уже не было. Наследница Наоке представляла клан безупречно – и при этом, Сэт видел чутьём, дралась иначе, чем учили её родовые наставники. В ней появились чтение и сомнение, обращённое в силу. Она не просто была быстрее – она знала, куда направлять свою скорость, видела дыры противника прежде, чем те открывались, и Сэт с тихой гордостью узнавал в этом своё, то, чему учил её у воды, как она учила его турниру. Они готовили друг друга. Теперь оба шли по разным краям одной сетки к той точке, где должны будут встретиться.

Дзёген смотрел её бои с высокой клановой ложи, прямой, каменный, и лицо его не выражало ничего. Его выдавали руки: сухие пальцы, сцепленные на перилах, белели на каждом размене и разжимались только с горном. Сэт, научившийся читать стариков не хуже бойцов, видел: наставник следил за каждым движением своей девочки с тем напряжением, в котором страх мешался с надеждой, какую он не смел назвать вслух. Он хотел, чтобы она дошла, он сам это сказал, – и при том он же привёз сюда жениха и приговор на случай, если у Лиссы ничего не выйдет.

Хидэо, жених, сидел рядом со стариком – скучный и прямой, как полагается старшей ветви. Сэт пригляделся к нему один раз, ненадолго: не злодей, не глупец, просто человек, которому с детства назначили Лиссу, как назначили Лиссе его, и который, кажется, и сам тяготился этой назначенностью, хоть и не смел её оспорить. Глядя, как невеста летает по арене, отрезая соперников родовой скоростью, Хидэо не сиял женихской гордостью – он смотрел растерянно, как смотрит человек, начавший подозревать, что-то, что ему обещали как тихое сокровище, на деле живое, дикое и его не хочет. Сэту вдруг сделалось почти жаль скучного достойного Хидэо: тот, как и все они тут, был пешкой крови, только пешкой смирной, не выучившейся хотеть, и оттого обречённой проиграть, чего бы ни решила арена.

А Джеймс Съенто-Пачин шёл по сетке так, как привык делать всё, – спокойно, чисто и без пощады. Он не красовался, как Кант. Он не давил, как Сила. Он побеждал расчётом, холодным и точным, выводя соперников из равновесия прежде, чем те успевали ударить. А победив, сходил с песка с тем же равнодушием, с каким выходил. Дважды его бесстрастный взгляд через всю чашу находил Сэта, и в этом взгляде не было ни злости, ни вызова – было то ровное внимание, с каким смотрят на работу, которую осталось завершить. Он не торопился к Сэту по сетке и не избегал его. Он знал, что они сойдутся, как знает игрок, что доведёт партию до мата, и копил, считал, ждал – единственный во всей чаше, кого Сэт не мог прочесть до дна, потому что у Джеймса, в отличие от Гранда, не было ни массы, ни напора – только голова, холодная и закрытая, как сейф.

* * *

Гранд из дома Кёва ждал Сэта в третьем раунде, как и рассчитала Судзу.

Он был громаден – не просто крупен, а громаден, как бывают громадны те, кто всю жизнь шёл Путём Силы, наращивая мощь и глуша отдачу, чтобы рост не упирался в боль. Старший дан, на две головы выше Сэта и вдвое шире, он вышел на песок под рёв своего дома, не глядя на противника, потому что смотреть на бесклановую мелочь было ниже его достоинства. Он привык, что перед ним расступаются. Он привык ломать.

– Не дай ему ударить тебя, – шепнула Судзу в проходе, в последний раз, быстро. – Ни разу. Дашь ему возможность – раздавит, у тебя нет его массы. Уводи в пустоту удары. Он Сила, он бьёт туда, где ты есть. Сделай так, чтоб тебя там не было. Делай так, пока не сядет сам. У Силы дыхание короче, чем кажется, – они привыкли заканчивать с одного удара.

Сэт вышел на белый песок, и громадный Гранд наконец удостоил его взглядом сверху вниз – и в этом взгляде была не злость, а скука, скука сильного перед тем, кого даже бить неинтересно.

Горн пропел. Гранд пошёл.

Он шёл, как идёт обвал, – всем весом, не финтя, не выгадывая, потому что Силе финты не нужны, Сила и есть аргумент. Земля, чудилось, гудела под ним. Один такой удар, дойди он, сложил бы Сэта пополам, переломал бы то, что Токей едва залатал после подвала. Трибуны подались вперёд, предвкушая короткую расправу.

Сэт не стал ждать удара – он ушёл вбок – назад от обвала не уйдёшь, – в сторону, ровно настолько, чтобы громада прошла мимо, в пустоту, по инерции проваливаясь вперёд. Гранд прорычал, развернулся неожиданно быстро для своей туши – Сила умеет быть быстрой на короткой дистанции, Сэт это помнил по сквозным испытаниям – и ударил снова. И снова Сэт каким-то образом оказался в другом месте, и снова кулак рассёк воздух там, где мелкий бесклановый только что стоял.

От первых ударов он уходил впритык, на волос, и каждый раз трибуны ахали, думая – вот, сейчас достанет, сейчас этот ужасающий удар достигнет цели. Воздух от Грандовых кулаков оставлял след ветра на лице Сэта, песок взлетал фонтанами там, куда обрушивалась громада, и сама арена, чудилось, вздрагивала под этой массой. Уйти от такого, стоя практически впритык, дважды можно случайно, трижды – уже мастерство, а Сэт уходил снова и снова, и случайностью это уже точно не было. Трибуны начинали понимать, что везение тут ни при чём: мелкий всякий раз оказывался в стороне за миг до того, как туда приходил удар.

Тут Сэт сделал то, чему научил его Учитель, – то единственное, что взял у книги и в чём был уверен. Он повёл огонь не наружу, не в явное пламя, которого нельзя показывать на арене, – а вглубь, в Унды ног, в глаза. Мир замедлился – вернее, иным стало само Сэтово зрение: громадная туша поплыла, и в её течении, в том, как сила сбегалась к плечу перед ударом, он читал каждый замах за два, за три хода вперёд, ясно, как читал записи у Чджа. Он перестал уворачиваться в последний миг и стал уходить заранее – туда, где Гранда ещё не было, но куда тот вот-вот должен был прийти, – и оказывался в пустоте раньше, чем громада до неё доходила.

Это пьянило – Учитель предупреждал, и Учитель был прав. В замедленном мире всё было красивым и спокойным: туша Гранда плыла, как плывёт лавина в чужом сне, и Сэт ходил между его кулаками неспешно, почти лениво, и где-то на краю распахнутого зрения зашептало знакомое, чужое: останься здесь, смотри, как красиво течёт чужая сила, никуда не торопись. Сэт вспомнил наказ – видение без воли есть красивая смерть – и стряхнул дурман, вернулся в бой, оставив себе зрение, но не дав ему себя забрать.

Гранд бил, бил снова, бил, наливаясь яростью, теряя ту скуку, с какой выходил, потому что бесклановый не давался – просачивался мимо ударов, и каждый промах отнимал у Силы то, чего у неё мало, – дыхание. Трибуны, ждавшие расправы, замолкали, рёв дома Кёва редел, а Сэт всё уходил, не ударив ни разу, экономя себя, как учила Судзу, кружа громаду по песку, пока её собственный вес не начал работать против неё.

* * *

Перелом настал на исходе сил – Грандовых: сам Сэт ещё дышал ровно.

Громадный дан задыхался – пот лил с него ручьями, удары пошли реже, тяжелее, и в течении его, замедленном для Сэта, всё яснее проступала та усталость, о которой когда-то говорил Чджа: после двадцатой секунды даже верный расчёт начинает врать, потому что тело сдаёт раньше головы. Гранд сдавал. Он привык заканчивать с одного-двух ударов, а тут молотил пустоту минуту за минутой, и тело его, приученное к короткому сокрушительному напору, не знало, что делать с боем, который не кончается.

Когда же Гранд, взбешённый, выложился в последний, отчаянный замах – отдав ему всё, что осталось, всю массу, всю злость, всю Силу, – Сэт прочёл этот замах за три хода вперёд, и увидел тот промежуток, какой Сила оставляет, ударив во весь мах и промахнувшись: тот единственный миг, что бывает у обвала, когда он уже сорвался и ещё не упал, открытый, беспомощный.

Сэт подловил этот миг без огня – огонь остался тайной, внутри – и просто шагнул в открывшуюся пустоту, под руку, под центр тяжести проваливающейся громады, и сделал то, чему учили его и Чджа, и Лисса, и сама улица: не толкнул Гранда, а едва-едва, точным касанием в нужную точку, помог ему упасть туда, куда он и так уже падал. Громада рухнула. Вся масса, вся Сила, весь дом Кёва за спиной – рухнули на песок от лёгкого касания мелкого бескланового, потому что Сэт не спорил с обвалом, он лишь подсказал ему дорогу вниз.

Гранд не смог вовремя остановиться, рухнув на арену, и системы засчитали проигрыш. Тишина накрыла зал – а потом её прорвало: трибуны взорвались тем гулом, какой бывает, когда толпа видит непредсказуемое событие и не понимает почему же так случилось, – как мелочь свалила громаду, не ударив по-настоящему ни разу.

Сэт стоял над поверженным Грандом, не тронув его сверх того касания, – и впервые поймал себя на том, что не вспомнил в этот раз ни Кэйна, ни добивания: добивать тут было незачем – Гранда он переиграл, не ломая, и в этой победе была чистота, какой Сэт прежде не знал. Он подал громаде руку, предлагая помочь встать. Гранд, ошеломлённый, помедлил – и принял её, тяжело поднимаясь, и в маленьких его глазах, привыкших смотреть сверху вниз, были теперь не скука и не злость, а недоумение и неосознанное уважение.

– Ты не Сила, – пробасил Гранд, отдышавшись, и в голосе его не было обиды, одно тяжёлое изумление. – И не Скорость. Ты вообще не пойми что. Я тебя ни разу не задел. Меня никто не побеждал всухую, так чтоб я даже задеть не смог. Никто. – Он покачал тяжёлой головой. – Дом Кёва будет меня этим попрекать до старости. А мне плевать. Я хоть понял, отчего лёг. Это дороже любой победы. – Он грузно повернулся и ушёл с песка сам, не дожидаясь вассалов, что было для Силы небывалым.

Трибуны гудели, дом Кёва молчал, пристыженный. А по верхним рядам, Сэт чувствовал это спиной, бежал тот шёпот, что преследовал его с подвала и теперь делался громче: не диковина, не курьёз – кто-то, кого не понять и оттого надо обязательно попытаться разгадать, а лучше – убрать прежде, чем разгадают другие. Он сходил с песка под этот шёпот и впервые не вжимал голову в плечи: пусть смотрят. Пусть боятся. Маленький приютыш Миккон, который грезил этой ареной из холодного Дома, только что свалил на ней громадину дома Кёва – и сделал это собой, без книги, без выплеска огня, тем, что выросло в нём за тысячу бессонных ночей.

* * *

Между раундами Токей латал его в проходе, бледный от усердия, и ворчал, и Сэт молчал, не мешая другу выговориться.

– Ни царапины, – бормотал Токей, водя ладонями, проверяя. – Свалил старшего дана Силы и без единой царапины. Знаешь, сколько народу за всю историю валило Кёва, не получив сдачи? – Он сам себе ответил: – Нисколько. Ты первый. – Он отнял руки, посмотрел на Сэта странно. – Ты изменился, приятель. Полгода назад от тебя двух слов было не добиться, ты по стенке ходил, чтоб не заметили. А теперь стоишь на главной арене, валишь громил и подаёшь им руку. Я тебя иногда не узнаю. – Он помолчал. – Это хорошо или плохо, не пойму. Просто… не теряйся там, ладно? В этом своём замедленном, или что у тебя. Возвращайся всегда сюда, к нам. Не оставайся в красивом месте, откуда можно не возвращаться.

Сэт посмотрел на друга: Токей не знал ни про Учителя, ни про чужую память, ни про то, что это «не оставайся в красивом месте» Сэт уже слышал, почти слово в слово, от голоса из «Завещания», – и от совпадения по спине прошёл холодок.

– Не останусь, – сказал он. – У меня есть к кому возвращаться.

Судзу, считавшая что-то на планшете, не поднимая головы, обронила:

– Ты в следующей четверти сетки. Дальше пойдут не громилы – умники. Те, кто, как и ты, читает. С ними «уводить в пустоту» не сработает: они увидят, что ты делаешь, и подстроятся. Готовься думать, а не только видеть. – Она наконец подняла глаза, и в холодном взгляде мелькнуло что-то. – И вот ещё. Я свела сетку набело. Хочешь знать, с кем тебя сводит дорога к вершине? – Она помолчала, будто решая, говорить или нет. – Через два боя – Джеймс. А Лисса… Лисса с другого края идёт в ту же цепочку. Если оба не оступитесь – вы встретитесь раньше Джеймса. Прямо перед ним. – Она отложила планшет. – Тебе придётся пройти через неё, чтобы дойти до него, Миккон. Или ей – через тебя. Сетка не оставила вам другого пути.

Сэт молчал – он знал это и раньше, со дня оглашения, но услышанное вслух, наверняка, легло тяжело. Где-то на другом краю арены Лисса заканчивала свой раунд и шла к нему, вверх по сходящейся сетке, как он шёл к ней, – Сэт чувствовал её течение, сбитое, упрямое, выбравшее остаться, – и сетка, сведённая Дзёгеном и жребием, неумолимо стягивала их к одной точке, где одному предстояло пройти через другого.

– А что, если вы оба откажетесь драться? – тихо спросил Лук, слушавший рядом. – Ну, когда вас сведут. Сдадитесь оба, и пусть дальше идёт кто-то другой.

– Нельзя, – сказала Судзу. – Сдача засчитывается как поражение обоим. Тогда оба вылетают, Лисса не доходит до вершины, едет домой под венец, а Сэт не доходит до Джеймса. Двойной проигрыш. – Она покачала головой. – Сетка устроена жестоко и умно. Она не оставила им лазейки. Один пройдёт, другой останется. Третьего не дано.

– Тогда это нечестно, – буркнул Лук.

– Это турнир, – сказала Судзу. – Он не бывает честным. Он бывает только справедливым.

Сэт встал, прошёл к выходу из прохода, к арке, за которой ревела чаша, и долго смотрел на белый песок, на котором мечтал драться маленьким. Он добился этого. Он стоял здесь, со-дан, свалил громаду, обыграл помощника, прошёл два боя до Джеймса и один – до Лиссы. Всё, к чему он шёл, сходилось к этой чаше – и всё оно теперь требовало, чтобы он прошёл через ту единственную, что выбрала его сама, вопреки крови, у серой воды на рассвете.

Он вспомнил их уговор: «Не уступлю тебе. Буду драться всерьёз. Из уважения». Тогда, у воды, это звучало благородно и просто. Здесь, под рёв арены, перед лицом сетки, не оставившей лазеек, это звучало как приговор: чтобы дойти до своего боя, он должен будет отнять бой у неё. Или отдать ей свой – и тогда не дойти до Джеймса, не доказав свою силу.

– Не думай об этом сейчас, – сказала Судзу за спиной, тихо, для Судзу почти мягко. – Сначала пройди следующий бой. Умника из дома, который читает, как ты. Думай только о следующем шаге. О Лиссе подумаешь, когда другого выбора не останется. Я тебе это уже говорила.

– Знаю, – сказал Сэт. – Только «когда выбора не останется» приходит быстрее, чем хочется. – Он отвернулся от арены, к своим – к Токею с сумкой целителя, к белому, гордому собой Луку, к тихой Юки, к холодной Судзу – к своему клану по выбору. – Ладно. Один шаг за раз. Что там за умник?

Пока Судзу раскладывала перед ним следующего соперника – его привычки, школу, слабые места, – Сэт слушал, запоминал, и готовился думать, как она и велела, а не только видеть, и где-то под грудью тихо лежал спящий, и чужая память не шептала больше про дальнюю чашу арены со зрителями где-то наверху – она молча выжидала, точно зная, что главное ещё впереди.