Текст книги "Открытая книга (СИ)"

Автор книги: Кира Левина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 40

Если бы я не витала в облаках от собственного счастья, окутанная теплом прошедшей ночи и молчаливой лаской Бена, которая грела лучше любых слов, я бы, наверное, сразу же заметила ядовитый блеск в глазах Агаты и её сладкую и хищную улыбку. Заметила бы, как её пальцы с ярким маникюром нервно барабанили по столешнице, выбивая торжествующую дробь. И уж точно насторожилась бы. Конечно, это ничего бы не изменило, но, по крайней мере, падать было бы не так больно.

Агата сияла. Загорелая и отдохнувшая, она была воплощением беззаботности. Поймав мой взгляд, она ослепительно улыбнулась. И я улыбнулась в ответ, искренне, по-дурацки надеясь, что война окончена и лёд тронулся.

Отвлекшись на неё, я проморгала главное.

Не сразу увидела, как Денис, обычно такой шумный и простодушный, мрачно уставился в свой бокал, сжимая его так, будто хотел раздавить. Не сразу разглядела на лице Маргариты именинницы не радость, а застывшую маску вины и страха. И только когда мой взгляд скользнул по Маше, ледяная струя пробежала по спине. Она была белее скатерти, а её глаза, огромные и испуганные, метались по столу, не в силах ни на ком остановиться.

– Маш? – тихо, чтобы не слышали другие, позвала я, наклоняясь к ней. – Что такое?

Она лишь бессильно мотнула головой, сжав губы в тонкую ниточку.

– О, а вот и Захар, наконец! – звонко, как колокольчик, прозвучал голос Агаты. Она помахала припозднившемуся парню, который, красный и запыхавшийся, пробирался к нашему столику. – Садись-садись! Я как раз хочу сказать тост.

– С места в карьер? – проворчал Захар, скидывая пиджак. – Дай сесть хотя бы. Марго, с днем рож...

– Стоп-стоп-стоп! – Агата эффектно подняла руку с наполненным бокалом. – Я хочу быть первой.

– Давай лучше я, – резко, даже грубо вклинился Денис. – Это моя девушка.

– Это моя лучшая подруга, – отпарировала Агата.

Её взгляд скользнул по всем нам, и мне снова показалось, что на мне он задержался на секунду дольше. Оценивающий, насмешливый, предвкушающий.

Мне стало неуютно.

Инстинктивно я потянулась рукой под стол и нащупала неподвижные пальцы Бена на его бедре. Я сжала их, ища опоры, ожидая ответного ободряющего пожатия, но этого не последовало. Его рука лежала в моей как чужой, мертвый груз.

Я повернулась к нему.

Бен не смотрел на меня. Он вращал в руках столовой нож и абсолютно безучастно уставился куда-то в пространство перед собой. Его лицо было каменной и бесстрастной маской и от этого ещё более пугающей.

– Бен? – тихо позвала я парня.

Я знала, что он услышал, но он не отозвался.

– Начнём? Дорогие друзья, я рада, что мы собрались по этому замечательному поводу, – начала Агата с театральным пафосом. Я перевела взгляд на девушку. – Маргарита, любимая подруга, я безумно счастлива, что мы с тобой знакомы, и хочу поздравить тебя с днём рождения и пожелать тебе всего только самого наилучшего!

Маргарита попыталась улыбнуться, но получилась лишь кривая гримаса. Она судорожно приподняла бокал, явно намереваясь прикоснуться к бокалу Агаты.

– Компания у нас великолепная, потому что ты собираешься вокруг себя только лучших людей, – Агата не спешила заканчивать тост. – Да, не всё гладко, конечно, но...

– Хватит, – прорычал Денис, вжимаясь в спинку стула.

– А ты почему мне рот затыкаешь? – со злой улыбкой спросили Агата у раздражённого парня.

Я выпустила руку и подалась вперёд, вдруг чётко осознав, что я единственная не понимала, о чём речь. Даже Захар смотрел куда-то мимо Маргариты.

– Что происходит? – услышала я свой голос словно со стороны.

– Ой, Сонечка, – Агата посмотрела на меня своими горящими глазами. – Я понимаю, что тебе это всё про компанию неудобно слушать, встречаясь с Беном...

Ледяная рука сжала мое горло.

– Причём тут Бен? – прохрипела я.

– Ты можешь это не делать сейчас, – почти прорычала Маргарита.

– Соня, наверняка, уже узнает, – фыркнула Агата.

– Что знает? – у меня в глазах заплавали красные круги.

– Агата, пожалуйста, – неожиданно пропищала Маша. В её голосе послышались слёзы.

Но было уже поздно. Агата смотрела прямо на меня, и её глаза горели ликующим и нескрываемым злорадством. Она добиралась до кульминации.

– Про Бена, – она сделала театральную паузу, наслаждаясь каждым мгновением. – Маша познакомилась с ним чуть раньше, чем ты. Прости, или ты действительно не знала? – Агата, широко распахнув глаза, поднесла руку к приоткрытому рту.

Познакомилась.

Слово прозвучало с таким сладострастным подтекстом, что его смысл был ясен даже ребёнку. Воздух вырвался из моих легких одним коротким, обжигающим горло выдохом.

Я перевела шокированный взгляд на Бена. Дождалась, пока он поднимет на меня глаза. И в них не было ни отрицания, ни гнева. Только бесконечная, всепоглощающая вина и боль. Молчание. Молчаливое признание.

Это была правда.

Стул с оглушительным грохотом опрокинулся назад, когда я вскочила. Я не видела ничего вокруг, только расплывающиеся пятна света и лицо Агаты, застывшее в маске садистского удовольствия. Не чувствуя под собой ног, я бросилась к выходу, расталкивая ошалевших официантов.

– Соня!

Его голос настиг меня уже на улице. Я рванула за угол, надеясь спрятаться или даже исчезнуть. Его пальцы сомкнулись на моей руке, останавливая.

Я рванулась с силой, о которой сама не подозревала, выдернув руку, будто от прикосновения раскаленного металла. И обернулась.

Бен стоял в двух шагах. Он поднял руки в защитном жесте, а в его глазах читалась невыносимая мука.

– Соня... – его голос был хриплым, усталым, будто он пробежал километры, а не несколько метров.

Внутри всё горело.

Всё с самого начала было обманом. И началом конца.

Глава 41

– Соня... – его голос был хриплым, усталым, будто он пробежал километры, а не несколько метров по тёплому асфальту.

Этот звук, этот голос, который ещё вчера заставлял моё сердце замирать от счастья, теперь вонзался в сознание раскалённой иглой. Я сжала кулаки, почувствовав, как ногти впились в ладони.

– Когда? – одно слово вырвалось сгустком льда.

Он вздохнул. В этом вздохе было столько муки, что к горлу снова подкатил ком. Его глаза, эти бесконечно глубокие глаза, в которых я тонула, теперь были полны одной лишь вины. Сгорбленные плечи, опущенная голова, руки, беспомощно висевшие вдоль тела. Мне вдруг захотелось его утешить, и я возненавидела себя за эту слабость.

– Когда?! – мой крик разорвал вечернюю тишину.

– В тот первый вечер. На озере. Когда меня Лиана позвала, – словно сквозь боль выдавил он.

Первый вечер. Тот самый, когда я сидела дома, представляя, как они все веселятся без меня. Тот вечер, который стал началом всего. Наше "всё" оказалось построено на лжи с самого первого дня.

– В первый вечер, – эхом повторила я. Воздуха не хватало. – Как... Как это было?

Он поморщился, будто от физической боли.

– Соня, не надо...

– Ответь мне! – взвыла я. От боли. Унижения. Крушения всего мира.

Бен вздрогнул.

– Возле машины, – выпалил он, отводя взгляд в сторону.

– Боже... – силы окончательно покинули меня. Я прислонилась к шершавой стене, чувствуя, как её прохлада проникает сквозь тонкую ткань платья. Я закрыла глаза, но перед ними тут же вспыхнуло кино: его руки на её талии, её смех, их поспешность. Меня затошнило. – Вы... Вы вообще собирались мне говорить?

Он медленно, с невыносимой усталостью, покачал головой. Потом поднял на меня взгляд. Прямой, честный и от этого ещё более жестокий.

– Нет.

Простое, оголенное слово. Без оправданий.

– Нет?! – слёзы хлынули ручьем. Я смахнула их тыльной стороной ладони, но они текли снова и снова. – Дай угадаю. Не говорили, чтобы не было вот этой вот ситуации? – я с силой ткнула пальцем в пространство между нами.

Он сделал шаг ко мне, один-единственный, крошечный шаг. Инстинктивно, как от ядовитой змеи, я отпрянула, вжавшись в стену.

– Не подходи! Никогда больше не подходи ко мне!

Он замер. На его лице я увидела не только вину, но и отчаяние.

– Если бы я тебе сказал, ты вообще стала бы со мной разговаривать? – в его голосе, сквозь усталость, прорвалось раздражение.

– Даже! Не смей! Злиться! – мой палец задрожал, указав на него. – Ты не имеешь на это никакого права!

– Тогда ответь на мой вопрос, Соня! – его голос снова повысился, но теперь в нём слышались не злость, а та же самая беспомощность, что терзала и меня. – Стала бы?

Я замолчала.

Ни за что. Никогда. Не после Маши. И он знал это. Он читал меня, как открытую книгу.

– Это не имеет значения, – выдохнула я, сдаваясь. – Вы оба солгали мне. И когда же... решили не говорить?

– Сначала я был уверен, что ты знаешь, – его плечи снова безнадёжно опустились. Казалось, он постарел лет на пять. – Маша такая... открытая. Я даже не предположил, что она об этом промолчит, и держал дистанцию. Потом, когда... ты сама проявила интерес, решил, что ты готова об этом не вспоминать. Когда понял, что ты не знаешь, то...

Он замолчал, и я закончила за него ледяным голосом:

– ...стало поздно. И ты решил, что лучше не говорить никогда.

Он молча кивнул.

Горькая, истерическая усмешка вырвалась у меня из груди.

– Просто замечательно.

– Соня, прости. Я не хотел причинять тебе боль. Никогда, – он смотрел на меня, и его глаза умоляли, просили, молили о понимании.

– Но мне больно, – прошептала я, и это была чистая правда, выжженная в самой душе.

– Я знаю. И мне жаль.

В тусклом свете уличного фонаря я увидела, как задрожал его подбородок. Эта его уязвимость была самым страшным испытанием. Она тянула меня к нему, а разум кричал, что это ловушка.

– У меня... есть еще шанс? – он произнес это так тихо, что я почти не расслышала.

– Нет, – я покачала головой, и слёзы снова брызнули из глаз. – Вы оба меня предали, и я...

– Тебя никто не предавал, – он снова вспыхнул, отчаянно пытаясь защитить то, что уже было растоптано.

– Вы оба молчали! У вас были недели, чтобы сказать мне правду! Но вы...

– Сказали бы мы тебе, и что? – сухо процедил парень.

– Как ты смеешь мне такое говорить?

– И мы должны были тебе сказать?! – неожиданно взорвался парень, и его голос грохнул о стены переулка. – И как бы ты это воприняла?! Ты, которая с первого дня сравниваешь себя с Машей и какого-то чёрта считаешь себя хуже!

– Не кричи на меня! – всхлипнула я, съёжившись.

Он послушно замолк, сглотнув ком. Его грудь тяжело вздымалась.

– Не звони мне. Не пиши. Не ищи встреч. Я... – я вытерла лицо, пытаясь взять себя в руки. – Я не могу видеть вас обоих, зная, что вы...

Он смотрел на меня, и в его глазах стояла такая бездонная и вселенская грусть, что я почувствовала головокружение. В этот момент он казался не тем сильным, непробиваемым Беном, а потерянным мальчиком, который понимает, что натворил что-то непоправимое.

– И даже не смей говорить, что вы молчали ради меня, – прошипела я, находя в себе последние силы быть жестокой. – Вы молчали ради себя. Ради своего удобства. Ради этой вашей... трусливой, комфортной лжи. И только из-за этого... только из-за этого я тебя никогда не прощу.

Он замер, и по его лицу пробежала тень. Казалось, эти слова добили его окончательно. Он просто стоял и смотрел на меня.

– Уходи, – выдохнула я, отворачиваясь. Смотреть на него было невыносимо.

– Я не могу оставить тебя здесь одну, – пусто произнёс он.

– Я хочу остаться одна.

– Пожалуйста. Я... я просто отвезу и уйду. Обещаю, – в его голосе снова послышалась та самая, привычная забота, которая сводила меня с ума.

Оттолкнувшись от стены, я прошла мимо него, не взглянув, и вышла на освещенную улицу. Я не забрала даже телефон из ресторана, не говоря уже даже про куртку.

Я разрешила себе в последний сесть в серый Volvo. Мы поехали ко мне домой по знакомым улицам, на которых по очереди слушали наши любимые песни.

И всё это была ложь.

Ложь.

Ложь.

Я вышла из машины и ушла, не оборачиваясь, пытаясь сберечь последние силы, чтобы не упасть на асфальт в истерике. Я не слышала ничего. Ни смеха в квартире на первом этаже, ни стрекота кузнечиков, ни отдалённого гула машин.

Лишь звон разбитого сердца.

Глава 42

Я сидела на холодном кафельном полу в подъезде, прислонившись к двери. Колени были подтянуты к подбородку, а руки бессильно обвисли. Изумрудное платье, такое нарядное и желанное ещё несколько часов назад, теперь казалось гротескным костюмом клоуна на моих плечах.

Ключей от квартиры остались в той самой сумке, в том самом ресторане, в той самой жизни, которая разбилась вдребезги час назад. Я не могла позвонить Эле, не могла вызвать слесаря, не могла пойти к соседями. У меня не было ни телефона, ни денег, ни желания и сил объяснять что-либо.

Внутри не было ни злости, ни горя. Только густая и бездонная пустота, как после взрыва, когда отзвучали последние обломки и воцарились оглушающая тишина.

Кто я?

Что будет дальше?

Мысли были вязкими и медленными, словно я плыла под водой.

Тихий скрип открывающейся подъездной нарушил тишину. Я инстинктивно вжалась в стену, желая стать невидимкой. По ступенькам кто-то быстро поднимался. Я увидела знакомую русую макушку, мелькнувшую в проёме между пролетами.

Маша.

Заметив меня, она резко остановилась, будто наткнулась на призрак. Наверное, зрелище было действительно жалким: растрепанная и заплаканная, я сидела на грязном полу в собственном подъезде.

– Я... я принесла твою сумку, – её голос прозвучал неестественно тихо и приглушённо.

Она протянула мне её, словно предлагая милостыню. Я молча взяла её, не поднимая глаз.

– Спасибо, – прохрипела я.

Тело затекло и не слушалось, когда я попыталась встать. Маша сделала шаг вперёд и протянула руку, чтобы помочь. Я резко отшатнулась, как от прикосновения раскалённого железа. Её лицо дрогнуло, на нём мелькнула боль, но я заставила себя не обращать на это внимания.

Моя собственная боль была сильнее.

– Мы можем поговорить? – она спросила так, будто боялась ответа.

Что оставалось делать? Кричать, чтобы она ушла? Я была слишком опустошена даже для этого.

– Да, заходи, – бросила я через плечо, с трудом вставив ключ в замочную скважину.

Я вошла в квартиру, и, не снимая туфель, плюхнулась на диван в гостиной, уставившись в одну точку на стене. Маша робко последовала за мной, остановившись на пороге, словно непрошеная гостья.

– Соня... Прости. Пожалуйста, – это прозвучало как заученная молитва.

Я промолчала. Что я могла сказать? "Всё в порядке"? Ничего не было в порядке.

– Ты такой ранимый человек, и... Это была моя идея. Не говорить, – выдохнула она, взвалив всю вину на себя.

И это меня добило. Эта ложь во спасение, эта попытка казаться благородной.

– Какая разница, чья идея, Маш! – голос сорвался, наконец, прорывая плотину апатии. – Вы не сказали! Оба!

– И что бы это поменяло? – тихо спросила она.

– ВСЁ! – я вскочила с дивана. – Вы решили за меня! Вы отняли у меня право выбора! Право решать, что для меня важно, а что – нет!

– Это было моё решение, не Бена, – упрямо повторила девушка, как будто это что-то меняло.

– О, господи, Маша, не неси чушь! – я заломила руки. – Он взрослый человек, а не мальчишка! Он мог сказать! Но предпочёл удобную ложь!

– Потому что мы знали, что ты так отреагируешь! – выпалила она.

– И что? Довольна? – вырвались ядовитые и острые слова. Я сама слышала, как они резали, но не могла остановиться. – Сделала из меня дуру... которой что-то досталось после тебя.

Лицо Маши исказилось от шока и непонимания.

– Что?! Да что ты такое говоришь?!

– Разве нет? Бен прав, всё дело в тебе. В моей реакции на тебя. Потому что ты всегда лучше. Во всём. Всегда.

– Соня... – в её голосе послышались слёзы, но меня это уже не останавливало.

Годами копившаяся неуверенность, ревность и боль вырвались наружу грязным потоком.

– Друзья? Все твои! Наша компания? Полностью твоя! Повышение на работе? Твоё! Собственная квартира? У тебя! Ты всегда в центре, всегда сияешь, а я... твоя неудачливая подружка, которой после тебя...

– ЗАМОЛЧИ! – вдруг крикнула Маша, закрыв лицо руками, будто защищаясь от удара. – Просто замолчи!

Я захлопнула рот, сама ошеломленная тем, что вырвалось наружу. Эти гадкие мысли, которые я сама в себе подавляла, оказались произнесены вслух.

Маша медленно опустила руки. Она смотрела на меня не с обидой, а с каким-то странным и горьким пониманием, словно пазл, наконец, сложился.

– Ты... Я не верю, что ты это сейчас сказала, – прошептала она.

– Я сама не верю, Маш, – я устало опустилась обратно на диван, почувствовав, как задрожали колени. – Но раз сказала... Значит, оно во мне есть. Но скажи... Разве это неправда?

Она тяжело вздохнула, провела рукой по лицу, смахнув слезы, и выпрямилась. Её взгляд стал твердым и почти вызывающим.

– Хорошо. Допустим, всё это правда. Но скажи, разве я этого недостойна? Разве я не заслужила друзей? Не заработала свою работу? Пережив всё то, что пережила?

– А я? – мой вопрос прозвучал жалко и глухо. – Разве я недостойна чего-то своего?

– При чем тут ты сейчас? – голос Маши зазвенел от возмущения.

– При чем тут я?! – я снова вскочила. – Конечно, ты же луч...

– ЗАТКНИСЬ, СОНЯ! – её крик был таким громким и отчаянным, что я послушно замолчала.

Впервые за долгие годы нашей дружбы Маша кричала на меня.

Мы стояли друг напротив друга, как два врага на поле боя.

– Дай мне сказать. Всего две минуты, – шмыгнув носом, тем не менее, задрав его, сказала Маша.

Я молча кивнула, скрестив руки на груди в защитном жесте.

– Ты живешь и не понимаешь, какая ты счастливая. Злишься на маму, которая якобы тебя слишком опекает, – вдруг тихо и устало сказала девушка. – Но это семья. У тебя есть семья. Настоящая. Которая тебя любит, поддерживает, на которую ты можешь опереться. Тебе не надо было в восемнадцать лет рвать жопу на двух работах, что поступить. Тебе не надо было унижаться и оббивать пороги администрации, чтобы тебя повысили, потому что иначе у тебя тупо не будет денег на еду.

Она сделала шаг, потом другой, нервно прохаживаясь по моей гостиной, и на мгновение отвернулась. В свете торшера я увидела, как по её щекам катились слёзы. Моё сердце сжалось от стыда.

Она обернулась ко мне снова, и её лицо было серьёзным и печальным.

– Квартира. Да, у меня есть квартира. Ты знаешь, откуда она у меня? Это "отступные" моего родного отца. Так сказать, держи и отвали. Ты думаешь, я этого хотела? Ты думаешь, это делает меня счастливой?

– Маш... – я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

– Ты не видишь и не понимаешь, что я тебе завидую, – она выдохнула это признание, и оно повисло в воздухе. – За всю эту твою... нормальность. Твою семью. Твою уверенность в том, что тебя любят просто так. А вместо этого ты... – её голос снова дрогнул, и она не смогла договорить.

Она просто заплакала.

Тихо, по-взрослому, без надрыва, закрыв лицо руками.

А я стояла напротив и не находила в себе ни сил, ни желания подойти и утешить её.

Что я могла сказать? "Прости, но я тебя не прощаю"?

Мы обе были ранены, обе предали и были преданы, и пропасть между нами казалась теперь непроходимой.

Слёзы беззвучно текли по щекам девушки, оставляя тёмные дорожки на идеальном макияже. Она выглядела не яркой, неуязвимой Машей, а потерянным и несчастным ребёнком. И в этом образе было что-то такое хрупкое и настоящее, от чего в моём собственном разбитом сердце что-то болезненно дрогнуло.

Она смотрела на меня сквозь пелену слёз, словно ожидая чего-то – слова, жеста, знака. Какого-то намёка на то, что мост между нами не обрублен окончательно. Но я молчала. Я была пуста. Во мне не осталось ни сил для прощения, ни злости для новых упрёков. Только тяжёлая и холодная усталость, в которой тонуло всё.

Маша, видимо, прочитала это молчание, как окончательный приговор. Она медленно, почти машинально, кивнула, словно отвечая на какой-то свой внутренний вопрос. Потом вытерла лицо тыльной стороной ладони, смазав тушь.

– Ладно, – прошептала она хрипло, избегая моего взгляда. – Я... я пойду.

Она больше ничего не добавила. Просто развернулась и тихо вышла в подъезд, притворив за собой дверь. Я не слышала её шагов на лестничной клетке, то ли она ушла совсем бесшумно, то ли гул в моих ушах заглушил всё.

Я осталась сидеть в гробовой тишине своей квартиры.

Одна.

Глава 43

Солнечный луч, упёршийся в щель между шторами, разрезал комнату пополам. Он лежал на полу, как и всё остальное.

Я не вставала с кровати целый день. Не видела в этом смысла. Воскресенье растекалось по квартире тягучей и липкой апатией. Мысли были похожи на разбитое стекло: много осколков, больно трогать, а сложить обратно в цельную картину невозможно. Тело ныло, будто после долгой болезни.

Я пыталась читать. Слова прыгали перед глазами, не складываясь в предложения. Включила сериал, но герои говорили на непонятном языке, а их проблемы казались смешными и выдуманными. Даже чай имел вкус лишь горячей воды.

С ужасом я вспоминала свои вчерашние слова. Они вышли из самого тёмного, самого больного уголка моей души, о существовании которого я даже не подозревала. Я ранила Машу намеренно, желая причинить боль, равную своей. И преуспела.

Чувство вины подкатило к горлу. Оно боролось с ещё живой обидой, и это противоборство разрывало меня изнутри.

Телефон на тумбочке завибрировал. Одно сообщение. Потом второе. Третье.

Я уставилась в потолок, пытаясь игнорировать. Но вибрация была навязчивой и буравила тишину, в которой я пыталась утонуть.

Сердце вдруг заколотилось с немой и панической надеждой. А вдруг это он? Вдруг он напишет что-то, что перевернёт всё? Какое-то объяснение, которое всё исправит?

Я сжала зубы и потянулась к телефону.

Нет, это было невозможно.

Экран ослепил глаза.

Палец дрогнул.

Я открыла чат.

Агата скинула несколько селфи с отпуска, которые ничем не отличались от предыдущих. Девушка, щурясь от солнца, прижималась щекой к Глебу. Они сидели на террасе какого-то ресторана, а перед ними стояли бокалы.

"Ой, сорян, фотки не прогрузились ещё со вчерашнего дня", – гласила подпись девушки.

Это было просто смешно.

Больше не было сил. Не было сил на злость, на ненависть, на анализ. Была только всепоглощающая усталость.

Я зашла в настройки чата. Кнопка "Покинуть группу" замаячила предупреждающим красным цветом. Раньше я бы колебалась. Боялась бы обидеть, показаться невежливой или создать лишнюю драму.

Сейчас я просто нажала на неё.

"Вы уверены, что хотите покинуть группу?"

Я была уверена.

Экран на секунду погас, потом загорелся вновь. Чата больше не существовало. Тишина в комнате стала абсолютной и окончательной. Я отключила вибрацию, перевернула телефон экраном вниз и откинула его от себя.

Я словно стала книгой, которую прочитали. На которой поставили кляксу и отшвырнули в угол. Переплёт треснул, а страницы помялись.

Солнечный луч медленно полз по стене, отмечая бессмысленное течение времени. В голове не было мыслей. Только обрывки фраз, обжигающих воспоминаний, чувство стыда и гнетущее ощущение собственной наивности.

Я отвернулась от окна, и взгляд упал на раскрытую книгу и упёрся в строчку:

"Быть – не значит участвовать. Участвовать – не значит быть".

Что-то во мне дрогнуло. Сжалось в комок и забилось. Я участвовала. Участвовала в этих встречах, в этих взглядах, в этой чужой игре. Но была ли я? Или я лишь играла роль, которую мне отвели?

Я встала с кровати, босая, села за стол, где ещё вчера вечером сидел он, и откинула крышку ноутбука.

Пальцы сами потянулся к клавишам.

Мне не нужно было придумывать. Мне нужно было выдохнуть эту боль, превратить её во что-то иное. Облечь в слова, чтобы она перестала быть просто болью, а стала опытом. Пусть горьким.

"Иногда мир даёт трещину. Не громоподобный раскат, возвещающий конец света, а тихий, почти вежливый щелчок. Звук лопающейся нити, на которую было нанизано ожерелье твоей реальности. И ты замираешь, затаив дыхание, наблюдая, как бусины, одна за другой, отскакивают и катятся в темноту, под диван, в щели между половицами. Исчезают безвозвратно.

Ты пытаешься их собрать. Ползаешь на коленях, зажигаешь фонарик в телефоне, ищешь. Но находишь лишь осколки. И ты понимаешь, что собрать обратно уже невозможно. Картина мира, такая цельная и прочная ещё вчера, рассыпалась. И теперь ты вынуждена иметь дело не с ней, а с этими осколками. Каждый из них по-прежнему прекрасен и ярок, каждый хранит память о целом. Но собранные вместе, они уже не сложатся в прежний узор. Они сложатся в новый. Жесткий, колющий, режущий. Реалистичный.

И стоит ли его собирать? Или нужно смести всё в совок и выбросить в окно, чтобы солнце играло в них, как в дожде?

Я не знаю.

Пока я просто сижу на полу среди этого беспорядка и разглядываю каждый осколок по отдельности. Этот – предательство. Этот – моя собственная глупость. Этот – слепая вера в чужой сценарий. Этот – страх оказаться недостаточно яркой, чтобы быть любимой.

Литература учит нас, что катарсис – это очищение страданием. Но она умалчивает, что перед катарсисом приходится долго и мучительно подметать пол. И нет никакой гарантии, что ты не порежешься.

Сегодня я не даю советов. Не анализирую классиков. Сегодня я просто делюсь с вами тишиной после щелчка. И осколками. Может быть, в вашей тишине они откликнутся? А может быть, вы уже научились собирать из них новые мозаики – более прочные и правдивые, чем прежние хрустальные безделушки.

Я очень на это надеюсь".

Сохранить.

Отправить.

Я закрыла крышку ноутбука и, наконец, заплакала.