Текст книги "Тайная девушка (ЛП)"

Автор книги: К.М. Станич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 19 страниц)

Глава 18

На следующее утро у меня затуманенные глаза, и я истощена, но испытываю удовлетворение от осознания того, что вернула кристалл. Половица не поддалась чисто, легко и красиво. Вместо этого она раскололась на части, и, хотя я вернула её на место, она выглядит не так уж хорошо. Под досками было только грубое дерево основания пола, несколько монеток и множество пыли.

Ничего крутого или таинственного видно не было.

Когда я рассказываю близнецам о записке, они переглядываются и просят меня встретиться с ними после школы.

На уроке английского у мистера Мерфи я пытаюсь отвлечься, разглядывая его, но каждый раз, когда думаю о чём-то приятном в нём – например, о его подтянутой заднице или полных губах – это кажется гораздо менее заманчивым по сравнению со Спенсером. Или близнецами.

Кажется, я никак не могу выкинуть из головы этих задиристых придурков из Студенческого совета.

После окончания занятий близнецы удивляют меня, устраивая пикник, а затем провожают в общежитие для девочек. Я скучала по этому месту, но только идиотка стала бы бродить по лесу одна в темноте, чтобы тусоваться в заброшенном здании с разгуливающим на свободе маньяком.

– Как вы думаете, я должна рассказать отцу о записках? – спрашиваю я, когда они отпирают дверь и впускают нас внутрь. Мне кажется почти неправильным не идти своим обычным путём. – И вообще, где вы взяли эти ключи?

– На какой вопрос ты бы хотела, чтобы мы ответили в первую очередь? – говорят они, отступая назад и протягивая руки, приглашая меня войти.

Я проскальзываю мимо них и устраиваюсь на диване, замечая, что классная фотография Дженики, которую я оставила на столе в прошлый раз, когда была здесь, исчезла.

– Какого чёрта…? – бормочу я, осматривая пол и даже под диваном. Она не вернулась на гвоздь. Она просто… исчезла. – Фотография Дженики пропала.

Близнецы обмениваются взглядами, а затем снова переводят взгляд на меня.

– Ты не брала её? – спрашивают они, и я качаю головой. Казалось неправильным убирать её из этого места, как будто это общежитие для девочек явно было построено для неё, первой студентки Адамсона. Этой фотографии самое место здесь.

– Нет. По крайней мере, у меня всё ещё есть фотография в моём телефоне, хотя… – Я смотрю на них прищуренными глазами. – На Самсунге. К счастью, у меня всё настроено на автоматическую выгрузку в облако. Вы могли стоить мне нескольких невосполнимых воспоминаний, вы это знаете?

– Мы должны сохранять лицо, – отвечают парни, пожимая плечами, прежде чем занять по одному из больших, удобных (но довольно пыльных) кресел, которые стоят друг напротив друга.

– Ты никому в академии не нравишься, Чак, – говорит Мика, ухмыляясь мне и скрещивая ноги в коленях. Я замечаю, что когда они не пытаются одурачить всех, заставив думать, что они просто две половинки одного целого, он сидит, скрестив ноги, в то время как его брат ставит обе ступни ровно на пол. – Ты была странным, замкнутым придурком, который избегал любых предложений дружбы или доброй воли. Ты отказалась помочь Черчу исправить допущенную тобой ошибку, и теперь твоя судьба решена. Ты – постоянный изгой. Просто радуйся, что мы, как сострадательный, добросердечный Студенческий совет, решили взять твоё наказание на себя.

– То есть вы хотите сказать, что если бы вы, ребята, не приставали ко мне, это сделал бы кто-нибудь другой? Довольно дешёвое оправдание, скажу я вам. – Я плюхаюсь обратно на диван и провожу руками по лицу. Мы пришли сюда не для того, чтобы обсуждать меня. Откровенно говоря, это последнее, что я хотела бы обсуждать в этом мире. На самом деле я бы предпочла обсудить записку с угрозами, парня с ножом или пропавшую фотографию. Насколько всё это запутанно? – Так кто же забрал этот снимок?

– Это мог бы сделать Рейнджер, – размышляет Тобиас, разглядывая красивые детали на потолочных плитках. Я думаю, они оловянные. – С другой стороны, он знал, что фотография была здесь в течение многих лет, и не прикасался к ней.

– Тогда, может быть, тот подонок, который оставлял мне эти записки? – я наблюдаю, как Тобиас наклоняется и расстёгивает блейзер медленным движением пальцев, его зелёные глаза сосредоточены на мне, когда он снимает его с мучительной точностью, призванной вывести из себя все мои девчачьи прелести.

«Мудак», – думаю я, с трудом сглатывая и пытаясь сосредоточиться на том, что он сейчас достаёт из корзины для пикника. Он протягивает мне пиво, и я беру его.

– Здесь больше не работают камеры. – Мика указывает на угол, где на нас смотрит тихий чёрный глаз камеры слежения. – Раньше работала, но сейчас в этом здании нет электричества.

– Итак… все знают, что это должно было быть общежитие для девочек? – спрашиваю я, и Мика поднимает брови. – Я так понимаю, это значит «нет»?

– Нам сказали, что они хотят расширить школу. Никто никогда ничего не говорил о женском общежитии. – Мика хмурится и наклоняется вперёд, чтобы принять пиво от брата. – Кто тебе это сказал?

– Папа, – отвечаю я, пожимая плечами. – А что?

– Большинство людей ничего не знают о Дженике. Даже мы не знали, что это должно было быть общежитие для девочек. – Мика откидывается на спинку стула и откручивает крышку со своего пива, отхлёбывая изрядную порцию, прежде чем поставить его на бедро и медленно начать вращать по кругу.

– Ребята, может вы перестанете говорить загадками и расскажете о Дженике? Почему Рейнджер думает, что она была убита, когда все остальные верят, что она совершила самоубийство? – я снимаю куртку и делаю глоток пива. У него почти… послевкусие корицы. На самом деле, лучше, чем большинство сортов пива. Я приятно удивлена.

Близнецы обмениваются взглядами, и Тобиас вздыхает, протягивая руку, чтобы провести пальцами по своим песочно-оранжевым волосам. Он поджимает губы и бросает на меня долгий, томительный взгляд.

– Как только я понял это, я начал беспокоиться о тебе. – Тобиас встаёт и пересаживается на противоположный от меня конец дивана, делая глоток своего пива. – Единственная девушка, которая когда-либо посещала Адамсон, и она была убита.

– Но почему все думают, что это было самоубийство? – повторяю я, начиная расстраиваться. Близнецы обмениваются ещё одним взглядом, а затем Мика усмехается, как будто он раздражён на своего брата.

– Она была найдена повешенной в петле в лесу за пределами школы, босиком и в ночной рубашке. – Мика вытягивает руку, указывая на заднюю часть общежития. – Это здание как раз готовилось к официальному открытию, когда она умерла. Они отвели ей первую комнату, ту, что на верхнем этаже, чтобы у неё было немного уединения. Дженика перевезла вещи в ночь перед смертью, вроде?

– Двумя днями ранее, – поправляет Тобиас, допивая пиво и доставая ещё одно. – Конечно, это всё слухи. Рейнджеру тогда было восемь лет. Никто из нас ни хрена не знает о том, что здесь на самом деле произошло. – Он снова вздыхает, и Мика закатывает глаза.

– Но мы точно знаем, что перед смертью она была замешана в куче дел. Там был дневник… ну, в нём не хватает страниц, но, судя по тому, что мы видели, Дженика писала о каком-то довольно хреновом дерьме.

– Дневник у Рейнджера?

– Ага. Почти уверен, что он прочитал его уже сотню раз. Он позволил нам просмотреть несколько страниц тут и там, но я думаю, он хочет защитить то, что осталось от памяти о его сестре. – Тобиас смотрит прямо перед собой, на маленькие капельки красного воска на кофейном столике. – Не могу его винить, я бы сделал то же самое. – Его голос странно срывается, и, клянусь, напряжение в Мике возрастает во сто крат. И снова между ними происходит что-то, чего я не понимаю. Я решаю оставить всё как есть. Близнецы – болтуны: если бы они хотели мне сказать, они бы это сделали.

– Она наткнулась на брата Спенсера, продававшего наркотики в лесу, – добавляет Мика. – Мы это знаем. Какое-то время Рейнджер размышлял, не мог ли он или кто-то из его дружков убить её.

– Наркотики? – спрашиваю я, скептически приподнимая бровь. – Вроде травки, которую продаёт Спенсер?

Тобиас поднимает голову, чтобы взглянуть на меня.

– Нет, вовсе нет. Я имею в виду жесткое дерьмо. Хардкор. Спенсер отличный парень, но его брат – придурок. Он бы уже сидел в тюрьме, если бы их семья не продолжала платить полиции. – Он пожимает плечами, делает ещё глоток пива, а затем отводит взгляд в сторону, к стене с заколоченными окнами. – Хотя нет смысла говорить ему об этом. Он слишком сильно любит этого парня, чтобы видеть его истинные недостатки.

– Ты пытаешься сделать из этого какой-то вывод? – огрызается Мика, снова становясь раздражительным. – Потому что, если это так, то просто признайся и, блядь, скажи это. Я устал ходить вокруг да около проблемы Эмбер.

О-о-о. Мои глаза расширяются, и я смотрю прямо перед собой, прихлёбывая из коричневой бутылки, которую держу в руке, и притворяясь, что меня не очень интересует направление, в котором развивается этот разговор.

– Я упоминал Эмбер? – Тобиас рычит, поворачиваясь и свирепо глядя на своего брата. – Нет. Ты вчитываешься в дерьмо, которого там нет. Перестань вываливать всё на меня.

Мика усмехается и встаёт, глядя на своего брата сверху-вниз прищуренными глазами.

– Ты ведь никогда не оставишь это в покое, да? Сколько раз я могу извиняться, прежде чем ты прекратишь делать такое дерьмо, как запихивать хорошеньких девушек в её комнату, просто чтобы подразнить меня?

Оу. Оу, оу, оу. Комната, в которой я останавливалась, принадлежала Эмбер? Во-первых, почему у неё была комната в доме близнецов? И… Мика только что сказал «симпатичная девушка» по отношению ко мне? Тобиас игнорирует его, приводя Мику в полный раздрай. Он швыряет пивную бутылку в стену и вылетает вон, хлопнув за собой дверью с такой силой, что с потолка оседает пыль.

– Если я спрошу об Эмбер… – я вздрагиваю, когда Тобиас поворачивается в мою сторону.

– То ты не получишь ответов, извини. – Он пытается улыбнуться, но выражение его глаз не соответствует. Напоминает мне о Черче. Тобиас вздыхает, и некоторое время мы сидим в тишине. Я не могу перестать задаваться вопросом, кто мог забрать фото Дженики, и не тот ли это человек, который оставлял мне все записки. Не забывай: как они вообще узнали твой секрет? Вероятно, прячась в кустах возле папиного дома, вот как. Я дрожу от одной только мысли об этом.

– Есть ещё что-нибудь, что мне следует знать о Дженике? – спрашиваю я, и Тобиас, наконец, оглядывается на меня, прежде чем встать.

– Кроме того факта, что полиции всё равно, администрации всё равно, и даже её собственная мать отвернулась от неё? Да, больше ничего особенного. Это всего лишь одна большая грёбаная тайна. – Он делает ещё глоток пива, бросает бутылку в корзину для пикника и тянется к моей руке. Когда я беру её, меня охватывает лёгкий трепет, и Тобиас притягивает меня к себе.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, чувствуя, как горят мои щёки, и он кладёт руки по обе стороны от моей талии. Моё сердце бешено колотится, когда я кладу ладони ему на грудь. Он смотрит на меня сверху-вниз тёмно-зелёными глазами, за которыми танцуют тени, намекающие на миллион скрытых эмоций. – Предполагается, что мы здесь должны беспокоиться о Дженике.

– Я беспокоюсь о Дженике только потому, что её ситуация касается тебя. – Тобиас делает паузу и слегка наклоняет голову набок, слабая улыбка появляется на его губах. На этот раз я действительно встречаюсь с ним взглядом. – Знаешь, с тех пор как мой брат поцеловал тебя, я умираю от любопытства.

Мой румянец усиливается, и я облизываю нижнюю губу, отводя глаза в сторону, потому что прямо сейчас смотреть на него слишком тяжело.

– Я поцеловала тебя, – неуверенно добавляю я, и он смеётся, крепче сжимая мою талию.

– Если ты считаешь это настоящим поцелуем, Чак Карсон, тогда есть пара вещей, которым я мог бы тебя научить. – Тобиас протягивает руку и берёт меня пальцем за подбородок, приподнимая моё лицо, чтобы я посмотрела на него. Он вообще почти не оказывает давления; если бы я захотела, я могла бы сопротивляться. – Хочешь небольшой урок?

Поскольку я внезапно обнаруживаю, что не могу говорить, вместо этого я киваю, и Тобиас улыбается.

– Хорошо, тайная девушка, давай посмотрим, на что ты способна. – Он кладёт одну руку мне на затылок, нежно обхватывая его, и прижимается своими губами к моим, обжигая меня жаром. Я издаю тихий звук, даже не осознавая этого, это настойчивое, отчаянное хныканье, которое побуждает Тобиаса притянуть меня ближе. Его язык обводит край моей нижней губы, прежде чем проскользнуть в них. Я ловлю себя на том, что растворяюсь в нём, хотя изо всех сил стараюсь сопротивляться.

Но связь с одним близнецом означает связь с обоими, не так ли? Они говорили что-то о совместном использовании, но… Я и близко не так опытна, как они. И не уверена, готова ли ко всей этой интенсивности и страсти.

И всё же я не могу перестать целовать Тобиаса.

Нет, он слишком хорош на вкус, слишком приятен на ощупь, и за моими веками вспыхивают фейерверки.

Поцелуи с Коди никогда не были такими, как сейчас.

Когда я прижимаюсь к нему сильнее, Тобиас смеётся и отстраняется, одаривая меня самоуверенной улыбкой, которая творит всякие странные вещи с моими трусиками. А именно, она их расплавляет.

– Нет, я так не думаю, Чак. Это было всего лишь пособие. Ты ещё не готова к полному курсу.

Я набираю пригоршню сухих листьев и бросаю их в него, отчего они разлетаются в воздухе, как коричневые снежинки.

– Ты серьёзно рулон-туалетной-бумаги, ты это знаешь?

Он запрокидывает голову и смеётся надо мной, как будто это самая глупая вещь, которую он когда-либо слышал в своей жизни.

– Оу, жжёшь, Чак, жжёшь. – Тобиас подмигивает мне, а затем указывает подбородком на дверь. – Давай сваливать отсюда, пока не появился убийца, хорошо? Я не могу умереть, пока не надеру задницу Мике во время драг-рейсинга. Ублюдок всегда выигрывает.

– Против тебя?! – спрашиваю я, выходя вслед за ним на прохладный вечерний воздух. – И ты всё равно позволил мне участвовать с ним в гонках? – Тобиас просто смеётся и продолжает идти, а я бегу трусцой, чтобы не отставать от его длинных шагов. Где-то недалеко от тропинки ухает одна из этих дурацких сов.

И где-то там… есть тайна смерти Дженики, которая только и ждёт, чтобы её раскрыли.

Глава 19

В четверг Черч рассылает групповое сообщение об отмене собрания Кулинарного клуба. Я с удивлением обнаруживаю, что, на самом деле, немного разочарована. Какое-то время я пытаюсь развлечь себя в комнате, но ощущаю себя взаперти и встревожена после всего, что рассказали мне близнецы.

Блядь. Из-за этого секрета в Академии Адамсон меня, скорее всего, убьют.

– Я сдаюсь, – бормочу я, отправляя сообщение папе, чтобы убедиться, что он дома. Если это так, я собираюсь подняться туда и рассказать ему о записках и тёмной фигуре в ночь Хэллоуина. Даже если он запрёт меня дома до конца моей школьной жизни, прекрасно. Это лучше, чем закончить жизнь в петле в лесу.

Но, конечно, папа пишет мне, что он на встрече, поэтому я спускаюсь вниз и следую за группой парней обратно в главное здание. Таким образом, я не одинока на дорожках, но у меня есть чёткий и безопасный путь на кухню. У меня есть ключ, поэтому, несмотря на то, что дверь заперта, а на окне опущена шторка, я вхожу сама.

Я не ожидаю увидеть Рейнджера Вудрафа в бело-розовом клетчатом фартуке с кружевами и оборками… и больше ни в чём. Типа, я вхожу в комнату и вижу его идеальную задницу прямо там, у всех на виду.

Он оборачивается с лопаткой в руке, его сапфировые глаза расширяются от шока.

– Убирайся отсюда на хрен! – рычит он, но дверь за мной уже захлопывается. Прижимаюсь спиной к двери зажимаю рот рукой, чтобы подавить рвущийся наружу визгливый смех. – Клянусь богом, Чак Карсон, если ты не повернёшься и не покинешь эту комнату…

Но мне уже пришло в голову, что, возможно, у меня есть способ покончить с издевательствами раз и навсегда. Ну, по крайней мере, со стороны Рейнджера. Черч и Спенсер – это совершенно разные истории. А близнецы… Я на самом деле не уверена, что и думать о близнецах.

– Почему ты голый? – выдыхаю я, выхватывая телефон из кармана и используя серийную съемку, чтобы сделать около миллиона снимков одновременно. Рейнджер роняет лопатку и подходит ко мне. Он так быстр, что я едва успеваю обернуться, прежде чем он хватает меня за талию и оттаскивает назад. – Они уже загружаются в облако! – кричу я, когда он пытается выхватить у меня телефон. – Уже слишком поздно. Ты не сможешь забрать у меня эти фотографии, пока не войдёшь в мой аккаунт.

– Ты войдёшь в учётную запись за меня и позаботишься об этом, – рычит он, его тело ужасно тесно прижимается к моему. – Или я засуну твою грёбаную голову в засорившийся унитаз в уборной дальше по коридору и посмотрю, как долго ты сможешь давиться дерьмом, прежде чем сдашься.

Я топаю ногой по стопе Рейнджера, и он рычит от боли. Однако его хватка не ослабевает. Нисколько. На самом деле, всё, что делает это движение – заставляет его сжимать меня сильнее.

Он наклоняется вперёд, и ожерелье падает ему на плечо, соблазнительно покачиваясь передо мной. Это серебряный ключ с одним концом в форме сердца. Я протягиваю руку и хватаю его, разрывая цепочку, а затем со всей силы швыряю в стену над раковиной. Он отскакивает и со звоном влетает прямо в канализацию.

– Чёрт возьми! – Рейнджер огрызается, отпуская меня и позволяя упасть на колени на пол. Он подбегает и суёт руку в водосток, ругаясь, а затем пинает дверную панель своим большим чёрным армейским ботинком. – Если я потеряю это ожерелье, Чак, помоги мне господи, я сверну твою чёртову шею.

Он опускается на колени и открывает шкаф, отвинчивая предохранитель и заливая пол большим количеством воды. Ключ тоже выпадает, и Рейнджер поднимает его, со вздохом прижимая к груди.

С того места, где я стою на коленях, мне видна его задница и… все остальное. Ну, знаете, например, его яйца. Они просто как бы висят там. Мои щёки вспыхивают, и я отвожу взгляд, опираясь на стену, чтобы подняться на ноги.

– Я не собираюсь ничего делать с фотографиями, – говорю я ему, чувствуя, как колотится моё сердце, когда он встаёт и бросает через плечо самый мрачный, блядь, взгляд. Мои мысли возвращаются к нашему занятию выпечкой, к тому, как его сильные руки обхватывали меня за талию и удерживали, пока мы смешивали ингредиенты. – Если ты перестанешь издеваться надо мной и обращаться со мной как с дерьмом. Это всё, чего я хочу.

Рейнджер встаёт и снова вешает ключ на шею, подходя проверить, что запекается в духовке. Он натягивает рукавицу и с проклятием вытаскивает её, ставя форму для торта на стойку.

– Ты полностью испортил мой немецкий шоколад, Карсон. – Он поднимает на меня взгляд, но я слишком сосредоточена на татуировке Дженики у него на груди. – Глаза сюда, придурок. Я знаю, что ты би, но даже если бы я был пылающим радужным единорогом, я бы не стал встречаться с твоей задницей. Ты жалкий, надутый неудачник.

– А ты хулиган! – возражаю я, пересекая кухню и хлопая ладонями по столешнице. Я поднимаю один палец и поправляю очки на носу. – И вообще, почему ты так помешан на выпечке?

Рейнджер просто смотрит на меня в ответ, но не утруждается ответом.

– Ты знаешь, что семья моей матери владеет «Капкейки Хост Холлоу», верно? – спрашивает он, и у меня отвисает челюсть. Хост Холлоу – это не просто бренд капкейков, это целый конгломерат закусочных стоимостью более полутора миллиардов долларов. – Выпечка у меня в крови. Мои бабушка и дедушка основали эту компанию в тысяча девятьсот шестидесятом году. – Он переворачивает форму для кекса и с грохотом ставит её на столешницу. Слегка подгоревшее тесто вываливается наружу. Хотя в ответе Рейнджера есть что-то такое, что кажется неправильным, как будто он что-то скрывает. Я не настаиваю; у меня есть другие вопросы, на которые я хочу получить ответы.

Кроме того… когда я думаю о нём в возрасте восьми лет, когда он узнал, что его старшую сестру нашли повешенной на дереве… всё, что я чувствую – это жалость к нему.

– Пожалуйста, скажи мне, почему ты готовишь голышом в фартуке с оборками? – спрашиваю я, и Рейнджер поджимает губы. Он отводит от меня взгляд с хмурым выражением на лице, а затем поворачивается, демонстрируя идеальную мускулистую задницу.

Он распахивает одно из окон, усаживает эту симпатичную задницу на подоконник и достает пачку сигарет из чёрного рюкзака, который лежит на полу у его ног. Парень закуривает и курит в окно, а я подхожу и встаю рядом с ним.

– Убирайся отсюда к чёрту, Карсон, пока я не решил надрать тебе задницу. – Он указывает на меня зажжённой сигаретой, голубые глаза темнеют от гнева и разочарования. – И, если ты покажешь эти фотографии кому-нибудь, это не только не помешает мне придираться к тебе: я уничтожу тебя. На самом деле, – Рейнджер встаёт, возвышаясь надо мной и пахнущий кожей и сахаром, – я позабочусь о том, чтобы твой отец потерял работу, а вас двоих отправили обратно на Западное побережье.

– Если это стоит того, чтобы вся школа увидела тебя… вот таким. – Я показываю на его обнажённое тело, и Рейнджер хватает меня за руку, сильно сжимая. Меня обдаёт жаром, и я издаю тихий задыхающийся звук, который заставляет его удивлённо приподнять брови.

«Он всё поймёт», – предупреждаю я себя, убирая руку с его. Рейнджер отпускает меня, но это угрожающее выражение на его лице остаётся.

– Да поможет мне Бог, Карсон. – Он откидывает волосы со лба и указывает на дверь. – Убирайся отсюда нахуй и держи свой чёртов рот на замке.

– Почему ты готовишь голым? – я повторяю, а он просто смотрит мне прямо в лицо, нисколько не стыдясь этого.

– Потому что мне нравится готовить голышом. Ну и что? Это моё дело, а не твоё.

– Но насколько это гигиенично? Я имею в виду, некоторые люди могут подумать, что это немного отвратительно.

– Я готовлю только для себя, а потом убираю на кухне. Приди в себя, Карсон. – Рейнджер возвращается к стойке и выбрасывает остатки своего торта в мусорное ведро.

– Тогда зачем фартук? – спрашиваю я, и клянусь, у него из спины вырастают колючки, а глаза сверкают яростью, когда он оборачивается, чтобы посмотреть через плечо. Он похож на дракона, готового оторвать голову ничего не подозревающему крестьянину.

– Ты всегда задаёшь так много личных вопросов, которые, чёрт возьми, тебя не касаются? Убирайся отсюда и катись к чёрту.

– И почему всегда такие красивые фартучки с оборками? – я давлю, зная, что он мало что может сделать со мной, когда голый. Всё, что мне нужно сделать, это выскользнуть за дверь и убежать; он не будет преследовать меня. Я имею в виду, по крайней мере, не думаю, что он стал бы… Хотя он такой озлобленный ублюдок, что я бы не стала полностью сбрасывать такой шанс со счетов.

Рейнджер с грохотом ставит миску в раковину и поворачивается, чтобы свирепо посмотреть на меня, грудь его вздымается от разочарования.

– Они принадлежали моей бабушке, – выдавливает он, и я поднимаю брови.

– Ты готовишь голышом в бабушкиных фартуках? Ты хоть понимаешь, как странно это звучит?

– УБИРАЙСЯ! – рычит он, и я бросаюсь к двери, приоткрывая её, в то время как он скрещивает руки на груди и смотрит на меня.

– Эй, эм, – начинаю я, чувствуя, как моё сердце странно трепещет в груди, когда я встречаюсь взглядом с его голубыми глазами. – Я просто шучу. Думаю, это круто, что у тебя есть бабушкины фартуки, и… знаешь, готовить голышом – это необычно. Просто… не оставляй в раковине никаких лобковых волос. – Рейнджер берёт набор металлических мерных стаканчиков и бросает их в меня.

Мне удаётся выскочить из комнаты как раз вовремя, чтобы не быть проткнутой ими.

– И ты только сейчас рассказываешь мне об этом? – говорит папа, переводя взгляд с одной записки на другую, прежде чем поднять голубые глаза на моё лицо. Он явно в ярости; костяшки его пальцев, сжимающих бумагу, побелели.

– В первый раз, я… – Думала, я вернусь в Калифорнию и останусь там. Не думала, что это важно, ясно? – Я думала это шутка. Но…

– Это нелепо, – бормочет папа, вздыхая и поворачиваясь, чтобы бросить записки на стол. – Ты возвращаешься сюда. Не знаю, почему я вообще позволил тебе вернуться в общежитие.

– Я не хочу здесь жить! – я огрызаюсь, и есть это недосказанное с тобой, что, я думаю, мы оба слышим. Теперь я тяжело дышу, а папа просто смотрит на меня так, словно больше не знает, кто я такая. С тех пор как ушла мама, между нами всё было непросто. Я имею в виду, я люблю этого мужчину и всё такое, но иногда он просто выводит меня из себя. Почти уверена, что это чувство взаимно. – Я хочу остаться в общежитии.

– Сначала ты придумываешь эту историю о мужчине с ножом, а теперь вот это. – Папа указывает на записки. – Либо ты говоришь правду, и в этом случае я не подвергну единственную дочь опасности. Или же ты лжёшь, потому что думаешь, что я отправлю тебя обратно к тёте – чего, кстати, не произойдёт.

– Последнее место в мире, где я хотела бы оказаться – это Калифорния – огрызаюсь я, с отвращением прикусывая губу. – И я не лгу. Я почти не рассказывала тебе о том, что происходит, потому что не хотела, чтобы меня заставляли жить здесь с тобой. Мне семнадцать, мне нужно личное пространство.

– Нам нужно устроить собрание, – бормочет папа, больше себе, чем мне. Он больше почти не смотрит на меня, переключаясь в режим учителя. Он был таким всю мою жизнь – учитель, администратор, консультант для трудных детей. Иногда я просто хочу, чтобы он стал моим отцом хотя бы на две секунды. – Мы объявим программу для девочек, и…

– Нет! – огрызаюсь я, и папа замолкает, поворачиваясь и глядя на меня так, словно я сошла с ума. И теперь я вспоминаю, почему я не хотела рассказывать собственному отцу о парне с долбаным ножом. Из-за этой ерунды. – Это мой выбор, который я должна сделать. Я не собираюсь быть твоим подопытным кроликом, чтобы ты мог хорошо выглядеть перед всеми богатыми засранцами в школьном совете.

– Это для твоей же безопасности, Шарлотта. Если мы дадим знать студентам, что ты здесь, тогда…

– Нет. – Я смотрю ему прямо в лицо, мои очки сползают с носа, вьющиеся волосы падают на глаза. – Я не собираюсь подвергать себя такому пристальному вниманию. Ты мужчина, ты не понимаешь. Быть единственной девушкой во всей академии, полной парней-подростков – это не то, что меня интересует. Кроме того, твоим словам грош цена. – Папины кустистые брови поднимаются, и его лицо начинает приобретать этот забавный пурпурно-красный цвет. – Ты сказал мне, что понятия не имел, что здесь когда-либо была другая студентка. Но Дженика Вудрафф позволила школьному совету использовать её для эксперимента, и посмотри, что произошло: в итоге она повесилась в петле в лесу.

– Откуда у тебя такая информация? – папа огрызается, но я не отступаю. Если я могу противостоять Рейнджеру Вудраффу в его бело-розовом фартуке, то уж точно смогу противостоять Арчи. – Это конфиденциальная информация, и она была опечатана судом.

– Ну, я все об этом знаю. Я знаю, что Дженика не совершала самоубийства, что она была убита…

– Это чепуха, – огрызается папа, но я ещё не закончила.

– И я знаю, что она жила в женском общежитии, что переехала всего за два дня до того, как…

– С меня хватит, – говорит Арчи, беря свой телефон. – Я звоню Натану, и тебя проводят обратно в комнату. Если ты хочешь остаться там, прекрасно, но не думай, что я не буду постоянно за тобой присматривать.

– Ты серьёзно собираешься проигнорировать всё, что я только что сказала? – я усмехаюсь, качая головой. – Я не собираюсь ждать Натана. Ни за что.

– Не смей выходить за эту дверь, юная леди! – папа зовёт меня, но уже слишком поздно. Я уже поворачиваюсь и выбегаю за дверь по дорожке. Останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, на первом повороте тропинки, всё ещё в поле зрения дома, но ещё не в лесу.

– Тебе нужен эскорт? – спрашивает Спенсер, сидя на той же скамейке, на которой я нашла его в тот день, когда уезжала в Калифорнию. Он бесстрастно смотрит на меня бирюзовыми глазами, но я киваю. Почти уверена, что Спенсер обычный придурок, торгующий травкой. Конечно, он продаёт наркотики в лесу, и, может быть, а может и не быть, немного одержим своей новой гейской влюблённостью в меня, но я не думаю, что он тот парень в толстовке с капюшоном и с ножом.

– Спасибо. – Он встаёт, и мы начинаем спускаться с холма к общежитию для парней, мимо главного здания. – Ты же не попытаешься засунуть свой язык мне в глотку, а?

Спенсер усмехается и достаёт сигарету, ведя себя так, словно его совсем не волнует, что его поймают. Может быть, так и есть? Он – сержант по вооружению прославленного Студенческого совета. Ну и я точно знаю, что его мама входит в школьный совет. Она какой-то супербогатый юрист по авторским правам в Вашингтоне или что-то в этом роде.

– Ты чувствуешь это притяжение между нами, не лги. – Он смотрит на меня сверху вниз и морщит нос. Это превращает его красивое волчье лицо в карикатуру. Например, он буквально приходит в ужас при виде меня, стоящей там в мешковатой униформе, в огромных очках, без макияжа и с растрёпанными, спутанными волосами. Ха. Он должен был увидеть меня разодетой. Эта сучка хорошо наводит марафет. – Хоть убей, я не понимаю. Ты самый низкорослый, худощавый, жалкий парень, которого я когда-либо видел. По крайней мере, твой ужасный искусственный загар сходит… – я смотрю на него, разинув рот, и прикасаюсь к щекам. Я усердно трудилась, чтобы получить этот загар… – Твои очки, эти волосы… Но на самом деле, хуже всего проблема с твоим отношением. Ты ходишь вокруг так, словно считаешь себя лучше всех остальных.

У меня отвисает челюсть.

– В академии супербогатых придурков проблема во мне?! Я тот, кто ходит вокруг да около, как будто я лучше всех остальных?!

– Да, вообще-то, так и есть. – Мы со Спенсером останавливаемся у входной двери общежития для парней, пока он докуривает сигарету. Его бирюзовые глаза прикованы ко мне, и я чувствую себя бабочкой, пришпиленной к месту и извивающейся. – Ты пришёл в эту школу, желая не вписываться в неё. Это был твой выбор, чувак.

– Я… – я поджимаю губы и отвожу взгляд. Он полный придурок, но, может быть, он хоть немного прав. Хотя на самом деле он ничего не понимает. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с его глазами, тёмными от замешательства, когда он оглядывает меня с прищуренным лицом.

– Меня никогда не привлекал никто, похожий на тебя, – повторяет он, убирая свои серебристые волосы со лба. – Обычно мне нравятся… ну, девочки.

Смех срывается с моих губ, но я не знаю, что ещё можно сказать.

– Мне нужно идти, – говорю я ему, отходя и направляясь в здание.

Натан, охранник, как раз бежит трусцой по дорожке, но я поднимаюсь по лестнице и запираюсь в комнате прежде, чем он успевает меня догнать.