Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)

Вакако бежала и бессознательно считала трупы, загибая пальцы. Сострадания она не испытывала. И все же, когда она споткнулась о труп, а он, приоткрыв глаза, сказал:

– Лекарство! – обреченный на смерть, уже и не человек почти, он цеплялся за жизнь и просил помощи! – это так потрясло ее, что на миг она перестала дышать. Но она оставила его и пошла дальше.

На спину девочки-хамелеона упали солнечные лучи, спина задымилась.

Вакако стояла у подножия горы, которая была назначена местом сбора в случае опасности.

– В случае опасности всем собраться на горе, – по обыкновению строго, сказал учитель Вакако и ее одноклассницам в то августовское утро, когда была сброшена атомная бомба.

Значит, учителя и подруг можно найти только на

горе. С этой мыслью Вакако изо всех сил бежала сквозь огонь.

Тихая, заросшая зелеными криптомериями гора была объята пламенем и дымом. Здесь должны быть одноклассницы, которые работали на горе.

Убежище их класса находилось в обыкновенной пещере, с потолка стекала вода. Воды обычно набиралось по колено, и школьницы вычерпывали ее ведрами. Должно быть, в пещере спрятались ученики других школ, мобилизованные на покос травы. Если уцелел хоть один человек, он наверняка окликнет ее.

Вакако пошла вокруг горы. Наполовину обойдя ее, она наткнулась на маленькую речку шириной метра в два. В этом чаду повеяло вдруг необыкновенной свежестью. Вакако захотелось пить. Голые окровавленные люди жадно припали к воде. Лежа на животе и широко раскинув ноги, они пили воду. Люди и река слились в гигантскую многоножку с туловищем-водой. Горло пересохло. Отыскав свободное местечко, Вакако тоже легла на живот и стала пить.

Вода была тепловатой, с сильным запахом мха. Она наполняла пустой желудок. Вдруг по щеке Вакако скользнули пальцы мужчины, лежавшего рядом. Вакако хотела было смахнуть их, но бритоголовый мужчина уже колодой падал в реку, словно О-Ивасама.

Глаза открыты, но он мертв. Вода подергивается мелкой рябью над его зрачками и бежит дальше. Мужчине лет тридцать, у него, наверно, жена, дети. А теперь он ничто даже для мелкой речушки.

Вакако глядит на реку. Как и утром, неторопливо бегут ее воды по равнине, опаленной атомным взрывом.

Когда бомба разорвалась, вода в реке взбурлила, как кипяток, взметнувшись чуть ли не на треть метра, и тут же стихла.

Вакако вспоминает.

«Это было, когда она училась в начальной школе. Тогда они почти год прожили на континенте в китайском городе. Город выстроен на английский манер из красного кирпича. Вода желтого цвета едва не выплескивается из берегов реки, полноводной, глубокой реки. Вакако очень любит эту желтую реку, и няня часто водит ее туда гулять. Летним утром на реке сонно покачиваются сампаны – лодочки, корма у которых топорщится заячьими ушами. По реке разносится посапывание парохода. Это инспекторское судно речной полиции. Оно каждое утро курсирует по реке.

– Один, два, три, – считает Вакако. Она пересчитывает тела утопленников, которые тянутся за кормой.

Связанные цепочкой утопленники бесстрашно режут волны. У каждого своя поза – один воздел руки к небу, взывая о помощи, другой в агонии отчаянно лягнул ногой, и та торчит поверх воды.

Волны расходятся от голов утопленников, от

вздувшихся животов.

– Няня, тебе какой человек больше всего нравится? – спрашивает Вакако.

– Деточка, это не люди. Они умерли и стали грузом, вот их и везут, – спокойно отвечает няня.

Утопленники, которым желтая вода придавала обычный телесный цвет, естественно вписывались в будничный пейзаж. До конца боровшиеся за жизнь, они даже придавали желтой реке какой-то особый смысл. Они не нарушали общего равновесия. Это была естественная картина возвращения к земле, к природе. Сегодня на этой выжженной равнине все было иначе».

– Вакако, ты? – подала голос девочка. – Это я, Ёко.

Заплетающийся голос надвигается сзади. Ниже колен, где шаровары порваны, мясо выхвачено клоками, словно его выковыривали ложкой. Израненные ноги заплетаются, девочка падает ничком. Спина поблескивает. Блузка сгорела. В спине торчат осколки, вокруг них мозаика металлической стружки. Вздох – и спиральки подрагивают. От боли девочка напрягается всем телом и сдерживает дыхание.

Неужели это та самая Ёко? Ёко, которая радостно поднимает коробку с едой и горделиво говорит, что у нее рис с яичницей. Неуязвимая Ёко.

– Это надо же, как меня… – говорит вдруг Ёко на местном диалекте, запрещенном в школе, и показывает на свои раны. – Вакако, а ты ведь не ранена? – Она медленно поднимается.

– Да вроде бы, – неопределенно бормочет Вакако.

– Могу поделиться, – говорит Ёко, сумев повернуть к Вакако одну лишь голову.

Они были рядом: но Ёко вся в ранах, а на Вакако ни царапинки. Вакако повезло, она за секунду до взрыва спряталась от солнца в тени толстого столба. Ёко, похоже, недовольна, что Вакако случайно уцелела. Ёко милее лицом, чем Вакако, да и умнее. Правда, Вакако знатнее, она из семьи деревенского старосты, зато семья Ёко богаче. И солнце на мандариновой горе светит дольше над участком Ёко. И мандарины сверкают ярче в доме Ёко. И слаще они в несколько раз! Во многом Ёко превосходит подругу. Однако смерть лучше отнеслась к Вакако. Так в деревенских пересудах всегда перевешивает родословная. Вот почему Вакако повезло.

Молча, обняв колени, сидят они на берегу реки. После взрыва прошло часов пять. Через час солнце уйдет за гору, и настанет первая после атомной бомбардировки ночь. Тьма уже стелется по земле, соединяя трупы в бесконечную цепь. Тьма воскрешает в душе Вакако мертвецов, о которых она спотыкалась днем, пересчитывая их на пальцах. Тьма страшит ее, она снова боится трупов со вздувшейся от ожогов кожей.

– Бежим куда-нибудь, где есть люди. – Вакако поднимается.

– Уходишь? Устала я очень. Прямо сейчас? Ну иди одна тогда… – тихо говорит Ёко, поглядывая на Вакако.

– Бежим вместе, – сдавленным голосом говорит Вакако.

Неужели то были белые пальцы Ёко? Как безжалостно она тогда ударила по ним… Но Ёко про это ни слова – лишь уговаривает Вакако спасаться самой. Это ее манера – все делать с подвохом, злорадно. Но сейчас Вакако все равно. Ёко никого бы спасать не стала. Убежать, что ли? Ёко ведь убежала от нее. Несомненно, та девочка-хамелеон была Ёко. Значит, она раньше выбралась из рухнувшего здания.

Вакако посчастливилось, ее не ранило во время взрыва, только завалило обломками. Ёко была вся в ожогах, но из здания она выбралась наверняка без труда.

Нет, не ее это были пальцы! Вакако ударила кого-то другого. И все же там, в огне, она бросила человека.

Словно камень лег на душу.

– Спасаться – так вдвоем, – говорит Вакако, поглаживая Ёко по окровавленным волосам. Обессилев от боли, та словно бы дремлет.

– Пойдем на огонь. – Вакако подает ей руку. Ёко доверчиво берется за нее.

– Холодно… – Ёко дрожит, по-детски крепко цепляясь за руку Вакако.

Небо, море, горная тропа пылают вечерней зарей.

– Ой, сколько зорька красных стрекоз принесла! – раздается на тропинке голос Сигэ.

– А может, это звездочки? – говорит мужской голос.

Сигэ согласно кивает головой.

Прошло два дня с тех пор, как Вакако вернулась домой. Вакако смотрит на тучи красных стрекоз. Трепеща серебряными, как серебристая облатка, крылышками, стрекозы надвигаются на сад. Мужчины в одних подштанниках, головы завяза-ны влажными полотенцами, как после бани. «Б-29» не долетают до мандариновой деревни, запрятавшейся в горах.

Забыв про войну, крестьяне любуются закатом, обагрившим море, и делятся слухами об ужасах в городе.

Сигэ тоже в одних трусах.

– Слышь, Сигэ, принеси-ка сеть.

– А зачем?

Сигэ, которому едва исполнилось четыре года, виляя попкой, скачет с горы и возвращается, волоча за собой сеть. Сигэ – крепкий малыш, он всегда носится в одних трусах по речке, по тропинке в рисовом поле.

– Фу-у, – говорит он, передавая мужчине сеть. – Ну, давай стрекоз ловить. – Выпятив живот, Сигэ хлопает ладошками.

– Опять ты голышом. Гляди, ведь девочки в одежде, – говорит мужчина, беря сеть у мальчика. Он шлепает Сигэ по животу.

Сигэ смеется, сверкая белыми зубами.

– Сетью рыбу ловят. Правда? – спрашивает он.

– И рыбу, и стрекоз.

Выставив правую ногу вперед, мужчина берется за сеть.

– Дяденька, и сетью как ловить?

– А ты гляди! Ну-ка, взяли!

Тонкая сеть веером раскинулась в воздухе. Взлетев навстречу пылающему закату, она плавно раскрывается и опускается, колыхаясь вместе со стрекозами. Серебряные крылышки бьются о сеть, как маленькие рыбки.

– Дяденька, стрекозам больно будет – они же разобьются о свинцовые грузила, – беспокоится Сигэ.

– Им и в сети больно. Ну, бери скорее.

Сигэ, как кузнечик, кидается к сети. Судорожно подрагивают упругие, как струны пианино, тельца. Смотреть на умирающих стрекоз неприятно. Вакако закрывает глаза.

– Ёко умерла. – К неумолкающему голоску Сигэ присоединяется голос Ёсими.

Вакако, кажется, поспала минут пять. В комнате и в саду сумерки, пылающая заря блекнет. Сигэ все еще выбирает из сети красных стрекоз. Почти все ослабели: взлетев, не могут удержаться и падают наземь.

– Упокой, господи, ее душу…

Старушка, похоже, еще в соседней комнате. Слышно, как она шаркает по циновкам.

– Упокой душу? – Вакако привстала.

Неужели тело Ёко здесь, в доме? Затаив дыхание, Вакако заглядывает в соседнюю комнату. Но почему Ёко принесли на вершину холма, в дом Вакако? Дом Ёко внизу, у подножия. Что это Ёсими задумала? Верно, прослышала в городе что-нибудь о Вакако и Ёко.

– Да нет, бабуля, я специально принесла Ёко сюда, ведь Вака-тян тревожится о ней. И Ёко прежде всего захотела бы повидаться с Вака-тян. И не изменилась она ничуть. Какой была, бабуля, такой и осталась.

– Да, видно, судьба ее такая. Умрет хорошенькая девочка, так она и мертвая красивая. Ёсими-сан, дай хоть глазком взглянуть на Ёко.

– Нет. Девочку черви заели. Я завернула ее в белое полотно и принесла сюда на руках. Показывать не буду, – решительно отказывается Ёсими.

– Бедная ты, бедная! Твою Ёттян черви съели. Но не горюй, не ее же одну, – поди, там все мертвецы такие.

– Притомились вы, Ёсими-сан. Сейчас я разбужу

Вакако, – говорит Цунэ в укор старухиному беззастенчивому равнодушию. Она тихо раздвигает фусума.

В узком пучке света лампы под маскировочным колпаком – бледное лицо Ёсими со стянутыми к затылку волосами. Лицо, пронзительное, как клинок, в жестком белом вороте черной одежды.

Целый день Ёсими бродила по выжженной равнине, искала Ёко, а ворот бел и режет глаза Вакако. В стороне от лампы на створке ставен лежит под белым полотном Ёко. Вакако упала лицом в постель.

– Ёсими-сан, дозволь взглянуть на покойницу. Сделай это ради старого человека. Жестоко обошлась судьба с Ёттян. Одна Вакако спаслась. Вот бы обе уцелели! Поменяться бы мне с Ёко. Я свое отжила.

Старуха двинулась к створке, на которой лежала Ёко, и увидела под москитной сеткой Вакако. Смерть Ёко проняла старушку до слез. В деревне умирали примерно раз в десять лет. Либо от несчастного случая, либо от старости. Старухины друзья один за другим вымерли, и она осталась одна. Неумолимо надвигался и ее черед. Она боялась смерти. И вот ее, ожидавшую смерть со дня на день, опередила Ёко, которой всего только четырнадцать лет.

Старухе было жалко Ёко, но неожиданная смерть девочки принесла ей облегчение, – может, она отсрочит ее собственную. И слезы ее, и скорбь были притворными. Так думала Вакако.

После возвращения Вакако старушка зачастила в их дом. Она расспрашивала о здоровье Вака-тян и, разглядывая неестественно бледную кожу девочки, гадала, когда та умрет. Смерть Вакако была уже близка. Деревня, радовавшаяся возвращению Вакако, готова была теперь проводить ее всем миром.

– Как Вака-тян и сказала, Ёко была в яме на горе. Умерла совсем одна, склонив голову на колени.

Тело Ёко окостенело. Под белым полотном будто винный бочонок.

– Значит, Вака-сан говорила это? Ну да, Вака-сан должна была знать, как она умерла. Женщина одна, говорят, видела, как девочки вместе бежали к горе, – сказала старушка, заглядывая к Вакако.

– И кто же это говорит? – строго спросила Цунэ.

– Да говорили – не то вчера, не то сегодня утром. Что-то запамятовала, – увильнула от отве-та старушка.

– Ёсими-сан, вы тоже это слышали? – спросила Цунэ, но Ёсими промолчала.

– Подняла я Ёко, а у нее со спины черви посыпались – прямо мне на колени и поползли вверх, как по Ёко. – Ёсими провела рукой по окостеневшей девочке, покрытой белым полотном.

– На то они и черви, Ёсими-сан. Понятие надо иметь. Война-то, наверно, надолго, – сказала старушка.

Вакако перебирала в памяти события того дня. Кто же их видел? По пути ей попался только один живой человек – мужчина, о которого она споткнулась. Да и он был почти мертв. Он еще попросил лекарство и тут же закрыл глаза. Будь он даже из их деревни, все равно он не дотянул до вечера. И она тогда была еще одна, без Ёко.

Остается сама Ёко. Так она умерла. Что она могла сказать Ёсими? Нет, никто ничего не знает.

Вакако угасала. День ото дня кожа становилась все прозрачнее, все явственнее проглядывали под глазами фиолетовые ниточки сосудов. Когда к ней обращались, она молча поворачивала голову. Заходил старый доктор Танака и все советовал есть свежие фрукты. Вытянув иссохшие руки поверх летнего одеяла, Вакако лежала и смотрела в потолок.

– Ну что ты там видишь? – спросила Цунэ у Вакако, уставившейся в одну точку.

– Разводы на потолке напоминают лицо Ёко.

Через полмесяца на руке у Вакако появились красные пятнышки. Точки, похожие на укусы москитов или блох. Цунэ, не придавая этому особого значения, поскребла одно пятнышко ногтем. Оно лопнуло, вылез пушок в капельках гноя. Внимательно осмотрев девочку, Цунэ разглядела красные точки на обеих руках. Незаметно для Вакако она соскребла еще одно пятнышко. Под ним в гноящихся капельках жира был тонкий пушок, похожий на прелую траву.

У тех, кто уцелел во время взрыва в городе и вернулся домой, раны и поры кожи загнивали. Это означало верную смерть. Лечить было нечем, старый доктор Танака потерял всякую надежду на выздоровление Вакако. Цунэ оставалось только наблюдать, как она угасает. На запах гноя слетались рои мух. Она разгоняла их, не отходя ни на шаг от дочери. Цунэ приходила в отчаяние от собственного бессилия. На следующее утро девочки, как обещали учителю, поднялись на гору. Пламя утихло, обгоревшие дочерна деревья еще курились фиолетовым дымом. Над горой стояло жаркое марево. От боли в израненной спине Ёко то и дело останавливалась и жалобно повторяла:

– Как больно!

На склоне, еще до вчерашнего дня ровном, Вакако увидела впадину, зиявшую свежей землей. Впадина образовалась на северном склоне горы, который не был обращен к взрыву. Земля в ней была влажной. Вакако, обняв колени, села вплотную к свежему срезу. Он холодил кожу.

Ёко присела рядом. Не касаясь земли, она подставила спину прохладе. Так пытались они с вечера избавиться от усталости: садились, обхватив колени руками. Беспомощная поза – та самая, в какой ребенок покоится в утробе матери.

На горе тихо. Во впадине гуляет ветер. По склону что-то движется. Слышен тихий, сухой шорох… Плод, что ли, упал с дерева? А может, там учитель или одноклассницы. Раненые? Вакако прислушалась. Звук шел сверху, ударялся о землю, и гора снова погружалась в тишину.

– В спину будто иглы всаживают, – жалобно сказала Ёко.

Искаженное болью лицо ее стало землистым. Осколки все глубже уходят в спину Ёко, а ведь даже обычная заноза причиняет боль. Может, будет легче, если вытащить хотя бы один осколок? Меж лопаток торчат осколки в четыре-пять сантиметров. Вакако, стараясь не задеть других осколков, проворно вытянула один. Ёко отчаянно закричала и оттолкнула Вакако. И та, не удержавшись, попала рукой по ее спине. И тут со спины Ёко что-то свалилось.

Белый червь. Насосавшись крови в ране, черви, извиваясь кольцами, вползали на осколки стекла, будто на стеклянные горки, падали с них, ненасытно впивались в соседние раны и начинали хлюпать кровью, – Ёко пожирали черви, которых можно было бы раздавить одним пальцем. Белые черви заводятся только на отбросах и нечистотах. Червями кишат бочки с навозом на меже в рисовом поле, рыбьи кости на помойке, раскисшие кошачьи трупы в лужах, змеиные внутренности, выброшенные летом на дорогу. Червями кишит только падаль.

– Белые черви, – Вакако показала пальцем на спину Ёко.

– Черви? Почему это на мне черви? – укоризненно сказала она.

– Ёко, они живые, шевелятся, – сказала Вакако, и ей стало дурно от ужаса сказанных слов.

Нашлись мухи, которые, как Вакако, чудом спаслись в самом центре взрыва, не повредив даже прозрачных, как тончайшая бумага, крылышек. Мухи сразу учуяли, что в бесконечной веренице смертей самая близкая ожидает Ёко. Удивительные мухи! Еще на не остывших руинах они дали жизнь личинкам. Сменив мушиные рои, за продолжение жизни боролись черви. Им не терпится произвести новое поколение, они жадно пожирают плоть Ёко. Потом из личинок вылупятся мухи и нападут на Вакако. Продолжение рода не терпит промедления. Они сожрут Ёко, доберутся до ее червоточины – высокомерия – и накинутся на Вакако. Может, Ёко переродится в червя, который, подобно утопленнику из желтой реки, возвратится в землю? А червь с глазами и бровями Ёко начнет поедать Вакако, чтобы и она стала червем. Но раз они дружили, Вакако может не церемониться и попросту передавить этих червей – всех до последнего, не поддаться Ёко.

Однако даже если Ёко уйдет из этого мира, Вакако не избавится от нее. Стараясь, чтобы Ёко не заметила, Вакако приподымается на руках и отодвигается подальше от нее. Почувствовав это, Ёко поворачивает лежащее на коленях лицо и глядит на Вакако. Сытые черви падают со спины Ёко. Оказавшись на шершавой земле, они, сокращаясь раздутым брюхом, надвигаются на Вакако. Не вставая, Вакако пяткой давит ползущих по сырой земле червей. Ёко смотрит, не

говоря ни слова.

Блестящие, красивые глаза Ёко, которым всегда завидовала Вакако, уже начали тускнеть.

– Черви ведь очень быстро откладывают личинки. Я выкармливаю червей, и они превращаются в меня, – горько усмехается Ёко.

Ее атрофированные нервы, похоже, уже не реагируют на копошащихся червей.

– Не смей убивать их! Это ведь я! – неожиданно говорит она, и глаза ее вспыхивают.

Вакако без оглядки мчится с горы.

– Не бросай меня! – кричит Ёко.

Зажав уши руками, Вакако опрометью несется по склону. Она сбавляет ход, только ступив на ровную землю.

Речка бежит, играя бликами и отражая облака. У чистой журчащей воды Вакако бросается наземь. Она смотрит в небо. Небо голубое, на нем белое солнце. А вчера она видела здесь багровое солнце, оно слегка колыхалось и было похоже на гниющий помидор с набрякшей мякотью. Полуденное солнце, которое в разгар лета должно стоять прямо над головой, вчера откатилось к горизонту. А сегодня солнце сияет ровно… В углу бескрайнего неба появляется блестящая, как игла на шелке, полоска. Слышится рокот. Металлическое урчанье «Б-29». Но никто и не думает бежать. И люди, разыскивающие среди трупов живых или мертвых родных, и раненые, прикрытые для видимости лохмотьями, лишь вяло поглядывают на небо. Слушая рокот медленно приближающегося самолета, Вакако закрывает глаза.

«– Если опять в небе появится то сияние, с места не сдвинусь. Мочи нет, – мелькает в голове у Вакако».

Тень низко летящего самолета скользнула по ней и передвинулась дальше.

Выжженная равнина немного ожила. Узнав о трагедии в городе, из разных районов съехались на третий день после бомбардировки люди – искать своих родных. С фляжками и узелками бродят они по равнине, обмотав рот и нос полотенцами. На пепелище стоит по-своему тихое утро. Льющейся из прорванных водопроводных труб водой люди отмывают окровавленные лица, полощут горло. Вакако тоже немного пришла в себя. По реке на гору поднимается множество людей. Вакако, у которой во рту не было ничего, кроме воды, пошатываясь, встает и пристраивается к веренице, тянущейся в гору. Ее мучает мысль о том, что произошло с Ёко.

– Откуда эта школьница? Бедняжка! – шепотом говорят женщины, заглядывая в яму, у которой стоит Вакако.

Убедившись, что это не их дочь, матери облегченно вздыхают и молитвенно складывают руки.

Ёко была мертва. Она так и сидела, обхватив ноги руками, только чуть дальше от стены, чем вчера.

В яме стояло тошнотворное зловоние.

– Страх какой! Так и облепили, – говорит одна из женщин, смахивая рой мух со щеки Ёко.

Мухи с жутким жужжаньем поднимаются.

«– Умерла, – думает Вакако, провожая взглядом летящих на солнце мух. – Но я-то тут при чем, – бормочет она себе под нос и спускается с горы».

Вакако умерла.

Утром, пережив Ёко на сорок девять дней. Дня за три до смерти температура подскочила до сорока.

Вакако сонно открывала глаза – разводы на потолке издевательски смеялись над ней. Она крепко сжимала веки – и тогда перед ней обязательно появлялась Ёко. И не одна, несколько маленьких Ёко – меньше фаланги пальца – окружают постель Вакако. Все как в тот день – длинные волосы, шаровары в горошек.

Маленькие Ёко все ходят и ходят вокруг постели. Вакако окликает их, но Ёко не отзываются. Несколько Ёко ходят спиной к Вакако. Откуда ни подходят – лиц не видать. Ёко обижены.

– Что поделаешь! У меня тогда другого выбора не было, понимаете? – говорит Вакако.

Ёко все равно не оборачиваются. Ходят кругами и не оборачиваются.

– Мама! – кричит Вакако.

– Я здесь. – Цунэ сжимает в теплых ладонях руки Вакако. – Что ты? – ласково смотрит она на

дочь.

Вакако, чуть приоткрыв глаза, говорит:

– Здесь черви.

– Где? – Цунэ обводит взглядом комнату, и Вакако пальцем показывает на свою голову.

– У тебя в голове?

Цунэ крепко стискивает руки Вакако. Она знает, что Вакако умрет. С того дня, когда обнаружила на руках Вакако красные пятнышки, она смирилась с этой мыслью. Цунэ слышала, что пострадавшие от взрыва всегда умирают в состоянии умопомешательства – виной тому сильный жар, а может, то сияние. Говорят, они умирают в страшном бреду. И руки их гноятся и гниют так, что места живого не остается. Гниение охватывает и ноги. Простыни, всякий день менявшиеся, быстро пропитываются кровью и желтым гноем.

– Никаких червей нет, – говорит Цунэ на ухо Вакако.

Вакако хихикает, как от щекотки, и втягивает голову в плечи.

– Не видишь разве? Их много-много в моей голове. Не спасла я ее – вот и нет мне покоя, – по секрету, как в детстве, говорит Вакако.

– Кого не спасла?

Цунэ хотелось узнать, что произошло между девочками на горе. Хотелось утешить и облегчить душу Вакако, если она и бросила Ёко, раненную, одну, как утверждает молва. Может быть, думая только о собственном спасении, она оставила Ёко и из последних сил добралась до мандариновой деревни. Кто знает, может, именно тогда, после бомбардировки, Вакако и полюбила впервые жизнь и по-настоящему ощутила ее… Безжалостно теперь, когда ей осталось так мало жить, обвинять Вакако в том, что она не спасла Ёко.

Цунэ пошла к Ёсими домой. Ёсими стояла перед новой поминальной табличкой, сложив руки в молитве.

– Правда ли то, что говорят про наших детей? Скажите, если знаете.

– Правда ли? Это, верно, одна Вака-тян знает. Мне бы самой хотелось услышать от нее правду. Я знаю только одно – Ёко умерла на горе совсем одна. И больше ничего.

Ёсими смотрит на Цунэ, не выпуская из рук четок.

– В тот день вы принесли Ёко в наш дом специально, чтобы показать Вакако. Вы принесли ее, потому что думаете, что Вакако сбежала, бросив Ёттян в одиночестве.

Цунэ влажными, блестящими глазами смотрит в лицо Ёсими, так похожее на лицо Ёко.

– Это жестоко. Вакако, наверно, от кого-нибудь услышала о Ёко. Слухи эти – ложь. Вакако бежала одна, слышите, одна. Будь с ней Ёттян, она бы ни за что ее не бросила. Ничего другого не было.

– Ну что же, значит, так оно и было. Ёко мертва.

Спросить не у кого.

– Все сочувствуют Ёттян, потому что Вакако уцелела. Ёко умерла, но при чем же тут Вакако, а, Ёсими-сан?

Ёсими повернулась спиной к Цунэ. Молится перед поминальной табличкой.

– Объясните это, пожалуйста, всем, и старушке тоже, – продолжает Цунэ. – Разве Вакако не стоит сочувствия? Надо же ее оправдать…

Цунэ торопливо идет по дороге. Встречая ее, все спрашивают про Вака-тян. Цунэ спокойно отвечает, что дочка пока жива.

Цунэ знает, какая Вакако добрая. Да хоть и верны эти слухи, кому они нужны? Ёсими, потерявшей Ёко? Напрасно она ненавидит Вакако. Ненавидеть надо тот дьявольский огненный шар. Или горькую судьбу, лишившую жизни ее дитя.

– Сколько этих Ёко. – В жарком бреду Вакако отбивается от кого-то руками.

– Не бойся, здесь мама, а больше никого нет.

Голос Цунэ не доходит до слуха Вакако. Кружащие в голове мухи заглушают своим жужжаньем слова Цунэ. Это мухи из ямы на горе.

«– Как они надоели! Когда же тихо будет, – думает Вакако».

– Ну, убей же мух! – говорит она.

– Хорошо, хорошо, мама убьет всех, кто мучает Вакако. Впалые щеки Вакако, словно искусно

вылепленные из воска, озаряет слабая улыбка. Вакако широко раскрывает рот, чтобы глотнуть воздух, и умирает.

Цунэ долго смотрит на остановившуюся улыбку Вакако. Комнату заливает утреннее осеннее солнце. Бледные щеки проваливаются, и легкая улыбка оборачивается сумрачной тенью, так не подходящей девочке, которая прожила на свете только четырнадцать лет и один месяц.

Цунэ, не отрываясь, глядит на холодеющее тело Вакако. Она никак не может понять, почему Вакако так боялась мух. Может, она просто бредила, когда говорила: «Мама, у мух тоже есть зубы, вот они и кусаются». Не зная, что кроется за этими словами, Цунэ чувствовала: Вакако боится чьих-то обвинений. Что это связано с Ёко, думать не хотелось.

Мигом объявилась старушка.

– Какое же строгое лицо у Вака-сан… Да, всему, видно, приходит конец…

Потом пришла Ёсими.

– Ёсими-сан, простила бы ты Вака-сан, – говорит старушка.

– Вакако не за что прощать, – резко одергивает ее Цунэ. – Я похороню ее рядом с Ёттян в той яме. Они ведь дружили.

– Ёко не упокоилась с миром, – говорит Ёсими.

– Хватит слухов, Ёсими-сан. Из-за них и душе Вакако тоже нет покоя. Дети ни в чем не повин-

ны, поймите вы это, – твердит Цунэ.

На горе, во впадине, рядом с могилой Ёко появилось новое деревянное надгробие Вакако.

Муж был против – в деревне покоилось не одно поколение их предков, но Цунэ не послушала его, сказав, что так лучше для Вакако.

В яме на горном склоне, по другую сторону от выжженной равнины города, жмутся друг к другу могилы. Над ними гуляет осенний ветер.

Горными тропами добралась сюда Цунэ.

Она кладет на могилу Вакако веточку с твердыми зелеными мандаринами. И на могилу Ёко ложится мандариновая веточка.

Ей кажется, будто надгробия тихо перешептывают ся на ветру.

– Интересное что-то? – Рассказали бы маме…

Цунэ слышится смех Вакако и Ёко.

1975

Akira Nozawa.

«На крыше»

Светился красный огонек, лифта не было. Что бы это могло значить? Посторонние, кажется, лифтом не пользуются. На дверях табличка: «Только для пациентов».

Еще когда врач порекомендовал ей принимать на крыше солнечные ванны, она спросила:

– А лестница там есть? – Хотела спросить, как попасть на крышу, а задала этот нелепый вопрос. Больница, конечно, маленькая, но в четырехэтажном здании лестница все-таки должна быть, Просто она спросила, не подумав, и от этого смутилась.

В глубине коридора – комната дежурных. За полуприкрытой дверью весело болтают какая-то женщина в белом халате и санитарка.

– Простите, пожалуйста, что-то лифта давно нет, – спросила она.

Женщина в белом халате, – кажется, она работает в аптечном киоске, – вышла к ней.

– Мне нужно на крышу, врач назначил солнечные ванны принимать…

– Так ведь занято!

Женщина в белом халате встала рядом и смотрит на красный огонек. Вскоре где-то внизу кабина трогается.

– Ну вот и идет.

– Простите, что побеспокоила.

Женщина в белом халате вернулась в дежурную.

Можно было, конечно, еще немного подождать, но ведь она здесь впервые и еще не освоилась. Молоденькая санитарка из хирургического отделения только довела ее до лифта, взглянула на красный огонек и сказала:

– A-а, занято… – Потом небрежно добавила: – Скоро освободится, – и ушла.

Пока лифта не было, она чувствовала себя совсем беспомощной, – ведь красный огонек не гас бесконечно долго. Она нервничала и потому, что врач велел быстро подняться на крышу и быть на солнце не более пяти минут.

Двери лифта раскрылись, из кабины вывезли старика.

– Могу я воспользоваться лифтом? – обратилась она к санитарке, сопровождавшей старика, – мне на крышу.

– Кнопка «К».

Пропустив их, она вошла в кабину. Лифт был необычный – узкий и длинный. Одной в таком лифте как-то не по себе.

Она нажала кнопку «К». Лифт поднялся, двери раскрылись. Тесно, полутемно, как в чулане. Пожалуй, это еще не крыша. Напротив, на стеклянных дверях, табличка: «Главврач:». Рядом что-то вроде кладовки. Вдоль противоположной стены выстроились шесть шкафчиков, на каждом указана – фамилия врача. Значит, врачи поднимаются сюда на лифте и переодеваются у этих шкафчиков.

Дальше, в конце прохода, железная дверь – запасной выход. Других дверей не видно. Она попробовала открыть железную дверцу. Вот и кры ша. Яркое солнце, ветерок. Да, это, несомненно, то, о чем говорил врач. Рамы для сушки белья. Водонапорный бак. Распределительный щит. По всей крыше ряды низких бетонных столбиков. Зачем они здесь?

Крыша довольно узкая, да еще весь угол занимает надстройка, через нее-то она и вышла сюда. Куча разного хлама, отчего крыша кажется еще более тесной.

Не снимая пальто, она присела на один из бетонных столбиков.

На рамах сушатся простыни, белье, носки, поношенная мужская пижама в цветочек. Внизу, за станцией, на холме, виднеется бамбуковая роща. Дальше – новое невысокое здание школы.

Со стороны железной лестницы возле распределительного щита послышались шаги – кто-то поднимался на крышу. Она размотала бинты на руке, вытянула ноги. Хорошо, что она одна на крыше, посторонние смущали бы ее.

Показалась старушка с тонким одеялом в руках. Высокая, в вязаной кофте и брюках. Старушка подошла к свободной раме и повесила одеяло.

– А с вами что случилось?

– Ошпарилась. Кипятком из чайника.

Ей хочется поджать ноги, но неудобно, и она продолжает сидеть, не меняя позы.

– Ох, беда какая! И сколько вы уже здесь?

В голосе старушки различается сочувствие.

– Девятый день. Врач велел солнечные ванны принимать. Сегодня в первый раз.

– Ах, вот оно что! Солнечные ванны – это хорошо. Обычно больные снимают здесь гипс и греются на солнце…

«– Неужели бывает гипс, который можно вот так запросто снять? – подумала она».

– Солнышко хорошо лечит. С каждым днем все легче будет.

– А вы, наверное, за кем-нибудь ухаживаете?