Текст книги "Бригантина, 66"

Автор книги: Константин Паустовский

Соавторы: Лев Скрягин,Виктор Некрасов,Геннадий Снегирев,Иван Соколов-Микитов,Маргарита Алигер,Юрий Александров,Вадим Загорский,Владимир Стеценко,Л. Волоновский,Джемс Даген
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 21 страниц)

Некоторые смелые птицы продолжают сидеть в своих пуховых гнездах. Совсем близко можно любоваться чудесным их оперением. Я вижу черные глазки, маленький клюв, пестрый чертеж полосок на вытянутой червонно-золотистой шее.

Слетевшие с гнезд казарки садятся у берега на воду, Колыхаясь на волнах, они внимательно следят за незваным гостем, неторопливо обходящим их заповедный остров.

«Хорошо бы, – думаю я, – одному поселиться, пожить на этом сказочном островке. Сторожкие птицы, наверное, скоро привыкнут к человеку, не причиняющему им никакого вреда». Проходя птичьим островом, я вспоминаю моего приятеля, ученого-орнитолога, с которым познакомился некогда в краю птичьих зимовок. Приятель рассказывал мне, как, изучая повадки птиц, он жил в палатке на пустынном песчаном островке, сплошь покрытом птичьими гнездами. Птицы пригляделись и привыкли к поселившемуся на островке человеку и совсем его не страшились. Они не слетали, когда он подходил к гнездам и трогал наседок руками. Палатка его была разбита в центре птичьей колонии. Ученый-птицевед засыпал и просыпался под крики птиц. Из палатки он наблюдал, как в ближайших гнездах вылуплялись птенцы, как выкидывали птицы из гнезд разбитую скорлупу, кормили птенцов. Подраставшие птенцы забегали в палатку. При появлении хищников взрослые птицы дружно отстаивали своих птенцов. Тучею кружились они над залетевшим крылатым хищником, поливая его густым дождем известкового помета. Опозоренный, политый белым пометом хищник торопился убраться.

Я брожу по скалистому острову, любуясь на сказочных краснозобых казарок. Встревоженные птицы как бы привыкают ко мне, спокойно усаживаются на свои гнезда. Окруженный птицами, долго сижу у подножия небольшой, нагретой солнцем скалы, возле которой голубым ковром цветут полярные незабудки.

ОЛЕНИ

Выходя в тундру, почти всякий раз видим оленей. Робкие животные пасутся обычно у подножия каменных останцов, на склонах пологих холмов, в долинах рек, во всех направлениях пересекающих тундру. К пасущимся диким оленям трудно подойти близко. Человеку в тундре нелегко укрыться. Издали замечают человека спокойно пасущиеся олени. Лишь изредка, скрываясь за выступами каменных останцов, удается накоротке наблюдать оленей. Спокойно бродят они небольшими дружными табунками, то поднимая, то опуская головы, украшенные ветвистыми рогами. Поразительно сливается окраска их меха с окраскою тундры.

Малейшее дуновение ветра доносит до оленей запах человека. Сторожко поднимают они свои красивые головы. В бинокль можно увидеть, как кидаются животные в бегство, исчезают за холмами пустынной тундры.

В просторах Таймырского полуострова еще сохранились многочисленные стада диких оленей. Подобно пролетным птицам весною, совершают они долгий и трудный путь на новые пастбища в холодный край, никогда не посещавшийся человеком. Здесь, на севере Таймырского полуострова, олени были в безопасности от охотников, подстерегавших их на берегах озер и рек. Несомненно, дикие олени, в великом множестве приходившие каждое лето на пастбище в эту страну, сохранились благодаря ее недоступности.

Я не знаю и не видел животных более кротких и беззащитных, чем северный олень. В прекрасных темных глазах оленя – скорбь и покорность мученика. У северных оленей множество врагов, начиная от злых оводов, в летние месяцы преследующих стада, и кончая волками и человеком. На огромное пустынное кладбище похожа тундра* усеянная костями погибших оленей. Сколько веков и тысячелетий лежат здесь эти кости, выбеленные солнцем оленьи голые черепа, потонувшие в оттаявшей мерзлоте позеленелые ветвистые рога?

Стада оленей неизменно сопровождают полярные волки. Больных и ослабевших, отбившихся от стада оленей, разбойники-волки уничтожают беспощадно. Быть может, поэтому среди диких оленей не бывает повальных заразных болезней, которым так часто подвержены домашние ручные олени. Волки здесь как бы выполняют роль жестоких и неумолимых санитаров, уничтожающих каждое заболевшее животное. Странное дело: количество волков, преследующих стада оленей, не увеличивается. Природа сама устанавливает (как везде и во всем) строгое равновесие. Не будь злых санитаров-волков, очень возможно, что все олени погибли бы от повальных болезней. Таковы неумолимые и разумные законы природы.

Еще весною мы наблюдали ранний ход диких оленей. Небольшими табунками олени двигались по льду Таймырского озера, переправлялись с юга на север, на пустынный северный берег озера, куда люди еще никогда не проникали. В солнечные ясные ночи и дни на ослепительной белизне снегов мы наблюдали медленно двигавшихся животных.

Наши охотники устраивали иногда засаду у небольшого каменного островка, мимо которого проходили усталые олени. Я не принимал участия в этой охоте. По рассказам охотников, олени подходили иногда почти вплотную к зарывшемуся в снег человеку. Слышались сухие винтовочные выстрелы.

Убитые и раненые олени падали в снег, кровавя ослепительно чистую его белизну, мучительно бились в предсмертных судорогах. Жестокою смертью кончался их путь на север, в некогда безлюдную молчаливую страну, где ружейные выстрелы еще не нарушали торжественной первобытной тишины.

Охота на кочующих усталых оленей была, впрочем, необходимостью. Нам нужно было кормить собак, питаться самим. Весенняя охота продолжалась недолго. Застрелив десятка два оленей, самые заядлые охотники вскорости прекратили стрельбу, и мы спокойно наблюдали весенний ход оленей. Разбившись на небольшие табунки, бродили они по склонам бесчисленных холмов, разрывая копытами снег в поисках скудной пищи.

Некогда дикие северные олени водились и паслись по всему обширному побережью Полярного великого океана – от Кольского полуострова и северных берегов Норвегии до далекой Камчатки. Бесчисленные стада оленей кочевали по крайнему северу Американского материка, в Гренландии и на Шпицбергене. Пробиваясь некогда на север пустынного Карского моря, покрытого почти непроходимым льдом, мы находили рога диких оленей на вновь открываемых островах.

В настоящее время диких оленей осталось немного. Их беспощадно истребляли охотники, вооруженные современным оружием, ловили и съедали голодные полярные волки.

Люди, обитавшие на далеком севере нашей страны, жившие первобытной кочевой жизнью, с незапамятных времен приручали и одомашнивали диких оленей. Одомашненные олени, по своему внешнему виду ничем не отличимые от оленей диких, стали необходимыми друзьями кочевника-оленевода. Оленеводство сделалось основным хозяйством первобытного человека. Не требуя большого ухода, домашние олени спасали жизнь человека, помогали ему перебираться с места на место, кормили, одевали. Зимою они ходят в запряжках, перевозя семью и имущество хозяина. Мясом оленей люди питаются, из меха оленей шьют одежду и обувь. Шкурами оленей покрывают свои переносные чумы, накрывают детей и спят под теплыми оленьими мехами. В играх, сказаниях, обрядах и песнях северных народов видное место отводится верному другу – оленю.

Но и жизнь человека в силу необходимости приспосабливалась к жизни и привычкам оленей. Стаду диких и домашних оленей необходимо часто менять пастбища, переменять опустошенные, объеденные места. Люди следовали от пастбища к пастбищу за своими стадами. Так возникла вечная кочевая жизнь первобытных оленеводов. Вместе со стадами домашних оленей люди передвигались по обширной тундре. В примитивном быте кочевника-оленевода все было приспособлено к этим вечным кочевникам: утварь, жилище, домашнее устройство. С необычайной легкостью, поражавшей стороннего наблюдателя-европейца, снимались оленеводы с места и вновь садились. Это кочевое устройство вошло в плоть и кровь северных народов, и редкий кочевник соглашался менять свой привычный быт и уклад на оседлую и спокойную жизнь цивилизованных людей.

Домашнее оленеводство с незапамятных времен развивалось только на севере нашей страны. Ни в Америке, ни в северных местностях других стран люди не знали^[8] домашнего оленеводства. Великую помощь оленеводам в пастьбе оленей оказывают приученные к этому делу собаки. Собаки охраняют и пасут стадо, помогают и пастухам собирать оленей, подгоняют к стаду отбившихся быков. У каждого пастуха имеются две-три собаки-помощницы. Оленеводы не долго задерживаются на месте со своим стадом. Через два-три дня чум снимается, и люди двигаются на новое место, где еще не подъеден корм. Выеденная растительность медленно возобновляется в тундре. Нужны годы, чтобы раз выбитое пастбище возобновилось. Все шире и шире приходится ходить оленеводам в поисках нетронутых мест. Широка, обширна тундра, но и много выбивают тундры олени.

Среди домашних оленей нередко бывают повальные болезни. От сибирской язвы и копытной болезни погибали тысячи, десятки тысяч голов. От больных оленей заражались сибирской язвой люди. Опустевали огромные пастбища, вымирали людские стоянки. Всюду в тундре белели кости оленей, стояли вымершие чумы. К этим вымершим пастбищам люди опасались приближаться, и зараженные пастбища долгое время оставались пустынными – ни одно стадо к ним не подходило близко.

В тех местах, где дикие олени могут встречаться с домашними, нередко происходит спаривание. В пору гона в стаде домашних оленей нередко появляется дикий олень-самец. Дикого оленя трудно превратить в домашнего. Многочисленные попытки приручения диких оленей обычно кончались неудачей. Домашние олени, оставшиеся на воле, иногда обращаются в первобытное состояние, дичают, пасутся и живут вместе с дикими. Такое явление особенно часто в местах, где домашние олени гуляют на свободе, без присмотра собак. Так, например, на Чукотке, случалось, дичали целые стада.

Во время гона самцы – хоры^[9] приобретают неприятный запах, мясо их несъедобно. Ненцы-оленеводы кастрируют самцов, достигших семилетнего возраста. К стаду подпускаются молодые, сильные олени и подростки. Часто происходит так, что во время драки взрослых сильных оленей с важенками спариваются слишком молодые олени – это ведет к вырождению стада. Взрослых оленей кастрируют для того, чтобы употреблять их в езде; важенок запрягают только яловых. Неплодные важенки – хаптарки особенно ценятся в быстрой, но недолгой езде. Вся тяжелая работа ложится на взрослых самцов. Олени привыкают к человеку, слушаются его голоса, работают до полного изнеможения. Олени – это извечные мученики. Прекрасные темные глаза оленей тоскливы и покорны.

РАСТЕНИЕ-МАТЬ

На покрытых мелкою галькою берегах залива зацвели крошечные камнеломки – саксифрага флагелларис. Небольшой желтый цветочек этого удивительного растения здесь не приносит семян. Саксифрага развивается на особых усиках – волосках. Эти длинные усики материнское растение выбрасывает во все стороны от себя. Каждый усик завершается загнутым кверху полозочком, удобно скользящим по земле. На усиках висят крошечные зародыши с готовой уже корневой системой. Как только корни зародыша коснутся свободной почвы, молодое растеньице укрепляется, начинает расти. В первое время жизни этих новорожденных материнское растение продолжает питать своими соками все многочисленное новорожденное потомство. Позже связь между материнским растением и детьми нарушается, связывающие их нити ссыхаются, и мать погибает, дав жизнь целой колонии детей.

На береговой гальке очень удобно наблюдать эти родственные колонии. Между камешками гальки видны розоватые, похожие на крошечные шишки еще не развившиеся растения и уже взрослые, осыпанные золотыми цветами. Тут же остатки мертвых материнских растений и иссохшие тонкие усики, некогда соединявшие растения с их погибшими матерями. Точно такие растения ботаники находят на юге, в Альпийских горах. Быть может, на далеком юге эти растения приносят семена. В холодной стране они сохранили способность бесполого размножения. Их цветы остаются неоплодотворенными. Дав жизнь детям, девственница-мать погибает.

ПОЛЯРНАЯ БЕРЕЗА

Бродя по открытым проталинам в оживающей тундре, я попал в целую «березовую рощу». Под моими ногами, ища защиты от холода, стелились по земле крошечные полярные березки. Высота деревьев едва достигала десяти-двадцати сантиметров. Однако это были настоящие березы с надувшимися весенними почками, готовыми распуститься. Множество куропаток перелетало и токовало в этой удивительной маленькой роще.

Я с трудом выдернул из земли крепко державшееся корнями, покрытое почками корявое деревцо и положил в сумку. Дома, в бараке, я поставил деревцо в бутылку с водою, и через несколько дней в теплоте готовые почки стали доверчиво распускаться. Из них показались сложенные гармоникой зеленые нежные листочки, и все растеньице вдруг оживилось. Это была настоящая весенняя березка с крошечными круглыми и зазубренными листочками, величиной с крылышко мухи. Деревцо пахло обыкновенной березой, и этот знакомый запах весны особенно напоминал родину, детство, распускающийся лес и любимую мною весеннюю охоту.

Таким же крошечным кустарничком здесь растет ива. Тонкие упругие стебли ее прячутся в земле, поросшей мертвой травою. На тоненьких ветках надулись весенние пуховки. Странно видеть эти знакомые ласковые шелковистые пуховки среди незнакомой и такой чуждой природы.

ХРАБРЫЙ ГОРНОСТАЙ

Возвращаясь с охоты, мы подходили к маленькому домику полярной станции на берегу Таймырского озера. Над нашими головами кружились дикие гуси, из-под самых ног с треском взлетали куропатки, на береговой гальке шныряли бесчисленные кулички.

У маленького прозрачного озерка, образовавшегося после весеннего половодья и кишевшего мелкою рыбешкой, мы увидели горностая. Неся в зубах живого серебряного хариуса, проворный зверек пробирался к груде нагроможденных льдом валунов.

Следя за движениями зверька, я положил на его пути убитого мною, еще теплого гуся. Увидев лежавшую на земле птицу, горностай бросил свою добычу и жадно вцепился в окровавленную птичью шею.

Я поднял тяжелого гуся вместе с жадно вцепившимся в него зверьком. Держа в протянутой руке гуся, я близко разглядывал маленького кровожадного хищника.

Чтобы сбросить горностая, я крепко встряхнул тушку гуся. Горностай упал на каменную гальку, но тотчас кинулся к лакомой добыче. С необыкновенным проворством он взобрался по моей одежде на плечо и опять вцепился в гуся, которого я продолжал держать в руке. Так несколько раз я сбрасывал жадного горностая, но он тем же путем возвращался на гуся. Ни малейшего страха не проявил он к человеку и вел себя как отчаянный разбойник.

На берегах Таймырского озера мы часто видели горностаев. Эти смелые отважные зверьки переплывали широкие заливы, пускались в далекие путешествия. В желудках пойманных крупных рыб мы не раз находили проглоченных горностаев. Хищные рыбы охотились за горностаями, переплывавшими обширную гладь озера, и заглатывали их, как обычную добычу.

Смелый горностай поселился в подполье нашего домика. Мы не раз наблюдали, как появлялся он из своего надежного убежища, привлекая внимание собак. С яростным лаем собаки бросались за смелым разбойником, но он всегда очень ловко увертывался от своих врагов, со сконфуженным видом возвращавшихся после неудачной погони.

Однажды, вернувшись с рыбной ловли, мы оставили нашу добычу в сенях. Наполненный крупной рыбой таз стоял на высокой табуретке.

После рыбной ловли мы пили чай в маленькой кухоньке нашего домика. В открытую дверь было видно, как в сенях появился проворный горностай. Попивая чай, мы наблюдали, как, взобравшись на таз, горностай пытается утащить тяжелую рыбину. Он долго возился с тяжелой добычей, стараясь утащить рыбу в подполье.

Собаки ежедневно пытались поймать горностая, который не давал им покоя. Уж$ в конце лета справилась с горностаем самая умная наша собака Тайга. Целыми сутками, отказываясь от еды, неподвижно лежала она у самого лаза, из которого обычно появлялся из своего у бе-, жища хитрый зверек. Однажды ей удалось обмануть его. Она схватила горностая в тот самый момент, когда он вылезал из своей норы, и через минуту от храброго горностая остались лишь клочки шерсти и яркая на снегу кровь.

ПЕСТРУШКИ

Так бывает: росту человек саженного, силы непобедимой, кулаки по пуду. Станешь, бывало, расспрашивать: «Ну как, грозен, чай, ваш Добрынюшка-богатырь?» Засмеются все, а сам богатырь глаза отведет. «Да что ты, – скажут вам, – наш Добрынюшка-богатырь мухи еще не обидел». И видишь вдруг: впрямь такой мухи не обидит. А случается и наоборот: росту и силы пшик, а задору, а злобности, а шуму на десятерых наберется. Это и у людей и у зверей одинаково.

Не видел я зверя злобнее бесхвостых мышей-пеструшек, зимою и летом живущих в полярной тундре. Сколько раз бывало: идешь по тундре, наступишь на кочку – такое поднимется верещанье, писк, даже подчас вздрогнешь. Глядишь – под ногами маленькая пеструшка. И с какой необычайной яростью бросается она на ваши огромные по сравнению с нею сапоги! Крошечные глазки горят, вострые зубки злобно оскалены. «Ну, – думаешь, – дать такому зверьку медвежью силу да львиный рык – не было бы на всем свете зверя страшнее!»

У северных охотников есть такая примета: если в тундре много пеструшек, будет зимою богатая охота. Пеструшками питаются в тундре белые лисицы – песцы. Зимою песцы откапывают пеструшек под снегом, а летом ловят их на земле.

Вышедшая из-под снега тундра во всех направлениях изрыта бесчисленными ходами, некуда ногу поставить. Ходы эти проделаны пеструшками в зимнее время: так, в течение долгой зимы под покровом снега продолжается невидимая, очень суетливая жизнь беспокойных зверьков. В бесчисленном лабиринте ходов юркие зверьки кормились, рожали и выхаживали потомство. Эту подснежную жизнь пеструшек нарушали бродившие по тундре песцы, с необычайною быстротою раскапывавшие снег и ловившие пеструшек. Чутье и острейший слух помогали песцам безошибочно находить живую добычу под толщею снега.

Никого, кроме лютых врагов, не видят в тундре маленькие пеструшки. Беспощадно глотают их хищные птицы, и даже миролюбивые травоядные олени не прочь полакомиться мясом пеструшки. Давно бы перевелись они в тундре, если бы не размножались с необычайной быстротою. От всех животных пеструшки ждут свою смерть и погибель. Быть может, поэтому зародилась в них такая жестокая, непримиримая злобность.

Однажды мы поймали в нашей походной палатке пеструшку, посадили в железный ящик и стали кормить. Не видя опасности, маленький зверек скоро привык к людям. Нетерпимая злобность пропала, мы смело брали его в руки, и он больше совсем не кусался.

ПОЛЯРНЫЕ ЗАЙЦЫ

Старый таймырский зимовщик радист Г. М. Черниловский рассказывает:

– В первую зиму здесь было очень много зайцев. Зайчики собирались большими стаями, по нескольку десятков штук. Бывало, глядишь, весь берег белый. Соберутся возле зимовки под окнами, прыгают, дерутся. Очень смешно дерутся, передними лапками, быстро-быстро. А кругом совы сидят, караулят. Зайчишки доверчивые – сов не боятся. Который подальше поотбежит – сова цап-царап. Сколько мы ни убивали зайцев, ни одной шкурки целой не было – все в совиных когтях побывали.

У нас вокруг зимовки лежало много оленьих сырых шкур. В ту зиму мы много оленей бивали. Вот под этими шкурами зайчишки от холода прятались. Выйдешь, бывало, метнаблюдения делать, а они под окнами прыгают. Однажды Петр Степанович на метеорологической площадке семьдесят три штуки насчитал. А вот теперь ни одного зайца здесь не осталось, по-видимому, откочевали. Невозможно предположить, чтобы все вымерли. Тогда бы их трупики в тундре находили, а то мы не видели ни одного мертвого зайца. По всем признакам зайцы откочевали на юг, следы туда тянулись. Зайцы шли целыми стаями. Очень возможно, что такие кочевки здесь происходят периодически: зайцы то появляются, то исчезают. Трудно сказать что-либо определенное о причине заячьих пере-кочевок.

В те времена мне очень надоедали полярные совы. Садились часто на антенну. Сядет одна сова – еще ничего. А как две усядутся – непременно антенну порвут. Вот я их, бывало, прямо с крыльца стрелял из малокалиберки.

Малокалиберка, если метко стрелять, – оружие отличное. Главное, почти бесшумный выстрел. Я из малокалиберки не раз убивал оленей, даже крупных быков. Разумеется, на близком расстоянии, случалось» наповал.

Осенний ход оленей начинается у нас в сентябре, когда выпадет первый снег. Они идут с севера к озеру. Случалось, в один день проходило по нескольку сот оленей.

О РЫБАХ

Один из самых заядлых рыболовов, рабочий экспедиции, приехавший на зимовку отчасти с намерением половить рыбу, рассказывает так:

– В самую горячую пору ловли – это по осени, когда рыба набирает жиру к зимовке, – бывало, крючок не успеваешь закидывать! Всю наживку исполосуют, висит клочьями, а все идут, не брезгуют. Бывало, не переменяя насадки, штук пятнадцать-двадцать выудишь. Бывало так: попадется здоровенный голец, тащишь его в лодку, глядишь, а за ним морды других гольцов высовываются, точно интересуются, куда, мол, их дорогой товарищ направился, в какое такое сухопутное путешествие?.. Бывали и такие случаи: попадется в сети рыбина, сиг или, скажем, муксун, а его тут же зубастый голец схватит, полсетки в пасть к себе засосет! Ну и вытащишь тогда на свет всю эту комбинацию.

И вот, возьмите, особенный здесь голец. На Новой Земле, да и в других северных местах голец мелкий, редко-редко четыре килограмма завесит. А тут попадаются и по четырнадцати. Не рыба – настоящие поросята. И удивительное дело; кажется, сильная рыба голец, так похожий на семгу, а на крючке – смиренный, как ягненок. И чем крупнее голец, тем смирнее. Мелкий еще похорохорится, а крупный как зацепится – идет с полной покорностью. Не раз даже бывало: с крючка сорвется и стоит, ждет; тут его или руками берешь, или чем не попадя оглоушишь, пока не одумался. А с семгой-то, бывало, сколько провозишься, сколько потов сольешь! Все силы у рыбака вымотает. Да и то не всегда возьмешь: уж цепко, кажется, на крючке сидит, а спопахнулся чуть – прости-прощай! Сиди на бережку да затылок почесывай!

УМНЫЕ ГУСИ

Из всех птиц, гнездящихся на севере в тундре, самые умные и дружные – гуси.

Ранней весною возвращаются гуси на север, на свою холодную родину. Стройными косяками летят они с юга над степью, над синей тайгою, над сибирскими широкими реками. На побережье Ледовитого океана, в просторах полярной тундры, остаются гуси на лето.

Путешествуя по пустынному Таймырскому озеру, увидели мы однажды выводок гусей. Два старших гуся – гусак и гусыня – плыли от берега по воде, а за ними торопливо поспевали три крошечных гусенка, очень похожие на желтые пушистые шарики. Они плыли, оставляя на зеркально спокойной глади разбегавшиеся, как тонкие веревочки, волны.

Заметив моторную лодку, старые гуси стали беспокоиться. Один гусь вытянул шею, и мне показалось, что он шепнул на ухо крошечным гусятам.

– Скорее ныряйте, гусята, – догадался я, о чем шепнул гусь.

Старые гуси поднялись с воды и, расправив сильные крылья, стали делать над озером большой круг.

На моторной лодке мы подъехали совсем близко к удиравшим изо всех сил гусятам. Я хотел протянуть руку, но, как по команде, гусята вдруг скрылись под водою. Мы долго смотрели на воду, но маленькие гусята вынырнули не скоро и очень далеко от лодки.

– Не будем их больше тревожить, – сказал я рулевому, и мы направили лодку на середину озера.

Тотчас старые гуси вернулись. Я наблюдал с лодки в бинокль, как они опустились на воду и, вытягивая длинные шеи, что-то радостно заговорили на гусином своем языке.

– Хорошо ныряли, гусята! – перевел я гусиную речь. Для меня самым удивительным было, что маленькие, еще пушистые гусята, только что вылупившиеся из яиц, уже умели отлично нырять и самостоятельно спасались от опасности.

ПЛАВУНЧИК

На севере в тундре среди множества разнообразнейших птиц часто встречается бойкий маленький куличок-плавунчик. Весною шейка и грудь у плавунчика ржаво-кирпичного цвета, на спине светлые полоски, на голове красивая шапочка. Эти маленькие, очень проворные и нарядные кулички плавают всюду по мелким озеркам и бесчисленным лужицам, наполненным весенней прозрачной водою.

Посмотришь на плавунчика-куличка: совсем как живая нарядная лодочка и человека почти не боится!

Не раз, бывало, идешь по тундре задумавшись, а он тут как тут, совсем под ногами. Нагнешься поближе, а плавунчик в лужице плавает, на человека ни малейшего внимания. Всего полшага осталось, а он знай себе кормится, туда носиком, сюда носиком – такой проворный!

А каким огромным должен казаться ему склонившийся над лужицей человек!

Сделал я последний шаг, протянул к плавунчику руку. «Ну, – думаю, – теперь полетит!» А он по воде, да в травку, да на соседнюю лужицу. Туда носиком, сюда носиком, совсем как маленькая лодочка.

Смотришь на плавунчика и улыбаешься.

ЗУЕК

На береговой гальке я нашел гнездо маленького куличка-зуйка. Сидевшая на яйцах птичка побежала впереди меня на тоненьких ножках, все время припадая. Я долго осматривал лежавшие на берегу камушки – плоские, круглые, различных цветов. Гнездо трудно было увидеть. Да и не было никакого настоящего гнезда. Четыре очень крупных, по росту самой птички, яйца лежали на голых камушках, без всякой теплой подстилки. Цветом, формой и величиной яички так были похожи на обкатанные прибоем камушки, что разглядеть их было почти невозможно. Я сложил возле гнезда из камушков маленький «гурий» и стал следить. Несколько раз, когда я подходил, птичка убегала; я осматривал гнездо и уходил. Много раз я думал: как это, без гнезда, на голые камни, кладет зуек яйца и без теплой подстилки яички не остывают? Почти все птицы, даже в теплых странах, делают удобные, мягкие, теплые гнезда, а здесь, на холодном севере, яйца лежат открытыми? Птицы бывают птенцовые и выводковые. Птенцовые долго выкармливают детей, корм им носят в клювах в гнездо, птенцы беспомощные, голенькие, рты разевают. У выводковых птиц только выведется птенец из яйца и побежит (например, цыплята у курицы или утята у утки), и уж сам клюет и родители их не кормят. Кулички – птицы птенцовые, то есть родители детей кормят, а вот поди же – дети на голых камушках, без теплой подстилки. Долго я удивлялся: это на севере-то птенчики беспомощные, голенькие – и живут? Я положил термометр в камни, он показал 15 градусов тепла; в воздухе было только 5 градусов. Камни в тундре нагреваются больше, чем воздух; они, как печь, сохраняют солнечную теплоту. Вот почему куличок-зуек выводил своих птенцов на гальке, где было теплее, чем на сырой охлажденной испарениями земле даже и с теплой подстилкой. Поэтому-то и теплолюбивые растения – цветы – тоже жмутся к камням. Так я объяснил эту загадку.

РАССКАЗ СТЕПЫ

Вернулся из тундры Степа, рассказывает:

– Видел множество озерок с гусями и утками. Нашел гусиное гнездо, в гнезде только что вылупившийся птенец и наклюнувшиеся яйца. Гусыня слетела, села неподалеку. На крик ее собралось множество гусей.

Прихожу на другой день – гнездо пустое. Огляделся. На берегу мелькает хвостик гусыни. Пробежал за ней. Маленькие гусенята рассыпались, попрятались, припали к земле. Сутки возраста, а бегают быстро, прячутся так, что трудно найти. Гусак и гусыня держатся поблизости, перелетают с места на место. Поймал я нескольких гусят, спрятал в рюкзак, сел покурить. Родители – гуси – волнуются. Покурил я, встал. Выпустил из рюкзака одного гусенка. Запищал гусенок, побежал и… вернулся, сам полез в рюкзак. Отпустил других – попищали, попищали – и опять в рюкзак.

ТАИНСТВЕННЫЙ ЗВУК

Долгое время весною мы слышали странные звуки, раздававшиеся в тундре. Звуки были необычайные. Нам казалось, что они исходили из мрачного ущелья.

– Наверное, там живет большая птица.

Но что это за птица? Звуки как будто исходили издалека, и мы долго не могли догадаться об их происхождении.

Однажды мы сделали удивившее нас открытие. Странные, таинственные звуки издавал совсем маленький куличок. Часто он пролетал совсем близко от нас, и тогда всем казалось, что странные звуки исходят из мрачного ущелья, в котором живет какая-то неведомая и страшная птица.

ГАГА-ГРЕБЕНУШКА

Принесли гагу-гребенушку в брачном наряде. Черная грудь, палевая шея, а над клювом высокий мясистый гребень, с обеих сторон разукрашенный изумительным бархатисто-оранжевым рисунком, щеки ниже глаз нежно-зеленого цвета, затылок голубой. Вид птицы совершенно экзотический. Говорят, на некоторых датских островах эти гаги стали совершенно ручными, их прикармливают и содержат в особых домиках. Вообще они, как и все гаги, очень доверчивы и смирны.

У КРЫЛЬЦА

Вокруг дома ходят куропатки, у самого крыльца. Посмотришь в окно – совсем как домашние куры. Очень похоже. Собаки, разумеется, за ними гоняются, а вот, поди ж, не отлетают далеко. Такие настойчивые. Теперь их уж никто не стреляет.

ГОЛОС ЧЕЛОВЕКА

Далеко за чернеющим каменным останцом в чистом, звучном, как чистое серебро, воздухе слышу человеческий голос, и таким странным, чуждым, ни к чему не идущим кажется этот голос! Я поднимаю бинокль, старательно вглядываюсь, но ничего не могу разобрать в темной зубчатой вершине, так напоминающей древний замок.

Наверное, это поет молодой и тихий, трудолюбивый, прибывший с нами топограф. Но каким чуждым и жалким, как у комарика, кажется в этой суровой пустыне слабый человеческий голос, напевающий знакомые слова московской песенки.

ПОХОДНЫЕ ЗАПИСИ

Иду тундрой. Под ногами, на моховых подушках, белеют ватные белые клочья, очень похожие на заячьи пушистые хвостики. Кажется, здесь растерял свою шерсть пробегавший заяц-беляк.

Я нагибаюсь, трогаю пушистый белый комочек. Нет, это не заяц растерял свою белую шерсть – это молодые побеги растений спрятали свои цветочные почки в теплые пуховые белые шубки, так поразительно похожие на белые заячьи хвостики.

Наполнив шумом походное наше жилище, вернулся с очередной экскурсии в тундру хлопотливый, необычайно подвижной профессор-ботаник. На раскрасневшемся мокром лице его сияла веселая улыбка.

– Полюбуйтесь нашей находкой!

Он протянул большую пухлую руку. На мокрой ладони лежала едва приметная глазу крошечная хвоинка.

– Хвоя! Настоящая хвоя!

Крошечную хвоинку сибирской лиственницы вместе с семенами и лепестками других растений ботаники обнаружили на поверхности снежного сугроба, уцелевшего в глубине каменного распадка.

– Решите задачу! – радовался ботаник. – Граница хвойных лесов от нас за многие сотни километров. От этой границы нас отделяет огромное пространство голой безлесной тундры. Каким образом могла очутиться на берегу Таймырского озера эта крошечная хвоинка? Какие силы ее сюда занесли?!