Текст книги "Битва за Рим"

Автор книги: Колин Маккалоу

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 71 страниц) [доступный отрывок для чтения: 29 страниц]

– Ты разглядел, великий понтифик, новы ли их доспехи и оружие? – тревожно осведомился Друз.

– Да, сделать это было нетрудно, Марк Ливий. Все новехонькое, самого отменного качества, – ответил Агенобарб.

– Благодарю.

– Продолжай, Гней Домиций, – попросил Секст Цезарь.

– Мы с ликторами приблизились к ним на такое расстояние, чтобы нас услышали Квинт Поппедий Силон и его легионы. Потом мы с Силоном сошлись для разговора наедине.

«Зачем вы явились во всеоружии, Квинт Поппедий?» – спросил я его учтиво и спокойно. «Мы идем в Рим по зову народных трибунов», – отвечал Силон так же учтиво. «Трибунов? – переспросил я его. – Не одного народного трибуна, не Марка Ливия Друза?» – «Народных трибунов», – повторил он. «Сразу всех?» – спросил я для верности. «Сразу всех», – подтвердил он. «Зачем вас позвали народные трибуны?» – спросил я. «Для получения римского гражданства и для того, чтобы каждый италик стал римским гражданином», – был его ответ. Я сделал шаг назад, приподнял брови и посмотрел через его плечо на его легионы. «Грозя нам оружием?» – спросил я. «Если понадобится», – ответил он.

И тогда я воспользовался своим проконсульским империем, чтобы сделать заявление, которое иначе, учитывая ход последних заседаний сената, не смог бы сделать. Это заявление, отцы, внесенные в списки, я счел необходимым ввиду создавшегося положения. «Оружие не потребуется, Квинт Поппедий», – сказал я Силону. Он в ответ презрительно засмеялся. «Перестань, Гней Домиций! – сказал он. – Или ты и вправду хочешь, чтобы я этому поверил? Мы, италики, поколениями ждали гражданства, не берясь за оружие, терпели, и что же? Все наши надежды обратились в прах. Ныне мы понимаем, что можем добиться гражданства только силой».

Мне, конечно же, было горько это слышать, отцы, внесенные в списки. Всплеснув руками, я вскричал: «Квинт Поппедий, Квинт Поппедий, уверяю тебя, время почти настало! Прошу, даже умоляю, распусти войско, вложи меч в ножны, ступай назад, в землю марсов. Даю тебе торжественное обещание, что сенат и народ Рима предоставят всем италийцам римское гражданство!»

Он долго смотрел на меня, ничего не говоря, и наконец молвил: «Хорошо, Гней Домиций, я уведу свою армию отсюда, но ровно на такое расстояние и на такое время, чтобы проверить правдивость твоих слов. Говорю тебе прямо и открыто, великий понтифик, что если сенат и народ Рима не предоставят Италии римское гражданство за срок полномочий нынешних народных трибунов, то я снова двинусь на Рим. Со мной пойдет вся Италия. Хорошо это запомни! Вся Италия объединится для разгрома Рима».

После этого мы разошлись. Его войско развернулось по команде «кругом!», демонстрируя отменную выучку, и ушло. Я вернулся в Рим. Всю ночь, отцы, внесенные в списки, я размышлял. Вы хорошо меня знаете, с давних пор. Я не слыву человеком мягким, готовым входить в чужое положение. Но я вполне способен отличить редьку от быка! Истинно говорю вам, отцы-сенаторы, вчера я видел быка. Быка с остро наточенными рогами, дышащего огнем. Мое обещание Квинту Поппедию Силону не было пустыми словами! Я сделаю все, что в моих силах, чтобы добиться от сената и народа Рима прав гражданства для всей Италии!

Сенаторы загудели, многие уставились на великого понтифика Агенобарба в изумлении, многие отметили, как резко поменял свою позицию этот человек, прославившийся своей несговорчивостью и нетерпимостью.

– Следующее заседание состоится завтра, – сказал Секст Цезарь с довольным видом. – Пришло время снова искать ответ на этот вопрос. Два претора, отправленные в поездку по Италии по инициативе Луция Марция, – Секст Цезарь важно кивнул на пустое кресло Филиппа, – еще не вернулись с донесениями. Придется поставить вопрос на обсуждение. Но я хотел бы, чтобы первыми высказались по данному вопросу те, кто в последнее время уклоняется от этого, в особенности мой коллега-консул и претор Квинт Сервилий Цепион.

Назавтра оба они явились, зная все подробности отчета Агенобарба; тем не менее, на взгляд Друза, принцепса сената Скавра и всех остальных, заждавшихся эту парочку, выглядели они безразличными. Гай Марий с неясным для него самого тяжелым предчувствием озирал лица присутствующих. Сулла не пропустил ни одного заседания с тех пор, как Друз стал народным трибуном, однако помощи от него не было; после смерти сына он совершенно замкнулся, даже к своему предполагаемому коллеге по будущему консульству Квинту Помпею Руфу он был равнодушен. Он сидел и слушал с бесстрастным выражением лица и уходил, лишь только заседание объявлялось закрытым. С тем же успехом он мог бы вообще исчезнуть с лица земли. Но он, по крайней мере, голосовал за сохранение законов Друза в силе, поэтому Марий по-прежнему числил его в своем лагере. Катул Цезарь выглядел огорченным, что объяснялось, по-видимому, отступничеством прежнего его верного союзника великого понтифика Агенобарба.

Присутствующие зашевелились, и Марий встрепенулся. В октябре фасции полагались Филиппу, поэтому сегодня в кресле сидел он, а не Секст Цезарь. Он принес какой-то документ, который не стал доверять секретарю. После завершения формальностей он встал и заговорил первым.

– Марк Ливий Друз, – произнес он четко и холодно, – я хочу зачитать собранию нечто, превосходящее значением мнимое вторжение твоего лучшего друга Квинта Поппедия Силона. Но прежде, чем я начну, пусть все сенаторы услышат от тебя самого, что ты здесь и все слышишь.

– Я здесь, Луций Марций, я все слышу, – отозвался Друз столь же холодно и четко.

На взгляд Гая Мария, не отрывавшего глаз от Друза, тот выглядел ужасно уставшим. Казалось, он давно исчерпал последние силы и таскал ноги одним усилием воли. За последние недели он исхудал, щеки ввалились, глаза тоже, вокруг них залегли угрюмые тени.

«Откуда это чувство, будто я – раб на каменоломне? – ломал голову Марий. – Почему я на грани срыва, откуда эта тревога, этот страх? Друз не обладает моей силой духа, моей несокрушимой уверенностью в собственной правоте. Слишком он привержен справедливости, слишком благоразумен, слишком склонен видеть обе стороны любой проблемы. Они прикончат его – если не физически, то морально. Почему я раньше недооценивал исходящую от Филиппа опасность? Почему не видел его хитроумия?»

Тем временем Филипп развернул свой лист бумаги и, держа его перед собой обеими руками, начал:

– Я обойдусь без предисловий, отцы, внесенные в списки. Делайте свои выводы. Вот что здесь написано: «Клянусь Юпитером Всеблагим Всесильным, Вестой, Марсом, Солнцем и Землей, богиней Теллус, богами и героями, породившими народ Италии и помогавшими ему в борьбе, в том, что враги и друзья Марка Ливия Друза будут отныне и моими врагами и друзьями. Клянусь жизнью, детьми, родителями и своим достоянием в верности Марку Ливию Друзу и всем тем, кто приносит такую же клятву. Если благодаря законам Марка Ливия Друза я получу римское гражданство, то клянусь, что Рим станет единственной моей родиной, а я до своей смерти буду клиентом Марка Ливия Друза. Эту клятву я передам как можно большему числу италийцев. Я буду верен своей клятве, и да зачтется мне это. Если я нарушу ее, то пусть лишусь жизни, детей, родителей и достояния. Да будет так. Торжественно клянусь».

Никогда еще сенат так не замирал. Филипп переводил взгляд со Скавра, разинувшего от удивления рот, на свирепо скалящегося Мария, с поджавшего губы Сцеволы на побагровевшего Агенобарба, со съежившегося от ужаса Катула Цезаря на удрученного Секста Цезаря, со смятенного, оцепеневшего Метелла Пия Свиненка на ликующего Цепиона.

Потом он уронил левую руку, шлепнув себя по бедру, и от этого шлепка вздрогнула половина сената.

– Это, отцы-законодатели, клятва, которую дают вот уже год тысячи италийцев. Теперь, отцы-законодатели, вы знаете, ради чего так старается Марк Ливий Друз, ради чего так неустанно, с таким воодушевлением борется он за этот бесценный дар – наше римское гражданство – для своих друзей-италиков. – Он устало покачал головой. – Вовсе не потому, что ему хотя бы на йоту дорога́ их грязная италийская шкура! Не из-за своей веры в справедливость, даже такую извращенную! Не потому, что он грезит о славной карьере, которая на веки вечные обеспечит ему место в истории! А потому, досточтимые сенаторы, что он связан клиентской клятвой почти со всей Италией! Если бы мы предоставили италикам права гражданства, Италия принадлежала бы Марку Ливию Друзу! Вообразите! Патронат, простершийся от Арна до Регия, от Тусканского моря до Адриатики! О, прими мои поздравления, Марк Ливий! Что за подарок! Есть ради чего трудиться! Больше сотни армий клиентов!

Сказав все это, Филипп развернулся, сошел с курульного помоста и мерным шагом приблизился к тому краю длинной скамьи трибунов, где сидел Друз.

– Марк Ливий Друз, правда ли, что вся Италия принесла эту клятву? – спросил Филипп. – Правда ли, что в ответ на эту клятву ты поклялся добыть гражданство для всей Италии?

С лицом белее тоги Друз, шатаясь, поднялся и вытянул руку, то ли прося о чем-то, то ли желая оттолкнуть Филиппа. В следующее мгновение, еще шевеля губами, как будто пытаясь ответить, Друз рухнул на черно-белый мозаичный пол. Филипп брезгливо отступил, Марий и Скавр опустились на колени рядом с Друзом.

– Он умер? – спросил Скавр, перекрикивая шум, поднявшийся после объявления Филиппа, что заседание прерывается до завтрашнего дня.

Марий, приложивший ухо к груди Друза, покачал головой:

– Глубокий обморок. – Он выпрямился и с облегчением перевел дух.

Обморок затянулся, Друз пошел пятнами, посерел. У него задергались руки и ноги, потом все тело несколько раз скрутила судорога, из груди вырвались страшные звуки.

– У него удар! – воскликнул Скавр.

– Вряд ли, – ответил Марий, всякое повидавший на поле брани. – После такого долгого беспамятства часто бывают судороги, но потом они проходят. Скоро он очнется.

Филипп отошел подальше, больше всего заботясь о том, чтобы уберечь тогу, если Друза вырвет.

– Унесите этого труса! – презрительно распорядился он. – Если ему суждено умереть, то пусть это произойдет на неосвященной земле.

Марий вскинул голову.

– Mentulam caco, cunne, – бросил он Филиппу достаточно громко, чтобы слышали все вокруг.

Филипп ускорил шаг; если он кого-то и боялся, то только Гая Мария.

Сочувствующие Друзу остались ждать, когда он придет в себя; к удовольствию Мария, среди них был и Луций Корнелий Сулла.

К Друзу вернулось сознание, но он не понимал, где находится и что произошло.

– Я послал к Юлии за носилками, – сказал Марий Скавру. – Пусть он лежит здесь, пока их принесут. – Он пожертвовал своей тогой, подложив ее Друзу под голову и кое-как его укрыв, чтобы согреть.

– Я совершенно сбит с толку! – признался Скавр, сидя на краю курульного помоста. Он был так невелик ростом, что его ноги остались болтаться в воздухе. – Истинно говорю, никогда не подумал бы такого о нем!

Марий саркастически фыркнул:

– Что ты несешь, Марк Эмилий? Ты никогда бы не подумал такого о римском аристократе? А вот я никогда бы не поверил в обратное! Юпитер, как же вы все обманываетесь!

Ярко-зеленые глаза Скавра забегали.

– Юпитер свидетель, ты, италийский деревенщина, ловко разоблачаешь наши слабости! – И Скавр втянул голову в плечи.

– Кто-то должен это делать, дряхлый ты мешок костей! – отшутился Марий, подсаживаясь к принцепсу сената и глядя на троих оставшихся: Сцеволу, Антония Оратора и Луция Корнелия Суллу. – Ну как, друзья? – спросил он, тоже болтая ногами. – Что нам делать теперь?

– Ничего, – буркнул Сцевола.

– О, Квинт Муций, Квинт Муций, прости нашему бедному народному трибуну его слабость, такую исконно римскую! В нем и так едва душа теплится! – И Марий стал вторить хриплому хохоту Скавра.

– Пусть это римская слабость, – обиженно проговорил Сцевола, – но я ее лишен.

– Может, и так, потому-то ты ему и не ровня, мой друг, – сказал Марий, указывая вытянутой ногой на лежащего на полу Друза.

Сцевола неприязненно поморщился:

– Знаешь, Гай Марий, ты невыносим! А ты, принцепс сената Скавр, перестань хихикать. Нашел повод для смеха!

– Никто из нас еще не ответил на первый вопрос Гая Мария, – примирительно напомнил Антоний Оратор. – Что теперь делать?

– Это не нам решать, – впервые напомнил о себе Сулла. – Не нам, а ему.

– Хорошо сказано, Луций Корнелий! – воскликнул Гай Марий и встал, потому что в тяжелую бронзовую дверь заглянула знакомая физиономия главного носильщика его жены. – Что ж, мои щепетильные друзья, пора доставить этого беднягу домой.

Бедняга, все еще пребывавший в мире грез, был оставлен на попечение матери, которая поступила разумно, не пригласив врачей.

– Они пустят ему кровь и очистят кишечник, а это последнее, что ему требуется, – твердо сказала она. – Он давно не ел, только и всего. Вот придет в себя, я напою его вином с медом, и он снова станет прежним. Особенно когда как следует выспится.

Корнелия Сципиона уложила сына в постель и заставила выпить большую чашу горячего вина с медом.

– Филипп! – крикнул он, пытаясь сесть.

– Забудь об этом червяке. Сначала наберись сил.

Он выпил еще вина и все-таки сел, ероша свои короткие черные волосы.

– Ах, мама! Возникла ужасная трудность: Филипп узнал о клятве.

Скавр рассказал Корнелии о случившемся, поэтому ей не пришлось расспрашивать сына. Она понимающе кивнула:

– Ты же не думал, что Филипп или еще кто-нибудь не станет задавать тебе вопросов?

– Это было так давно, что я забыл о проклятой клятве!

– Это не важно, Марк Ливий, – сказал она, придвинула табурет к его кровати и взяла его за руку. – То, что ты делаешь, гораздо важнее того, почему ты это делаешь, – такова жизнь. «Почему» – это всего лишь бальзам для твоего сердца, «почему» не может повлиять на исход. Важно только «что», а для этого ты должен быть в добром здравии. Так что выше голову, сын мой! Здесь твой брат, он очень за тебя тревожится.

– Меня за это возненавидят.

– Некоторые возненавидят – верно. Большинство – из зависти. Другие придут в восхищение, – сказала Друзу мать. – Друзей, принесших тебя домой, это ничуть не поколебало.

– Кто были эти друзья? – пылко осведомился Друз.

– Марк Эмилий, Марк Антоний, Квинт Муций, Гай Марий, – перечислила она. – Да, еще этот обворожительный Луций Корнелий Сулла! Будь я моложе, я бы…

Зная мать, он уже давно не хмурился на такие ее слова.

– Удивительно, что он тебе приглянулся! – сказал он с улыбкой. – Между прочим, он проявляет большой интерес к моим идеям.

– Я так и поняла. В этом году умер его единственный сын?

– Да.

– По нему заметно, – сказала Корнелия Сципиона, вставая. – Теперь, Марк Ливий, я позову твоего брата. А ты сделай над собой усилие, поешь. Хорошая еда пойдет тебе на пользу. Я велю приготовить что-нибудь вкусное и питательное и вместе с Мамерком составлю тебе компанию.

Когда Друза оставили наедине с его мыслями, уже стемнело. Он чувствовал себя гораздо лучше, но страшная усталость не проходила; даже после еды и сладкого вина его не клонило в сон. Когда он в последний раз крепко спал, как долго не высыпался? Наверное, уже многие месяцы!

Филипп обо всем пронюхал. Кто-то обязательно должен был узнать о нем всю правду и прийти с этим либо к нему, Друзу, либо к Филиппу или Цепиону. Интересно, что Филипп ничего не сказал даже Цепиону, а ведь они друзья не разлей вода! Если бы он проболтался, то Цепион проявил бы нетерпение и попытался бы перетянуть одеяло на себя, чтобы Филиппу не достались все лавры. Именно поэтому Филипп держал свое открытие в тайне. С этого вечера миру и дружбе в доме Филиппа придет конец, подумал Друз, невольно улыбнувшись.

Теперь, после свершившегося разоблачения, Друз успокоился. Мать была права. Огласка клятвы не могла повлиять на то, что он делал, а всего лишь уязвляла его гордыню. Даже если все решат, что он действует ради приобретения огромного числа клиентов, как это ему помешает? Разве задача в том, чтобы убедить их в своем полном бескорыстии? Отказаться от собственной выгоды было бы не по-римски, а он настоящий римлянин! Теперь он ясно понимал, что идея завербовать гигантское число клиентов в обмен на предоставление гражданства нескольким сотням тысяч человек все равно рано или поздно стала бы очевидна и для сенаторов, и для предводителей плебса, и для всей римской черни. То, что никто до этого не додумался, пока Филипп не зачитал клятву, говорило об остроэмоциональном отношении к этому вопросу, затмевавшему здравый смысл. Как можно ожидать, что люди увидят логику в его программе, если из-за поднявшейся бури чувств они проглядели даже столь очевидный патронат? Раз они проворонили армию клиентов, то где им понять логику?

У него отяжелели веки, и он провалился в сон – глубокий и целительный.

На рассвете следующего дня Друз пришел в Гостилиеву курию прежним и чувствовал себя готовым к бою с Филиппом, Цепионом и им подобными.

Председательствовавший на заседании Филипп пренебрег всеми другими темами, включая наступление марсов: на первом месте у него стоял Друз и клятва, данная тому италийцами.

– Все ли верно в тексте, который я вчера зачитал, Марк Ливий? – осведомился Филипп.

– Насколько я знаю, все верно, Луций Марций, хотя раньше я не слышал эту клятву и не видел ее на бумаге.

– Но ты знал о ней.

Друз заморгал, изображая изумление:

– Как же мне было о ней не знать, младший консул! Как можно не знать о такой выгоде для себя самого и для Рима? Разве от тебя это ускользнуло бы, если бы ты ратовал за предоставление гражданства всем италийцам?

Это было уже нападение, уже месть; Филиппу, сбитому с толку, пришлось прикусить язык.

– Я бы ратовал за хорошую плетку, больше они ничего от меня не дождутся, – нашелся он наконец.

– Что выдают эти слова, как не вопиющую глупость? – вскричал Друз. – Вот что следует предпринять на всех уровнях, отцы, внесенные в списки! Исправить несправедливость, затянувшуюся на многие поколения, установить в нашей стране столь желанное реальное равенство, снести самые возмутительные барьеры между людьми разных сословий, устранить угрозу неминуемой войны – а она неминуема, предупреждаю! – и добиться, чтобы все до одного новые римские граждане оказались связаны клятвой верности Риму и всем до одного римлянам! Последнее – жизненно важно! Это значит, что все новые граждане будут ведомы верным, римским курсом, это значит, что они будут знать, как и за кого голосовать, это значит, что они станут выбирать настоящих римлян, а не своих италиков!

Это соображение звучало убедительно. Друз видел, как задумываются его внимательные слушатели – а внимательны были сейчас все. Он хорошо знал, чего больше всего боятся его коллеги-сенаторы: что огромное количество новых римских граждан просочится во все тридцать пять триб и значительно уменьшит долю римлян среди голосующих, из-за чего италийцы станут проходить в консулы, преторы, эдилы, народные трибуны и квесторы, заполонят сенат, горя решимостью отнять контроль над ним у римлян. Не говоря о всевозможных комициях. А вот если эти новые римляне будут связаны клятвой, страшной торжественной клятвой, с Римом и со всеми до одного римлянами, то честь обяжет их поступать по-клиентски – голосовать так, как им велят.

– Италийцы – люди чести, такие же, как мы, – продолжил Друз. – Что они и показали, принеся эту клятву. Приняв этот дар – наше гражданство, – они покорятся воле истинных римлян. Истинных римлян!

– Ты хочешь сказать, что они покорятся твоей воле! – ядовито вставил Цепион. – А мы, остальные истинные римляне, получим просто неофициального диктатора!

– Вздор, Квинт Сервилий! Разве, исполняя свой долг народного трибуна, я хоть раз нарушил волю сената? Разве собственное благо было мне дороже блага сената? Когда я игнорировал волю всего народа Рима, от верхов до самых низов? Кто превзойдет в роли покровителя италийцев меня, сына своего отца, римлянина из римлян, истинного, убежденного консерватора?

Друз раскинул руки и, поворачиваясь, обвел взглядом весь сенат.

– Кого вы предпочтете на роль покровителя стольких новых сограждан, отцы-законодатели? Марка Ливия Друза или Луция Марция Филиппа? Марка Ливия Друза или Квинта Сервилия Цепиона? Марка Ливия Друза или Квинта Вария Севера Гибриду Сукрона? Вам следует дать ответ, сенаторы Рима, ибо италийцы получат гражданство! Я поклялся сделать это – и я это сделаю! Вы перечеркнули мои законы, вы лишили мой народный трибунат его цели и его достижений. Но год моего трибуната еще не завершен, и ни разу еще я не дал вам, отцы, внесенные в списки, повода усомниться в моей решимости. Послезавтра я представлю предложение о предоставлении италийцам гражданских прав на рассмотрение плебейского собрания и намерен обсуждать его на всех contio, всякий раз скрупулезно соблюдая правила, уважая закон, в обстановке спокойствия и порядка. Помимо всех прочих клятв, я клянусь всем вам, что в срок своего народного трибуната добьюсь утверждения главного lex Livia, по которому каждый мужчина от Арна до Регия, от Рубикона до Брундизия, от Тусканского моря до Адриатики станет полноправным гражданином Рима! Раз италийцы поклялись мне в верности, то я тоже клянусь им, что, оставаясь народным трибуном, добьюсь для них гражданства. Я сделаю это. Поверьте мне, сделаю!

Он выиграл бой, – все до одного знали это.

– Главное его достижение состоит в том, – молвил Антоний Оратор, – что теперь они все считают предоставление гражданства неизбежным. Они привыкли видеть, как ломают других, а не ломаться сами. Но Друз их сломил, уверяю тебя, принцепс сената!

– Согласен, – сказал Скавр, определенно вдохновленный. – Знаешь, Марк Антоний, ничто, творящееся в римской власти, не способно меня удивить, потому что все уже бывало, причем лучше, чем теперь. Но Марк Ливий неповторим. Ничего похожего Рим еще не видывал. И, подозреваю, больше не увидит.

Друз был верен своему слову. Он внес вопрос о предоставлении италийцам гражданских прав на concilium plebis, овеянный славой неукротимого борца, вызывавшей всеобщее восхищение. Известность его росла и крепла, о нем говорили во всех слоях общества; его твердый консерватизм, железная воля поступать только по правилам, только по закону превратили его в героя, каких прежде не бывало. Консервативен был весь Рим, включая бедноту: он мог поддержать Сатурнина и подобных ему, но не был готов расправляться ради Сатурнина с лучшими своими сынами. Mos maiorum – обычаи, привычки и традиции, выкованные столетиями, – сохраняли важность даже для черни. И вот нашелся человек, для которого mos maiorum были важны наряду со справедливостью. Марк Ливий Друз виделся чуть ли не полубогом, а значит, народ был готов уверовать в правильность всех его желаний.

Филипп, Цепион, Катул Цезарь и их сторонники, а также Метелл Пий Свиненок, все еще не решивший, к кому прибиться, беспомощно наблюдали, как Друз проводит свои contiones всю вторую половину октября, потом в ноябре. Сначала заседания были бурными, но Друз успешно с этим справлялся, давая возможность высказаться каждому, но никогда не идя на поводу у толпы. Если страсти слишком накалялись, он распускал собрание. На первых порах Цепион пытался срывать обсуждение, провоцируя вспышки насилия, но с Друзом этот проверенный в комициях номер не проходил: казалось, он был наделен инстинктивным предвидением, позволявшим ему распускать собрания, прежде чем они перерастут в драку.

Шесть contiones, семь, восемь… Обстановка на них с каждым разом становилась все спокойнее, участники все больше смирялись с неизбежностью нового закона. Вода камень точит, – казалось, Друз взялся доказать правоту этой поговорки, воздействуя на своих противников спокойным достоинством, завидной уравновешенностью, неизменным благоразумием. Его недруги выглядели по сравнению с ним бестолковыми неуклюжими тупицами.

– Это единственный способ, – втолковывал он Скавру, стоя с ним после восьмого по счету contio на ступеньках перед сенатом, откуда Скавру было удобно наблюдать только что завершившиеся прения. – Благородному римскому политику недостает терпения. К счастью, я щедро наделен этой добродетелью. Я готов убеждать любого, кто приходит послушать, и им это нравится. Им нравлюсь я! Я с ними терпелив, тем и добиваюсь их доверия.

– Ты первый после Гая Мария, кого они искренне полюбили, – задумчиво подтвердил Скавр.

– На то есть причины, – продолжил Друз. – Гай Марий, бесспорно, вызывает у них симпатию. Он притягивает их своей замечательной прямотой, силой, они видят в нем своего человека, а не римского аристократа. Я не обладаю этим естественным преимуществом, я не могу не быть собой, римским аристократом. Но терпение делает свое дело, Марк Эмилий. Они научились мне доверять.

– Ты действительно считаешь, что настало время голосовать?

– Да, считаю.

– Может, собрать остальных? Пообедаем у меня?

– Сегодня лучше будем обедать у меня, – возразил Друз. – Завтра решится моя судьба.

Скавр поспешил пригласить Мария, Сцеволу, Антония Оратора. Увидев Суллу, он помахал и ему:

– Марк Ливий приглашает отобедать у него. Ты пойдешь, Луций Корнелий? – Видя на лице Суллы привычную замкнутую отрешенность, он, поддавшись внезапному порыву, добавил: – Обязательно приходи! Там никто не будет лезть тебе в душу.

Отрешенное выражение сменилось улыбкой.

– Что ж, Марк Эмилий, я приду.

В начале сентября эти шестеро могли бы не опасаться лишних ушей: у Друза хватало клиентов, но у тех не было заведено провожать патрона от Форума до дому. Теперь же, после восьмого contio, число сторонников Друза в комиции так выросло, что он и его пятеро спутников очутились в центре толпы в две сотни человек. Все это были простые, небогатые, а то и вовсе неимущие люди, покоренные его непреклонностью, неустрашимостью, цельностью. Начиная со второго contio толпа провожающих неуклонно росла; сегодня, в преддверии завтрашнего голосования, градус кипения был особенно высок.

– Значит, завтра, – сказал Сулла Друзу на ходу.

– Да, Луций Корнелий. Теперь они знакомы со мной, испытывают ко мне доверие – все: от всадников, имеющих влияние на плебеев, до всех этих мелких людишек, окружающих нас сейчас. Не вижу смысла тянуть с голосованием. Я обрел точку опоры. Если мне суждено победить, эта победа свершится завтра.

– Ты, без сомнения, победишь, Марк Ливий, – уверенно проговорил Марий. – Мой голос уже принадлежит тебе.

Идти было совсем недалеко: от Нижнего форума до лестницы Весталок, а дальше к спуску Виктории – там и стоял дом Друза.

– Добро пожаловать, друзья! – радушно обратился Друз к толпе. – Проходите в атрий, там я с вами попрощаюсь. – Повернувшись к Скавру, он тихо попросил: – Проведи остальных ко мне в кабинет, подождите меня там. Я скоро. Было бы невежливо не поговорить с ними.

Скавр и четверо его спутников прошли в кабинет, Друз же повел беспорядочную толпу своих поклонников через просторный сад с колоннадой к высокой двойной двери в его дальнем конце. За ней находился атрий, чьи яркие краски в этот предзакатный час уже успели померкнуть. Друз немного постоял там среди своих обожателей, обмениваясь с ними веселыми шутками и не упуская возможности склонить на свою сторону сомневающихся перед завтрашним голосованием; те уже уходили небольшими группами. От недавней толпы быстро осталась небольшая кучка людей. Опускались сумерки, лампы еще не зажгли, и тень позади колонн и в многочисленных альковах превратилась в непроглядную тьму.

Славно, толпа почти разошлась… Но кто-то невидимый крепко прильнул к Друзу и дернул его за полу тоги. Друз испытал внезапную острую боль справа в паху, но сдержал крик, ведь все эти люди, пусть и его сторонники, были ему чужими. Они уже разбегались, ахая оттого, что свет разом померк, и торопясь попасть домой, прежде чем римские проулки превратятся в грозящие смертельной опасностью ущелья.

Полуслепой от боли, Друз стоял на дрожащих ногах в дверях, лицом к саду, со вскинутой левой рукой, на которой складками повисла тога; дождавшись, чтобы привратник выпустил на улицу последних гостей, он сделал было шаг в направлении кабинета, где его ждали друзья. Но этого движения оказалось достаточно, чтобы боль стала невыносимой. Он уже не смог подавить крик, рвавшуюся из груди отчаянную мольбу о помощи. По его правой ноге хлынула горячая струя, и его обуял страх.

Выбежав из кабинета, Скавр и остальные застали Друза все еще держащимся на подгибающихся ногах, с ладонью, прижатой к правому бедру; потом он уставился на ладонь, залитую кровью. Его кровью! Он рухнул на колени и, как проколотый, потерявший воздух пузырь, растянулся на полу с широко распахнутыми глазами, не в силах сдержать стоны от неумолимо нараставшей боли.

Первым опомнился не Скавр, а Марий. Освободив правое бедро Друза от складок тоги, он обнажил рукоятку кинжала, всаженного ему в пах. Все стало ясно.

– Луций Корнелий, Квинт Муций, Марк Антоний! Вас трое, бегите за тремя докторами! – хрипло распорядился Марий. – Принцепс сената, вели немедленно зажечь лампы – все до одной!

Друз издал вдруг истошный крик, взлетевший к звездному небу над атрием и заметавшийся, как летучая мышь, натыкаясь на колонны. Атрий ожил: отовсюду с криками бежали рабы, управляющий Кратипп вместе со Скавром зажигал лампы, Корнелия Сципиона, опередив шестерых детей, упала на колени рядом с сыном, в лужу его крови.

– Убийца, – лаконично процедил Марий.

– Я должна послать за его братом, – сказала мать, выпрямляясь. Вся ее одежда промокла от крови.

Никто не обратил внимания на шестерых детей, смотревших из-за спины Мария на кровавую сцену. Расширенными глазами они следили, как кровь растекается по полу, смотрели на дядино лицо, искаженное судорогами, на торчащий из-под его тоги кинжал. Теперь он кричал почти не переставая: боль ежесекундно усиливалась из-за внутреннего кровотечения, сдавившего нервные окончания; при каждом его новом крике дети вздрагивали, морщились, всхлипывали, пока Цепион-младший не сообразил прижать к своей груди лицо младшего брата Катона, чтобы тот не видел мучений дяди Марка.

Детей увели только после возвращения Корнелии Сципионы, тут же передавшей их под надзор рыдающей, дрожащей няньки; потом мать опять упала на колени рядом с Марием, такая же беспомощная, как он.

В следующее мгновение вбежал Сулла, волоча за собой Аполлодора Сицилийца. Швырнув его на пол, Марию под бок, он прорычал:

– Бессердечный сморчок не хотел прерывать свой ужин!

– Чтобы я его осмотрел, надо отнести его на кровать, – пролепетал сицилийский грек, еще не отдышавшийся после бесцеремонного обращения Суллы.

Марий, Сулла, Кратипп и еще двое слуг подняли громко стонущего Друза и понесли. Пропитавшаяся кровью тога оставляла на полу ярко-красный след. Раненого уложили на широкую постель, на которой он и Сервилия Цепиона долго и тщетно пытались зачать ребенка. Маленькую комнату освещало столько ламп, что в ней было светло, как днем.