Текст книги "Черный караван"

Автор книги: Клыч Кулиев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц)

– Baм не удалось привезти с собой из Петербурга какую-нибудь светловолосую русскую девчонку?

Бек понял, что тема беседы меняется, и радостно подхватил:

– Э, светловолосых девушек и здесь немало… Но нас неотступно преследует известное вам проклятие – муллы и ахуны. Без веревки связали нас по рукам и по ногам. Запреты, запреты… А сами что только не выделывают!

Я подшутил над беком:

– Вы тоже боитесь духовенства?

– Эх! Если бы не боялся, разве я оставил бы там бутылки? Народная мудрость гласит: «Если ешь запретное, так уж ешь досыта». Я бы с удовольствием выпил с вами еще несколько бокалов шампанского, но… – Бек сокрушенно покачал головой, глотнул шербета и добавил – Духовенства побаивается даже его величество светлый эмир!

Бек потупился, сдерживая улыбку, и замолчал. Я видел– он хочет рассказать что-то. Вновь прополоскав горло шербетом, бек начал:

– Супругу его величества белого царя звали Александра Федоровна. Очень хорошая женщина была. Спросила меня: «Сколько у тебя жен?» Я ответил: «Всего-навсего две». – «Что, разве мало?» – спросила она. «Для Петербурга много, а для Бухары мало», – ответил я. «Чем же они отличаются?» – спросила она. Я ответил: «В Петербурге можно знакомиться каждый день с новой девушкой. А у нас нельзя смотреть ни на кого, кроме своей». И царь, и его супруга от души рассмеялись. – Бек глубоко вздохнул и добавил: – Жизнь там. Наша жизнь стара, как Ноев ковчег. В ней нет ничего нового. А человеческая душа требует нового. Недаром говорят: «Почитай старое, но ищи нового».

Оказалось, бек любил поэтов и даже сам сочинял стихи. Он прочитал нам некоторые. Капитан Дейли с любопытством слушал его и хвалил. Я наблюдал за беком. Это был, видимо, из тех восточных властителей, которым опостылела азиатчина и которые почувствовали вкус европейского образа жизни. Такие люди представляют для пас большой интерес. Свяжи их с деловыми кругами

Лондона, умеющими выжимать масло из камня, и направляй куда надо. Они превращаются в азиатов с европейским душком. А то, что уже укоренилось в душе, как вы сами знаете, становится крепче стали.

Пиршество затянулось. Перешли на другие темы. В конце концов, под предлогом позднего времени, бек предложил нам остаться у него. Мы, признаться, не стали возражать. В третьем часу ночи он проводил меня в отведенную комнату и, попрощавшись, ушел. Я остался один. Едва я снял халат и чалму, дверь отворилась, и па пороге появилась довольно молодая женщина. В руках у нее была маленькая подушечка. Увидев меня, женщина вздрогнула и остановилась. Я обратился к ней па узбекском языке:

– Входите, входите… Не бойтесь!

Она робко вошла в комнату и, положив маленькую подушечку на большую, заново оправила постель.

– Подождите минутку! – остановил я ее. Женщина смущенно потупилась. Подойдя поближе и смягчив, насколько мне удавалось, голос, я продолжал: – Как вас зовут?

Женщина промолчала, кусая копчик своего платка из зеленого шелка, и отвернулась. Я подошел еще ближе.

– Не стесняйтесь… Как ваше имя? А?..

– Нимче, – тихо ответила женщина.

– Что? Вы сказали – Нимче?

– Да.

– Откуда вы родом? Узбечка?

– Нет… Ашкун…

– Ашкун?

– Да.

«Ашкун, ашкун», – повторял я про себя. Это слово было мне знакомо. «Ашкун» называлось одно из основных племен Кафиристана – местности в северо-восточной части Афганистана. Неужели эта женщина оттуда? Я взял ее за руку:

– Ну-ка, повернись лицом ко мне… Не бойся… подними глаза, – проговорил я, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Нимче не отняла руку, но и глаз не подняла. Я помял, что она неспроста принесла подушечку, и начал действовать смелее: схватил другую руку и слегка прижал к груди. Нимче вздрогнула, но не пыталась вырваться из моих объятий. На этот раз я приказал более строго:

– Подними глаза!

Нимче осторожно подняла голову. Я с удовольствием заглянул в ее красивое, белое лицо, в чистые, как морская вода, голубые глаза. Да, Нимче была из Кафиристана. В северо-западной Индии, в Дардистане, я как-то встретил одну женщину, уроженку Кафиристана. Она, так же как Нимче, была высокого роста, статная, белолицая. Но моложе Нимче. Этой, по всей вероятности, было уже под сорок: и лоб, и стройную, красивую шею уже начали украшать мелкие морщинки.

Я усадил Нимче на диван и, глядя в ее грустные глаза, возобновил расспросы:

– Вы из Кафиристана?

– Да.

– А как вы попали сюда?

Вместо ответа Нимче глубоко вздохнула. С каким-то удивлением посмотрела на меня и начала рассказывать свою историю. По ее словам, когда ей было лет семь, она со своими родителями попала в плен к афганцам. Когда начала подрастать, ее продали одному бухарскому купцу. А купец подарил ее эмиру. Самые драгоценные дни своей жизни она провела в гареме. Несколько лет тому назад эмир отпустил ее из гарема, а беку приказал до конца ее жизни покровительствовать ей.

Я, честно говоря, раскаялся, что попросил Нимче рассказать о своем прошлом. На глазах у нее появились слезы, и вдруг она горько, взахлеб, зарыдала. Я сидел растерянный, не зная, что предпринять. Утешать ее – язык не поворачивался. Да и как ее утешить? Взывай к богу… Да поможет тебе аллах… Что еще можно сказать?

Не находя других слов, я мысленно повторял имя – Нимче. Постой, постой… Да ведь афганцы, кажется, называют «нимче» тех кафиристанцев, которые приняли мусульманскую веру? Об этом я где-то читал. Где именно? Не помню… Но читал – это точно. Тогда какое же у нее настоящее имя?

Оказывается, я задумался всерьез. Нимче вытерла глаза и, поднимаясь, сказала:

– Если больше ничего не надо, я пойду.

Я невольно отпустил ее руки.

* * *

Я заснул, когда уже начинало светать. Проснулся поздно. Бек и капитан Дейли уже ожидали меня в столовой. Ни есть, ни пить мне не хотелось. Казалось, бек в душе посмеивался надо мной. Он, разумеется, знал о том, что я какое-то время провел с Нимче. Может быть, уже потребовал у нее отчета? Не знаю… Во всяком случае, хорошо, что удалось быстро ее выпроводить. Подумав об этом, я даже вздохнул облегченно.

Мы выпили по пиалушке чая и, простившись с беком, направились к себе домой. Опять пошли пешком. По дороге я спросил капитана, что означает слово «нимче».

– Нимче, – сказал он, – значит «наполовину верующий». Афганцы называли «нимче» сияхпушей[62]62
  Сияхпуши – одно из небольших племен в горной области Нуристан (бывший Кафиристан).


[Закрыть], принявших мусульманство… А что? Почему вам это понадобилось?

– Да так… Вспомнил и спросил…

«Бедняжке даже не дали имени человеческого», – подумал я и быстро перевел разговор на другую тему:

– Как тебе понравилась откровенность бека?

Капитан усмехнулся.

– По-моему, мы столкнулись с типичной восточной дипломатией. Без дозволения эмира бек никогда не посмел бы говорить так открыто. Он, конечно, выражал мнение эмира. Помните, бек сказал: «Таких откровенных признаний вы не услышите ни от его светлости эмира, ни от его превосходительства кушбеги». Конечно! Эмиру не положено так говорить. Ведь это все равно что стать на колени. А эмир как-никак повелитель… Вот он свои намерения и высказывает через своих приближенных. Бек наверняка послал уже гонца к эмиру, со всеми подробностями доложил о нашем разговоре. У них в самом деле положение тяжелое. Трон эмира непрочен. Они боятся, как бы он не рухнул подобно зданию с прогнившим фундаментом. Поэтому и согласны принять любое покровительство, лишь бы уцелеть…

Капитан был прав: положение бухарцев было незавидное, трон шатался основательно. Однако понимает ли это сам эмир? Теперь мне уже хотелось поскорее встретиться с ним.

19

В Бухару мы приехали в тревожный день. Весь город бурлил, как море при штормовом ветре. Лавки были закрыты, учреждения не работали, медресе тоже… Все жители города вышли на улицы.

На центральной площади – Регистане – стоял такой шум, что отголоски были слышны даже в домах на окраине города. В одном из таких домов разместились и мы. Двор, в глубине которого, в тени развесистых старых деревьев, помещался дом, был широкий, просторный. И самый дом был ему под стать – большой, двухэтажный; видно было, что он предназначается для приема особо важных гостей.

Представитель кушбеги, Мумин-бай, специально приставленный, чтобы обслуживать нас, посоветовал не выходить сегодня из дому. На наш вопрос, чем вызваны волнения в городе, Мумин-бай, поглаживая маленькой ручкой редкую козлиную бородку и заискивающе улыбаясь, ответил:

– Ай, в мире стало много смутьянов! В Новой Бухаре, в Чарджуе – большевики повсюду мутят народ. Сегодня требуют сокращения податей. Завтра дерут глотки, требуя освободить «томящихся в тюрьме». Каждый день – новое. Вот и сегодня с самого утра собрались на Регистане и подняли шум. А ночью на улицах расклеили бумажки, содержащие клевету на его высочество, светлейшего эмира. Вот, если угодно прочитать..

Мумин-бай вынул из кармана печатный листок, еще влажный от типографской краски, и протянул мне. Я взял его и пробежал глазами. Затем вернул бумагу Мумин-баю и спросил, уставясь в его хитрую, морщинистую мордочку хорька:

– Кто их распространяет?

– Гм! А вы как думаете? Разумеется, большевики. Кроме них, кто еще может провозглашать: «Да здравствует Ленин!»

– А разве нельзя наказывать их построже?

– Да наказывают. Вот и завтра двоих публично будут вешать.

– Двоих?

– Да… Оба как будто большевики.

Прочитав листок, поданный мне Мумин-баем, я сразу же понял – Арсланбеков в Бухаре. Листовка – изделие его людей. Об этом мы договаривались раньше. Как же его разыскать? Он, видимо, тоже разыскивает меня. Оставался один путь: послать Роберта и Дэвида в город. Может быть, они случайно встретят полковника и заодно ознакомятся с положением. Присоединив к ним Мумин-бая, я отправил их пройтись по городу. А сам, расположившись в отведенных мне комнатах, принялся намечать дальнейшие планы.

Постепенно мысли мои смешались, и я сам не заметил, как уснул. Проспал довольно долго и проснулся уже под вечер. Роберт и Дэвид давно вернулись с прогулки. Я немедленно вызвал их к себе и выслушал их доклад. Роберт, оказывается, ходил один. Перемежая, как обычно, свой рассказ шутками и смехом, он сообщил:

– Его высочество эмир нашел дичь по соседству. Будьте покойны, на охоту вы не поедете.

– Почему?

– О-о! В городе такой шум… Шестеро убитых, десятки раненых. Трупы до сих пор лежат на Регистане. Эмир отдал приказ: «Не убирать до самого вечера». А завтра повесят еще двоих. Недаром говорят: «Одна искра может испепелить целый город». Все началось с пустяков. В медресе Мир-Араб один из талибов сочинил не очень лестные стихи про эмира. Переписал в нескольких копиях и расклеил на стенах медресе. Об этом узнала полиция. Допросили по одному всех талибов. Никто не признался. Троих талибов бросили в зиндан. Талибы встали на защиту своих товарищей. Послали представителей в другие медресе и договорились собраться сегодня на Регистане, чтобы подать жалобу эмиру. Ремесленники и торговцы из соседних лавок и мастерских тоже присоединились к ним. А эмир, оказывается, был страшно рассержен. Он прочитал листовку, которую распространили ночью. Ну, ту, что показывал Мумин-бай, – и пришел в неописуемую ярость. Отдал приказ начальнику охраны – расстрелять собравшихся на Регистане. Тот выполнил это незамедлительно..

Дэвид в основном повторил Роберта. Только что он видел капитана Кирсанова. По словам капитана, полковник Арсланбеков прибыл в Бухару вчера утром. Вместе с ним приехали генерал Боярский и полковник Кирюхин. Кирсанов сообщил, что они остановились в доме служащего русского государственного банка Яхневича. Он интересовался, где остановился я, но Дэвид ответил неопределенно: мол, точно еще неизвестно.

За обедом и чаем мы обменялись мнениями о предстоящей встрече с Арсланбековым и его спутниками. Этой встрече я придавал большое значение. Уточнив, какими военными силами располагаем, мы должны были наметить план решительного наступления на большевиков в Туркестане. Составить такой план было нелегко. Противники большевизма преследовали самые различные цели, подчас прямо противоположные. Надо было всех их подчинить одной дирижерской палочке.

Мы проработали до самых сумерек, совещаясь, набрасывая варианты. Кое-что перенесли на бумагу. Когда мы уже заканчивали и собирались ужинать, пришел Арсланбеков. Лицо у него было веселое, темные глаза искрились улыбкой. На нем был тонкий полосатый халат, белая чалма, на ногах – меси[63]63
  Меси – мягкие сапоги, которые носят обычно люди духовного звания.


[Закрыть]. Он поздоровался со мной радостно, как со старым приятелем:

– Приехав в Ташкент, я тоже заболел. Целую неделю провалялся. Думал, уж не тиф ли? Слава богу, обошлось. Оказалось – простуда, но очень сильная. Ну, чтобы больше не болеть и вам и мне! – закончил он, еще раз крепко пожимая мне руку.

Мы поужинали вчетвером. Полковник сообщил о положении в Ташкенте. С беспокойством говорил о том, что убийство Шаумяна и его товарищей вызвало сильное волнение в городе и что большевики теперь, возможно, тоже ответят террором. Я пытался объяснить ему, что его тревога напрасна, что убийство комиссаров – вещь вполне возможная при нынешних обстоятельствах. Но Арсланбеков не согласился со мной, сказал, что это событие может принести вред нашей политике в Туркестане. Я изобразил на лице удивление:

– Какое отношение мы имеем к этому делу? Убивали люди Закаспийского правительства. Надо полагать, они предварительно взвесили всесторонне возможные последствия. И потом, давайте подойдем к вопросу реалистически. Большая группа опытных, закаленных в борьбе большевиков вдруг оказалась у вас в тылу. А вы, допустим, человек, отвечающий за судьбы страны. Командующий войсками… Как бы вы поступили?

Полковник промолчал. Я продолжал:

– Речь идет не о простых сошках, а об известных большевиках, прошедших, как говорится, огонь и воду. Кто такой Шаумян? Правая рука Ленина на Востоке. И товарищи его – тоже известные большевики. Появление их в Красноводске, в пашем тылу… По-моему, это не менее опасно, чем целый большой десант.

– Все равно нельзя было убивать разом всю группу, – возразил Арсланбеков. – Вы сами знаете, я – сторонник решительной борьбы с большевиками. Но и в этом деле следовало соблюсти осторожность. Зачем расстреливать сразу двадцать шесть человек? Неужели нельзя было посадить их в тюрьму и уничтожать по одному?

– Это другой вопрос…

Тут я был согласен с полковником. В самом деле, зачем расстреливать сразу двадцать шесть человек? Такая грубая работа неизбежно должна вызвать недовольство среди населения. Допустим, революция победила в Индии, и власть захватили большевики. И вот они уничтожают целую группу наших видных деятелей, начиная с вице-короля… Разве не поднимет это на ноги всю Великобританию? Конечно, поднимет.

Я попробовал поймать полковника на его же словах:

– Если бы наши знали, то не допустили бы такой неосторожности. По-видимому, не знали.

– Нет, они все знали. Фунтиков лично– говорил с капитаном Тиг-Джонсом. А тот советовался с Мешхедом. Ваши участвовали и при расстреле комиссаров.

– От кого вы это слышали?

– Рассказывал наш человек, прибывший из Асхабада. А ему рассказал Дохов.

В разговор вступил капитан Дейли:

– Может быть, и покушение на Ленина тоже считают нашим делом?

Арсланбеков, сильно дымя папиросой, ответил:

– Этого я не знаю… Скажу, однако, что и это было несвоевременно. Ленин, конечно, первый среди большевиков, организатор революции. Но все равно убийством одного человека нельзя преградить путь революции, напротив, большевики тогда еще больше усилят пропаганду. Ленина надо убить… Но знаете когда? – Полковник снова задымил папиросой и пристально посмотрел на капитана. Видя, что тот не отвечает, продолжил: – Когда начнется решительный штурм твердыни большевизма. Вот тогда, если удастся, нужно прежде всего взять на мушку Ленина и его близкое окружение. А нынешняя попытка… Она только усилит бдительность большевиков, заставит их предпринять контрмеры.

Я отпустил Роберта и Дэвида и остался наедине с полковником. В первую очередь спросил у него, зачем он послал ко мне Кирсанова. Арсланбеков рассмеялся:

– Он вам не понравился?

Я ответил вопросом на вопрос:

– А вам-то он нравится?

– Конечно… Неужели я отправил бы его к вам, если бы он мне не нравился? Это очень интересный человек. Вы не придавайте значения его манере говорить.

– Дело не в манерах.

– А в чем же? Он сказал что-нибудь неуместное?

– С первых же слов начал говорить о деньгах. «Я, мол, работаю за деньги».

– Ха-ха-ха! – Полковник весело рассмеялся. – Надо было сказать: «Не валяй дурака».

– Это уж лучше вы сами ему скажите. Повторяю: я не желаю больше его видеть!

Полковник сбросил пепел на поднос и медленно заговорил:

– Помните, мы намечали создать террористическую группу? Для такой группы лучшего руководителя, чем Кирсанов, вы не найдете. На язык крепок, свое дело знает. Если вы рано или поздно встретитесь с майором Бейли, он вам многое расскажет о Кирсанове.

Я перевел разговор на другое:

– Читал гостинец, который вы привезли бухарцам. Это вы хорошее дело сделали! Эмира нельзя оставлять в покое. Нужно систематически взвинчивать ему нервы. Пусть почувствует, что судьба его висит на волоске!

– Мы приготовили ему еще один подарок.

– Какой?

– Среди большевиков в Новой Бухаре есть наши люди. С их помощью мы намерены провести демонстрацию против эмира. Отличный повод: сегодняшние беспорядки… Завтрашнее зрелище. Может быть, удастся устроить что-нибудь в Керки и в Термезе. Вслед за этим мы думаем бросить пару бомбочек во дворец эмира. Что вы на это скажете?

С эмиром в самом деле следовало быть решительнее. Он и его люди все еще не расшевелились. Кругом бушует пламя, идет жестокая борьба, а он ездит на охоту, справляет пир за пиром. Чем, если не страхом, можно привести в чувство такого человека? Все же я не дал полковнику определенного ответа, сказал:

– Я еще не встречался с эмиром. Может быть, он сам поймет, что судьба его зависит от пас?

– Не думаю. Наши снова посылали к нему человека. А он твердит старую песенку: «Пока большевики не будут оттеснены за Самарканд, я не могу вынуть саблю из пожен».

– Вот как?

– Да… О вашей политической линии в Туркестане он тоже отозвался не очень лестно. Сказал: «Ждут, чтобы нас крепко побили, а уже потом придут на помощь». – Я недоверчиво посмотрел па полковника. Он быстро добавил – Я поддерживаю контакт с одним лицом, которому эмир доверяет свои самые заветные мысли. Если сомневаетесь, я могу подарить его вам!

Мне хотелось поговорить с полковником начистоту. Он все больше нравился мне. Умный, очень умный человек! Может проникать в самые непредвиденные места – сильный разведчик… С таким можно сделать многое. Перед отправлением из Мазари-Шерифа я получил из Мешхеда подробные данные об Арсланбекове. Им пытался завладеть в Ташкенте и сэр Макартнэй. Но ему не удалось… Может быть, удастся мне? Как бы там ни было, стоило еще раз забросить крючок. Момент был исключительно подходящий. Полковник сам открыл мне путь. Я небрежно улыбнулся:

– Если при каждой встрече будете дарить мне одного за другим своих людей, смотрите, как бы вы сами…

– За меня не беспокойтесь, господин полковник. В тот день, когда все успокоится, я сменю специальность. Пойду преподавателем в какой-нибудь институт.

– Хорошее намерение. Но кого же вы думаете назначить своим наследником?

– Об этом я пока не думал.

– Почему?

– Потому что неизвестно, чем все это кончится. Если история откроет свои двери большевикам – это одно. А если судьба народа вернется в прежнее русло и все пойдет по-старому – это другое. Тогда определится и наследник!

– А что, если вам найти его теперь же и навсегда избавиться от тяжкого бремени?

Полковник многозначительно улыбнулся. Потом, по-еле некоторого молчания, ответил:

– Мы об этом поговорим в другой раз. А пока позвольте пригласить вас в гости.

– К кому?

– Мы остановились здесь у нашего приятеля. Его фамилия Яхневич. Один из ответственных служащих русского государственного банка в Бухаре. Когда-то в Ташкенте был видным лидером кадетской партии. Будет еще армянин, по фамилии Айрапетян. Тоже из руководителей ташкентских дашнаков. Генерал Боярский… Дамы… Вот и все!

– Короче говоря: mutual admiration society…[64]64
  Общество взаимного восхищения (англ.),


[Закрыть] Так?

Полковник неохотно улыбнулся:

– Что ж, можно сказать и так.

Я согласился. Хотелось немного проветриться. К тому же встретиться с «цветом русского общества», узнать, чем оно дышит, было далеко не бесполезно. Я слышал, что генерал Боярский – отъявленный монархист. Если Яхневич – кадет… Да если еще придет дашнак… Недурная компания!

Когда мы пришли, пирушка была в самом разгаре. За большим круглым столом сидело человек двенадцать. В комнате стоял сплошной туман. В облаках табачного дыма трудно было что-нибудь разглядеть. Окна были закрыты наглухо. Ведь шел важный разговор на политические темы!

Меня усадили рядом с худощавой высокой брюнеткой. В зале было еще несколько дам. Ни одна из них ничем не выделялась, все уже были в летах и явно стремились выглядеть моложе с помощью косметики.

Председательствовал генерал Боярский. Он вытер салфеткой мокрые, жирные губы и после обычных любезностей продолжил прерванную речь:

– Мы, господин полковник, беседуем о судьбах России. Вернее, о причинах, которые ввергли ее в пучину бедствии. Господин Яхневич видит все несчастье России в Романовых. А я говорю: «Нет, Романовы ни при чем. Дума. Демократия. Вот корень зла! Они-то и принесли нам несчастье». Вы – нейтральное лицо. Рассудите пас! Будьте нашим арбитром!

«Нашли тему для беседы», – подумал я, но любезно улыбнулся:

– А смогу ли я быть арбитром?

– Что за вопрос! Кто же, если не вы?

Генерал выпил рюмку и опять поднес к губам салфетку. Потом шумно вздохнул. И без того объемистое брюхо его вздулось, словно в него насосом накачали воздух. Я мысленно улыбнулся: настоящий боров! Весь заплыл жиром, щеки свисают складками. Не будь он военным, я не обратил бы на это особого внимания. Но военный может стать таким только от своего безразличия и равнодушия. Поэтому генерал с самого начала показался мне конченым человеком. Но, может быть, я ошибся? Слишком много значения придаю внешнему облику? Я с любопытством продолжал разглядывать генерала. Ведь завтра мне предстоит сидеть с ним лицом к лицу и решать важные вопросы.

Генерал с напыщенным видом обратился к Яхневичу:

– Итак, Аркадий Кондратьевич… Дума ни в чем не виновата?

– Конечно, не виновата, – уверенно ответил Яхневич, расчесывая тонкими пальцами ярко-рыжую, словно выкрашенную хной, куцую бородку. – Все государство вы отдали оптом в руки конокрада Распутина. А еще обвиняете Думу!

Генерал оглушительно расхохотался:

– Конокрад…

– Что, неправда? – наступал Яхневич. – Кто во дворце был сильнее Распутина? Однажды он, в присутствии императрицы Александры Федоровны, изругал Штюрмера последними словами. Штюрмера! Председателя совета министров! При императрице! Кто такой был Распутин? Вчерашний мужик, грязный развратник… Если бы император по-настоящему болел за судьбы стра-ны, разве допустил бы он к государственной власти такого типа?

– Погоди, погоди, дорогой Аркадий Кондратьевич! – Генерал постучал по столу своими толстыми пальцами. – Ваш Милюков как только мог поносил Штюрмера в Думе. Хотел все неудачи на фронте свалить на него. Что вы на это скажете?

– Хи-хи-хи! – Яхневич ехидно засмеялся. – Алексей Алексеевич! Да о чем вы говорите? Кого вы равняете? Грязного мужика и серьезного политического деятеля с огромным опытом ученого!.. Выступление Милюкова в Государственной думе – это было событие историческое! Такое не всякому под силу!

– Подумаешь, какая смелость! – Генерал иронически засмеялся. – В самом деле, найдется ли еще в России хоть один такой храбрый муж, как ваш Милюков? Хо-хо-хо!

– Зря смеетесь, Алексей Алексеевич. – Яхневич заговорил более резким тоном. – Милюков действительно совершил невиданный в истории России, смелый подвиг!

– Это по вашему мнению! По мнению господ кадетов!

– Нет, не только по нашему мнению. Это признают и наши противники. В Думе… перед всем собранием, перед всей страной… критиковать государственную политику… Разоблачать неудачи на фронте… Это именно подвиг, невиданный в истории России!

– Все смуты начались после этого подвига. Первое бревно в колесо государственной телеги сунули вы, кадеты!

– Вот это вы верно сказали! – Яхневич даже привстал с места и заговорил торжественно – Мы сделали первое предупреждение уже давно больному монархическому строю! И сделали это с добрыми намерениями, чтобы своевременно предупредить печальный исход.

– Ну, и что же? – Генерал всем туловищем нагнулся к Яхневичу. – Чего вы добились? Объявили республику… Созвали Учредительное собрание… Посадили Керенского. Так? – Яхневич молчал. Генерал наступал еще яростнее: – Сколько месяцев он сидел? Что он сделал, кроме того, что отдал власть в руки шайки голодранцев? Ничего!

Полковник Арсланбеков с улыбкой посмотрел на меня, как бы спрашивая: «Видите, с кем мы имеем дело?» Действительно, беседа начала походить, как говорят русские, на «горькое похмелье». Но что самое интересное, собеседники спорили со всей серьезностью, а генерал, как мне показалось, распалялся все больше и больше. Не вмешиваясь, я продолжал прислушиваться к спорящим. Существуют ведь любители, с удовольствием наблюдающие петушиный бой! А эти петухи как-никак спорили о важных вопросах.

Генерал снова заговорил, стараясь придать своему голосу особую убедительность:

– Нет, нет, дорогой Аркадий Кондратьевич! На небе– бог, на земле – царь… Судьба наша, русских людей, связана с этими двумя великими силами. Ищущие третью силу принесут России только несчастье. Кто поднял Русь на такую высоту? Кто превратил ее в необъятную страну, в могущественное государство? Цари! Романовы! Счастливая развязка переживаемых нами событий зависит от восстановления этого священного строя. Россия без царя – птица без крыльев!

Генерал снова забарабанил толстыми пальцами по столу, поднял голову и вдруг запел «Боже, царя храни».. Соседи заулыбались. А брюнетка, сидевшая рядом со мной, нагнулась ко мне и шепнула:

– Кажется, он слишком перебрал.

Генерал действительно был навеселе, но не настолько пьян, как показалось моей соседке. Просто не мог сдержать распиравшие его чувства.

Арсланбеков осторожно напомнил ему:

– Алексей Алексеевич! Вы, кажется, забыли о своем предложении?

Генерал широко раскрыл глаза, словно только что проснулся, и спросил:

– Какое предложение?

– Ну как же, ведь вы предложили полковнику быть нашим судьей…

– О-о! Да, господин полковник… Ваша очередь. Скажите заключительное слово. На этом и покончим. Мы вас слушаем…

Все, не исключая дам, которые в продолжение спора о чем-то шептались, с любопытством уставились на меня. А брюнетка, сидевшая рядом, многозначительно улыбнулась, как бы говоря: «Ну-ка, послушаем, что вы скажете». Мое положение, признаться, было не из легких. Полупьяная компания… Если начать говорить серьезно, такие циники, как Арсланбеков, могут после поднять меня на смех… Но если я попробую отшутиться и скажу что-нибудь неопределенное… Бог знает, как расценят это окружающие. И все же я заговорил шутливым тоном:

– Судьи, говорят, должны быть независимыми. Вы не обидитесь, если я вдруг не оправдаю вашего доверия?

Генерал ответил, опередив всех:

– Нет, нет! Будьте покойны. Сколько бы мы пи бодались, мы все равно друг друга не выдадим…

Глядя на генерала, я продолжал:

– Одного дервиша спросили: «Почему люди ходят днем, а спят ночью?» Он ответил: «Чтобы узнать разницу между днем и ночью». Если бы нас спросили: «Почему вы говорите о политике?» – мы, возможно, ответили бы так: «Чтобы показать, что мы политики!»

Раздался легкий смешок. Генерал, однако, не засмеялся и даже не улыбнулся. «Моя пуля, видимо, попала в цель», – подумал я и заговорил более откровенно:

– О чем, господа, идет спор? Если не ошибаюсь, о том, какой строй лучше – монархический или республиканский. Журналисты называют этот спор «борьбой между прошлым и будущим». Допустим, что это так… Монархия – прошлое… Республика – будущее… Но неужели любить будущее – это значит ненавидеть прошлое? Разве нельзя любить будущее, сохраняя в то же время прошлое в одном из уголков своего сердца? Как вы думаете, мадам? А?.. – Моя соседка мило улыбнулась и одобрительно кивнула головой. Я продолжал: – Мы, англичане, поступаем именно так… И прошлое не забываем, и от будущего не отворачиваемся. В Великобритании существуют и король и парламент. Старое и новое живут тесно, как близнецы. Разумеется, каждое время приносит свою моду. Республика тоже стала теперь модой. Может быть, вы слышали. Сейчас в Ташкенте идет Пятый съезд Советов. На нем большевики тоже объявили Туркестан республикой, даже приняли ее конституцию…

Генерал не выдержал и прорвался криком:

– Слышали, слышали. Еще объявили красный террор против буржуев. Специальную комиссию создали – вылавливать нашего брата…

Как иногда бывает, меня выручила случайность: не успел генерал закончить фразу, как где-то поблизости раздались выстрелы – один, второй… Все вздрогнули. «Красный террор начался!» – громогласно объявил Арсланбеков, поднявшись с места. Мужчины пе реагировали на его шутку, но женщины разом вскочили и подняли крик. Полковник успокоил их:

– Давайте лучше танцевать!

Кто-то сел за пианино, и все закружились в танце. Я тоже пригласил свою соседку. По-видимому, это ей понравилось: она благодарно улыбнулась и приняла приглашение. Я заглянул ей в глаза:

– Как вас зовут?

– Екатерина, Катя.

Я невольно вздрогнул.

– Прекрасное имя!

– А ваше имя?

– Чарлз.

– Вы женаты?

– Нет, холост.

– Холосты? – Екатерина посмотрела на меня недоверчиво. – До сих пор не женились?

– Нет… Все ищу свое счастье.

Потанцевав немного, мы с моей соседкой отошли в сторону и завладели двумя креслами в углу салона. Приказав принести нам вина, мы начали тихую беседу. Бухарская Екатерина оказалась невесткой Яхневича. Муж ее, штабс-капитан Булгаков, недавно выехал на Закаспийский фронт. Сама она до октябрьского мятежа большевиков была учительницей в Самарканде.

Екатерина поставила поднятый было бокал и заговорила серьезно:

– Хорошо вы ответили генералу. Но он наверняка не понял. Какие никчемные люди! Представляете себе, о чем они спорят?

Я промолчал. Екатерина взглядом указала на высокого седого армянина и насмешливо пояснила:

– Видите этого типа? Он еще не начал ораторствовать. Но уж если начнет, это будет надолго.

– Кто это?

– Это – Айрапетян… Очень богатый. В Ташкенте, Самарканде, Мерве у него свои хлопкоочистительные за-волы. Жуткий распутник и скряга. Ничего не признает, кроме денег!

Прямота моей новой знакомой мне понравилась. Оценка, которую такие люди дают окружающим, в большинстве случаев бывает правильной. Я указал на Кирюхина и спросил: