Текст книги "Открытая книга (СИ)"

Автор книги: Кира Левина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 14 страниц)

Глава 44

Прошла неделя. Семь дней густой и давящей тишины. Я ходила на работу, разговаривала с Элей, даже написала новый выпуск для блога – о «Преступлении и наказании» и о муках совести. Ирония судьбы не осталась мной незамеченной. Но всё это было будто через толстое стекло: я видела и слышала мир, но не чувствовала его.

Я должна была это сделать.

Сердце бешено колотилось, когда я стояла у двери квартиры Маши, а палец замер над звонком. Я боялась, что она не откроет. А ещё больше я боялась, что она откроет.

Дверь отворилась резко, будто девушка стояла за ней в ожидании. Она была без макияжа, в старых спортивных штанах и растянутой футболке. Волосы были собраны в небрежный пучок, а в глазах зияла пустота.

– Привет, – тихо сказала я.

– Соня, – произнесла Маша ровно, без эмоций.

– Можно? Я ненадолго, – мой голос прозвучал сипло.

Она молча отступила, пропуская меня внутрь. В квартире было непривычно тихо и пусто. Ни музыки, ни голосов из телевизора. Пахло кофе и одиночеством.

Я остановилась посреди гостиной, не зная, что делать с руками.

– Я пришла извиниться, – выдохнула я, с трудом поднимая на неё глаза. – За те слова. То, что сказала тогда... Это было... ужасно. Низко. И неправда.

Маша медленно кивнула, переведя взгляд на окно.

– Ладно.

– Нет, не ладно! – голос мой дрогнул. – Я не имела права так говорить. Ты заслужила всё, что у тебя есть. Друзей, работу... Всё, что у тебя есть. И я знаю, как ты за это боролась. Мне очень-очень-очень стыдно. Я не хотела тебя так ранить. Я просто...

Воцарилась тишина, нарушаемая только гудением холодильника на кухне. Маша медленно подошла к дивану и села, обхватив колени. Она выглядела уставшей до самого дна.

– Спасибо, – тихо сказала она. – Что пришла и сказала это.

Я кивнула, почувствовав, как ком в горле немного рассасывается. Но облегчения не наступало.

– Ты сможешь простить меня? – хрипло спросила я.

– А ты сможешь простить меня? – девушка перевела на меня взгляд.

Я промолчала. Потому что не знала ответа на это вопрос.

– Ты была права, – добавила она, глядя в окно. – Я... Мы... отняли у тебя право выбора. И за это мне тоже стыдно. Я думала, что защищаю тебя от лишней боли. А на самом деле... я защищала себя. От твоего осуждения. От того, что ты посмотришь на меня именно так, как в итоге посмотрела.

В её словах не было оправдания, а лишь констатация горького факта. И в этом была своя честность, которая ранила сильнее, чем ложь.

– Я не знаю, как это теперь исправить, Сонь, – голос Маши дрогнул. – Я могу сто раз сказать, что это ничего не значило. Что это была глупость. Просто тупая ошибка. Но для тебя это будет звучать, как оправдание. Ущерб нанесён.

Я кивнула, потому что понимала каждое её слово.

Я стояла здесь, я принесла извинения, я видела боль Маши... но внутри всё ещё ныла свежая рана от предательства. Извинение не стирало факт. Оно лишь убирало сверху слой грязи, обнажая сам шрам. Чистый, но оттого не менее заметный.

– Я тоже не знаю, как, – честно призналась я. – Сейчас... сейчас я не могу тебе доверять. И не могу ему. А без этого...

– Без этого мы не подруги, – закончила она за меня, и её глаза блеснули от навернувшихся слёз. Она смахнула их тыльной стороной ладони сердитым движением. – А просто две девушки, которые когда-то многое значили друг для друга.

От этих слов стало физически больно.

– Я очень сожалею. О том, что сказала, – повторила я. – И... и что я ценю всё, что было до этого. Всё хорошее.

На её губах дрогнула тень чего-то, что могло бы стать улыбкой, но не стало.

– Я тоже.

– Мне нужно идти, – сказала я, почувствовав, как снова накатились слёзы.

Ещё один тягостный момент молчания.

– Береги себя, Соня.

– И ты, Маш.

Спускаясь по лестнице, я плакала.

Да, я извинилась и была услышана, но наша с Машей безоблачная дружба осталась там, в прошлом, вместе с наивной Соней, которая по глупости верила, что её мир прочен и нерушим.

Глава 45

Запечённой уткой с яблоками пахло на всю квартиру, да и стол ломился от пиршеств.

Костик, приглашённый Элей на "официальное знакомство", нервно ёрзал на стуле рядом со мной. Его пальцы барабанили по коленке, а взгляд скользил по стенам, будто он искал запасной выход. Тактика, в общем-то, верная.

– Ну, мам, пап. Официально представляю, – голос Эли прозвучал нарочито бодро. – Мой парень. Костя.

Мама всплеснула руками с такой пронзительной радостью, будто он только что опустился перед ней на одно колено с бархатной коробочкой.

– Наконец-то! Очень приятно, Костя! А то Эля от нас всё своего жениха прячет!

Папа лишь кивнул, но его улыбка была самой что ни на есть настоящей. Тёплой и одобрительной.

– Мама, он не жених пока, – поправила Эля, но мама уже не слушала, впившись в Костю взглядом следователя.

– Ну рассказывай, Костя, кем работаешь? Чем занимаешься? Мия, принеси-ка ещё два стакана, – скомандовала она, не отрывая глаз от гостя.

– Ма-ам, – взвыла младшая, не отрываясь от телефона.

– Быстро.

Со стоном Мия отползла в кухню.

– Фриланс. Уж понемногу... заказы беру, как графический дизайнер, – начал Костя, подбирая слова. – А так пока доучиваюсь в магистратуре...

– В магистратуре?! – восторженно перебила мама. – Профессором будешь? Умница какой!

– Нет-нет! – рассмеялся Костик. – Это только для...

– Мама, давай не будем сразу про работу! – Эля выставила руки вперёд.

– Да я ж не лезу, только спрашиваю, – улыбнулась мама своей самой тёплой улыбкой. – Как я рада, что хоть одна моя девочка уже счастлива.

Фраза повисла в воздухе и не осталась незамечанной.

– Понеслась, – флегматично хмыкнула Мия, возвращаясь со стаканами и плюхаясь на стул.

Что-то во мне ёкнуло и надломилось.

– А я, значит, самый несчастный человек на свете, раз без парня сижу, – громко и неестественно ровно прозвучал мой голос.

Все за столом замерли, повернувшись ко мне.

– Я просто хотела сказать... – срывающимся голосом начала мама.

– Чего же ты свою дорогую Мию ни к кому не сватаешь и рожать не заставляешь? – тем не менее, продолжила я. – Ей скоро двадцать два, между прочим. Не ребёнок уже.

– Софья, милая, что ты... – попыталась вставить мать.

Но меня было уже не остановить. Годами копившаяся обида хлынула наружу чёрной лавой.

– Ну, конечно, Мия ещё маленькая, – с сладковатой ядовитостью протянула я. – Продолжай ей стирать носочки и дуть в задницу. И, глядишь, к сорока годам она от вас, наконец-то, съедет.

– Соня, – мягко, но настойчиво позвал меня папа.

В его голосе была тревога.

– Опять я виновата, что последней родилась? – встряла Мия, оторвавшись от телефона.

– Ну что, пап? Что "Соня"? – мой голос резко сорвался на шёпот. Губы задрожали. – Думаешь, только в парнях дело? Вечно Соня не там работает, не так одета, не с теми общается, не с теми встречается...

– Да разве я такое тебе говорила?! – в голосе мамы тоже послышались слёзы, она смахнула с ресниц выступившую влагу.

– Эле и Мне – нет, мне – да.

Больше я ничего не сказала. Не смогла. Комок подкатил к горлу.

Повисла оглушительная, давящая тишина. Стало даже слышно, как на кухне тикали часы.

– Ну как, Костик? – я с напряжённой гримасой, которую должна была быть улыбкой, повернулась к огорошенному парню. – Как тебе первое впечатление о... нашей семье?

На его лице застыла смесь шока и паники. Но, к его чести, он быстро взял себя в руки.

– Эля так и говорила, то есть ... ничего плохого она не говорила, конечно, – быстро исправился он. – Только хорошее. Но упомянула, что семья у вас довольно... темпераментная.

– Мягко сказано, – фыркнула Мия.

– Ой, закрой ты уже свой рот! – резко обернулась я к ней.

– Мама! – взвыла сестра, ища защиты.

Но мама не смотрела на неё. Она смотрела на меня, и в её глазах стояла такая неподдельная боль, что мне стало физически плохо.

– Я не понимаю, – прошептала она, и голос её дрогнул. – Что мы сделали не так? Где мы тебя... недолюбили?

Тишина стала ещё гуще, ещё невыносимее.

– У нас, кстати, на курсе был предмет по психологии, – вдруг слабым, но спокойным голосом произнёс Костя.

Все взгляды, полные недоумения, уставились на него.

– И к чему ты это? – вскинула брови Эля.

– Да я так... к слову... – он замялся, поняв, что ввязался не в свою драку. – Там говорилось, что наиболее распространёнными реакциями ребёнка на родительское... э-э-э... воздействие, являются протест и адаптация. Это нормально.

– Протест и адаптация? – мама горько усмехнулась, и слёзы покатились по её щекам. Она смахнула их тыльной стороной ладони с таким видом, будто отмахивалась от надоедливой мухи. – Ой, не знаю я ваших этих умных слов. Но у Софьи всё это было. В девятом классе волосы в чёрный покрасила и курила безбожно.

У меня перехватило дыхание. Казалось, вся кровь отлила от лица.

– Ты знала?! – ахнула Эля, выронив вилку. Она с грохотом упала на тарелку.

Папа вдруг тихо рассмеялся:

– Мы знали. Да все знали. Соня, от тебя пахло табаком, как от портового грузчика.

– И почему... почему вы ничего не сказали? – хрипло выдавила я.

– Ну а что бы мы сказали? – мама посмотрела на меня прямо. Её глаза были полны слёз, но взгляд оастался твёрдым. – Если бы я к тебе пришла с нотациями, ты бы стала меня слушать?

– Нет, – мигом выдохнула я, вспомнив себя пятнадцатилетнюю. Злую, несчастную, с подведёнными чёрным карандашом глазами.

– И ремень бы ничего не исправил, – продолжила мама. – Мы тогда в эту квартиру переехали, у тебя класс поменялся, и у тебя появились проблемы с одноклассницами. Даша Ракицкая и Алиса, как её... Ворона?

– Сорока... – выдохнула я.

– Сорока, – кивнула мама. – А когда ты покрасила волосы и закурила, стало вроде получше. Хоть воевать с нами перестала. А через месяц – глядь, – и сигареты пропали.

– Ты ещё в ванной мыло поменяла на жидкое, – вдруг вспомнила я, и у меня снова запершило в горле. – Такое... с запахом лилии. И шампунь какой-то дорогущий на восьмое марта подарила...

– И крем для рук, – шмыгнула мама носом. – Чтобы от тебя не воняло, как из пепельницы. Я же знала, что это ненадолго. Ты всегда была умницей.

Тишина снова воцарилась за столом, но теперь она была другой.

– Ну пипец, – вдруг фыркнула Мия. – Когда вы меня с сигаретами увидели, то чуть по рукам не надавали.

– Тебе было двенадцать, и это были сигариллы, которые мне с Кубы привезли, а вы с подружками решили поразвлекаться, – строго констатировал папа.

Не отрываясь, я смотрела на маму. Она смотрела на меня. В её глазах были раздражение, укор и... та самая, настоящая, огромная, неловкая любовь, которую мама просто не умела показывать так, как мне хотелось.

– Софья, ну как ты не понимаешь? – горячо зашептала она. – Я вас всех люблю сильно так. Но вы же разные такие! Как вас могу воспитывать одинаково? Ты же... самая ранимая, и к тебе нужен был особый подход, а я... я его не всегда находила.

Она посмотрела на папу, и он тихо утёр ладонью слезу.

– У нас с тобой всегда было сложно, – продолжила она. – Но зато с папой у тебя всегда всё хорошо получалось. Я, может, даже завидовала этому немного. Но я так хочу видеть тебя счастливой. По-настоящему.

– Тогда... – я сглотнула комок в горле. – Тогда просто отстань от меня с этими парнями, пожалуйста. Не дави.

Её лицо исказилось от боли.

– А о чём нам тогда с тобой говорить? – спросила она с такой искренней тоской, что мне стало стыдно до слёз. – Я боюсь, что иначе мы совсем станем чужими. Мы и так такие разные. Ты же моя самая умная доченька...

– Ну спасибо, – хмыкнула Эля.

– Жжёшь, мам, – фыркнула Мия.

– ...и я переживаю, что ты так в своей скорлупе книжной навсегда поселишься и вылазить оттуда не будешь.

– Я буду, – пообещала я шёпотом. – Обещаю.

– Иди сюда, – она раскрыла объятия. – Иди сюда... Моя девочка.

Я мгновенно поднялась с места и рванула к маме, и она сразу же прижала меня к себе. Пахло её духами, уткой и чем-то бесконечно родным. Я почувствовала тяжёлую ладонь отца на плече. Потом – Элю, которая обняла нас сбоку. И даже Мия, с недовольным фырканьем, присоединилась к этой нелепой, сбившейся в кучу семье.

– Полное погружение, Костян, – пробормотала она где-то у меня под мышкой.

– Всё, жарко. Слезай с меня, Мия, – простонала Эля.

– Пойду утку достану, – хрипло сказал папа, высвобождаясь из объятий.

– Да, иди, – кивнула мама, всё ещё не отпуская меня. – О, и крабовый салат принеси! Совсем из головы вылетело.

– Ты опять сделала этот ужасный салат? – мгновенно завизжала Мия. – Мама, ну зачем?! Я же просила с авокадо! У меня же непереносимость глютена, серьёзно?!

– То, что ты жрёшь сладости коробками и потом вся чешешься, называется пищевой аллергией, а не непереносимостью глютена, – устало заметила старшая сестра.

– Ты просто завидуешь, потому что я от них не толстею? – язвительно подняла бровь Мия.

– Какая же ты всё-таки...

– Девочки, – тяжело вздохнул папа, уже возвращаясь с огромным блюдом с румяной уткой. – Давайте просто поедим мамино коронное блюдо.

Напряжение окончательно разрядилось. Сёстры замолчали, ограничившись тем, что продолжили стрелять друг в друга убийственными взглядами.

Повисла мирная, почти уютная тишина, нарушаемая лишь звоном приборов.

Мия, не отрываясь от тарелки, медленно подняла руку, дождалась, пока Эля на неё посмотрит, и демонстративно показала средний палец. Старшая сестра сделала глубокий вдох, готовясь взорваться.

– Мама! Эля мне фак показала! – мгновенно, с натренированным воплем обиженной невинности, взвизгнула младшая.

– Эля! – немедленно вскинула брови мама. – Ну как не стыдно?! Ты же старшая!

Эля от злости покраснела ещё больше, и наши взгляды с ней встретились. Папа устало вздохнул и принялся отчитывать Мию, а мы с Элей неожиданно расхохотались.

Ничего не поменялось.

Но мы впервые как будто и не расстроились.

Глава 46

В квартире стало тихо.

Эля с Костиком ушли к себе, мама, отгремев на кухне кастрюлями, ушла в комнату смотреть сериал, Мия заперлась у себя. Я осталась одна в гостиной, укутавшись в старый бабушкин плед, который вечно валялся на спинке дивана.

Я не плакала. Слёзы, казалось, закончились навсегда, оставив после себя плотную, тяжелую пустоту где-то в районе солнечного сплетения.

Из кабинета доносился приглушенный стук клавиатуры. Папа всегда работал допоздна.

Я подошла к приоткрытой двери и постояла в нерешительности.

– Пап? – тихо позвала я.

Стук клавиатуры прекратился.

– Входи, Соня. Чего не спишь?

Я зашла и присела на старый кожаный диван, стоявший напротив его стола. Он снял очки, отложил их в сторону и внимательно посмотрел на меня. Его взгляда было достаточно, чтобы ком в горле снова напомнил о себе.

– Ничего, – я пожала плечами, укутываясь в плед плотнее. – Просто посидеть.

– Ясно, – он откатил свое кресло от стола и развернулся ко мне. – Посидеть? Или поговорить?

Я слабо улыбнулась.

– Посидеть.

– Хорошо, просто посидеть.

Папа неведомым образом всегда создавал пространство, в котором можно было просто помолчать, и это молчание было самым комфортным..

– Пап... а у тебя в жизни бывало так, что тебя... предавали? – я произнесла это слово шёпотом, будто боялась его звучания.

Он тяжело вздохнул, а его взгляд стал отрёшенным, словно устремленным куда-то в прошлое.

– Конечно, бывало. По-разному и разные люди. Однокурсник, с которым вместе бизнес пытались строить, в последний момент очень серьёзно подвёл. Друг... ты его не знаешь... он... в общем, тоже нехорошо поступил. Много чего было.

Папа вмиг так сильно погрустнел, что я уже даже пожалела, что начала эту тему.

– И что ты... сделал? – всё же спросила я.

– Да что я сделал? Ничего, – снова тяжёлый вздох. – Сначала злился очень. Казалось, мир рухнул. Потом... Потом пытался понять. Не оправдать, а именно понять. Что двигало человеком? Страх? Слабость? Глупость? Чаще всего люди предают не потому, что хотят сделать больно тебе, а потому, что спасают себя. Неправильно, подло, но... по-человечески понятно.

Я замолчала, пытась переворить его слова.

– А как ты перестал злиться?

– А я не до конца перестал, – честно признался папа. – Иногда вспомнишь, и снова колет. Но обида – это такой тяжёлый камень, Сонь, и нести его на сердце всю жизнь... Прощение ведь это не про них, а про тебя самого.

– Но как можно простить... такое? – мой голос дрогнул. – Как можно после этого доверять? Доверять кому-то ещё?

Папа поднялся из-за своего стола и уселся со мной. Он положил свою большую и тёплую ладонь мне на голову, как делал в детстве, когда мне было больно. Я улеглась на его плечо и прикрыла глаза.

– Сонечка, а как иначе? Не доверять никому – это значит запереть себя в одной комнате на всю жизнь. Бояться, избегать, подозревать... Это же не жизнь. Самые большие риски – это самые большие возможности для счастья.

Он ненадолго замолчал.

– Тот, кто предаёт... он совершает ошибку. Возможно, огромную, непростительную. Но люди... они все совершают ошибки. И ты совершала, и я. Другой вопрос, готов ли человек её признать, искупить, измениться. А твоя задача: решить, дашь ли ты ему такой шанс. Или не дашь. Но это решение должно быть трезвым, а не сгоряча. Не под влиянием боли.

– А если я не могу? Не хочу давать шанс? – тихо спросила я.

– И это твоё полное право, Соня. Ты имеешь право вычеркнуть из жизни любого, кто причинил тебе боль. Но убедись, что это решение от ума, а не от обиды. Потому что сгоряча можно разрушить то, что потом, остыв, будешь долго собирать по кусочкам.

Я кивнула. Папа всё понимал. Даже без подробностей и имён.

– Мне так... больно, пап, – выдохнула я сломавшимся голосом.

– Знаю, Соня. Знаю, – он обнял меня за плечи, и я прижалась к его груди, пахнущей привычным парфюмом и домашним уютом. – Всё пройдёт. Не сразу, не быстро, но пройдёт. А пока просто помни: что бы ни случилось, у тебя есть этот дом. И мы всегда на твоей стороне.

Мы долго сидели так в тишине, нарушаемой лишь мерным тиканьем настенных часов.

Огромный камень на моей груди всё ещё давил, но казалось, что папа слегка его приподнял, давая глотнуть воздуха.

Глава 47

В родительском доме время текло по-другому. Не линейно, а по кругу, возвращаясь к запаху утреннего кофе, скрипу половицы у комода и вечерним новостям, под которые папа засыпал в кресле. Здесь не было места взрывам, только тихое и методичное затягивание ран. Как будто я попала в санаторий для души, где главным лекарством была скучная и предсказуемая нормальность.

Прошла почти две недели с того вечера, когда мир раскололся надвое. Боль была уже не острой, а тупой и фоновой, как затянувшийся синяк, который болит, только если на него надавить.

Я и не давила. Старалась не думать. Просто существовала, как амёба, поглощающая крохи привычного быта.

Мы сидели на кухне, погруженные в ритуал приготовления ужина. Воздух был густым от пара борща и тишины, которую все старательно не нарушали. Эля, приехавшая "на минутку проведать" и оставшаяся на третий день, счищала кожицу с картофелины длинной спиралью, я перебирала гречку, а мама, прислонившись к плите, помешивала большую кастрюлю, а её взгляд был устремлен куда-то далеко. В прошлое или будущее, где дочери не плакали ночью в подушку.

Мие было поручено натереть чеснок, но куда больше её интересовал смартфон.

– Соня-я, – неожиданно протянула она. – У тебя этот твой блог... он книжный всё-таки или теперь дневник душевных страданий? Тут столько про предательство, что аж модным стал.

Сковорода громко звякнула о раковину. Мама с усталым раздражением на лице обернулась к младшей дочери.

– Мия, хватит! Зачем ты лезешь к сестре?

Я закрыла глаза на секунду. Мне не хотелось ни ссор, ни защиты. Мне хотелось, чтобы все просто об этом не говорили.

– Всё нормально, мам, – тихо сказала я, сжимая в пальцах горсть гречки. – Не надо.

– Ну просто же шутка, – пробурчала мелкая, флегматично пожав плечами.

– Займись-ка лучше делом, – холодно произнесла Эля, вручая Мие нож и другую картошку.

На кухне снова воцарилась тишина, но теперь она стала колючей и наэлектризованной. Я чувствовала на себе взгляд младшей сестры, аж кожей ощущая, как её неудовлетворенное любопытство искало новую лазейку.

– Ну а что такого? – невинно произнесла Мия. – Я глянула, реально подписчиков прибавилось. Все любят страдания. Жалость и разбитое сердце – тоже хороший контент, поэтому так активно и читают.

Я открыла рот, чтобы огрызнуться и сказать что-то ядовитое, отвоевав себе кусочек пространства. Но слова застряли в горле. Потому что в её едком вопросе, как ни парадоксально, мелькнул ответ.

Вспышка.

Читают.

Меня кто-то читает.

Все эти годы.

Пусть немного, пусть всего несколько сотен человек, но они были. Они оставляли комментарии, спорили, советовали книги. Им было интересно. Кому-то, помимо Эли, папы... Маши и Бена. Совершенно посторонним людям был важен мой взгляд на "Анну Каренину" или мои мысли о Набокове.

Внезапно в голове что-то щёлкнуло. Смутная, давняя мечта, которую я откладывала в долгий ящик, будто ждала особого разрешения, вдруг предстала передо мной не фантазией, а единственно возможным выходом.

– Знаешь что, Мия? – сказала я так тихо, что все на кухне замерли. – Ты не права. Меня читают не из жалости. Меня читают, потому что я интересна и мне есть что сказать. И я собираюсь сказать это не только в интернете.

Она подняла на меня удивлённые глаза, сбитая с толку моей спокойной реакцией.

– И куда ты это скажешь? В стенку?

– Я соберу книжный клуб, – мой голос прозвучал твёрдо и ясно. Слова, наконец обретшие плоть и кровь, повисли в воздухе, заставляя всех присутствующих перевести дух. – Настоящий.

На кухне повисла тишина. Даже мама перестала помешивать суп.

– Что? – первой выдохнула мама. В её голосе прозвучала растерянность и капелька любопытства.

– Книжный клуб, – повторила я, и чувство уверенности нарастало во мне, как волна. – Где можно будет говорить о книгах, спорить, делиться. Не через экран.

Эля медленно отложила картофелину и нож, вытерла руки о фартук. В её глазах зажегся тот самый огонёк, который всегда предвещал нечто грандиозное.

– У Кости есть друг, – сказала она без тени сомнения. – Владеет той самой кофейней на пешеходной, с арочными окнами и диванчиками. "Под абажуром". Он давно предлагал проводить там культурные мероприятия.

– В "Под абажуром"? – фыркнула Мия, оправившись от шока. – Там Wi-Fi ловит только у барной стойки, и то если пританцовывать. Полный атас.

– А есть варианты лучше? – спросила я, неожиданно ловя себя на мысли, что её мнение мне сейчас небезразлично.

– Конечно! – она оживилась, с азартом тыкая в телефон. – Вот новое антикафе на Ленина. "Хроники". Стильное, светлое, розетка на каждом шагу, скорость интернета нормальная. И цены адекватные.

Эля смотрела на нас обеих с растущим удивлением, которое сменилось широкой улыбкой.

– Костя сделает афишу. Я беру на себя переговоры и организацию. Мия, будь душкой, скинь контакты...

– Я уже сама им пишу, – фыркнула мелкая с плохо скрытым восторгом, что-то печатая в телефоне.

Я посмотрела на свою семью и впервые за несколько дней широко улыбнулась.

Моя боль никуда не ушла.

Она была всё там же, в глубине грудной клетки, лежала холодным и тяжёлым камнем. Но поверх неё уже что-то нарастало. Лёгкое, зудящее живое.

Предвкушение.

Азарт.

Я взяла блокнот и начала составлять список книг для обсуждения.

Рука не дрожала.