Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

Мужчина смущенно заулыбался, отчего в уголках век побежали морщинки, поклонился и снова занял свое место в колонне.

Почти все уже уселись в автобус. Подошла очередь садиться невестке.

– Если сможете, позвоните. Я за вами приеду! – подавая чемодан, сказал ей на ухо Сюхэй.

В кои-то веки она приехала в Токио, обидно, если не удастся даже толком поговорить… Сюхэю хотелось расспросить невестку о родных местах, но его интересовал также и этот Отряд по уборке императорского дворца. Последним, слегка поклонившись Сюхэю, вошел низкорослый, скуластый человек с повязкой на рукаве, очевидно, распорядитель, и автобус тронулся. Вскоре, оставляя позади струйку выхлопных газов, он свернул на улицу Гофукубаси.

Стоянка с двумя пустыми автобусами, в которых не было ни души, казалась совсем безлюдной. Сюхэй подошел к одиноко торчавшему у стены узлу с моти и приподнял его. Рука сразу же ощутила изрядную тяжесть. Он снова опустил узел на землю и остановился в нерешительности. На душе почему-то стало тоскливо.

III

Прошло несколько дней, но образы людей из Отряда по уборке императорского дворца, приехавших из далекой провинции, неотступно преследовали Сюхэя. Все они, кроме невестки, были ему совсем незнакомы, но их молчаливые, напряженные, старческие загорелые лица то и дело всплывали в памяти. Все это были лица людей, состарившихся в бедности и в труде. В сознании Сюхэя они невольно ассоциировались с какой-то толпой рабов, насильно согнанных вместе.

Вот уже несколько лет, как после «поправок» к Договору о безопасности и в особенности с началом американской войны во Вьетнаме все больше усиливалась армия – теперь она именовалась «силами самообороны»; в самых различных сферах жизни все явственнее давали себя знать признаки возрождения милитаризма. Фигура императора, в первые послевоенные годы отступившая было куда-то в тень, словно подхваченная этой волной, постепенно стала снова то и дело маячить на первом плане.

Годы учебы Сюхэя прошли в довоенное время, в условиях культа милитаризма и императора. Испытал он и солдатскую службу, подвергался постоянным гонениям на основании «Закона о сохранении спокойствия»; в довершение всех горестей, в самом конце войны потерял старшего сына Сэйити, мобилизованного на трудфронт, и теперь, когда взгляд его случайно падал на портрет императора, этого усатого человека с вечно отсутствующим выражением лица, Сюхэю почему-то всегда чудилась зловещая тень войны…

Нынешний Отряд по уборке дворца выглядел совсем иначе, чем двадцать лет назад. Молодежи не было вовсе, зато мужчин стало больше – почти половина всего состава. Численно отряд тоже вырос, порядок был четкий, организованный. Чувствовалось, что за этим мероприятием стоит достаточно мощная организация, мобилизующая людей. Через четыре дня, в субботу вечером, неожиданно позвонила невестка.

Завтра воскресенье, выходной день, на работу идти не надо, все поедут на экскурсию в Никко, но она уже была там три года назад вместе с Сюхэем, поэтому в воскресенье хотела бы навестить его дома… Сюхэй ответил, что ему это как раз очень удобно, утром он приедет за ней в гостиницу, но привычная к разъездам невестка сказала, что доберется сама. В конце концов договорились, что она позвонит ему со станции электрички Одакю.

Воскресенье выдалось теплое, погода была отличная. Как всегда по воскресеньям, на шоссе позади дома машин было гораздо меньше; было относительно тихо.

С утра пораньше Сюхэй навел порядок в столовой и в кухне, – там давно уже требовалась уборка, – потом, надев спортивную обувь, отправился на торговую улицу купить фрукты и сладости. Около одиннадцати зазвонил телефон. Встретив невестку на станции, Сюхэй вместе с ней вернулся домой.

– Э, да у вас все блестит! – усевшись в столовой возле большого котацу, сказала невестка, оглядев комнату. Сюхэй, криво усмехнувшись, пояснил, что занимался уборкой перед самым ее приходом, в первый раз за неделю. Ему не терпелось разузнать все подробности об Отряде.

На обед были суси. Сюхэй расспрашивал невестку о ее житье-бытье, хвалил ее подарок – вкусные моти – рисовые колобки. Половину колобков он раздал своим товарищам из Общества по охране здоровья и быта, жившим поблизости, так что он мог добраться до них пешком, остальные положил в большой горшок и каждое утро менял воду. Колобки, приготовленные дома, на родине, имели все тот же с детства знакомый вкус, будивший сотни дорогих сердцу воспоминаний.

Покончив с едой и приступив к неторопливому чаепитию, Сюхэй завел разговор об Отряде. Он начал с вопроса о том мужчине, который помогал невестке нести узелок с моти, потом спросил, что они делали после того, как он расстался с ней на вокзале, и, вопрос за вопросом, по порядку расспросил обо всем.

Как он и думал, почти все участники отряда были крестьяне. Человек, помогавший невестке с вещами, – репатриант, после войны вернулся на родину из Кореи, теперь живет в доме, принадлежащем городскому муниципалитету, работает в профсоюзе рыбной промышленности… Из живущих в этих коммунальных домах в Отряде будет, пожалуй, человек шесть, почти все – репатрианты из Кореи или Маньчжурии. Невестка с ними мало знакома, но, кажется, один из них плотник, шестидесятилетний старик…

С вокзала автобус отвез их в гостиницу «Kudan-Kaikan», там всех разделили на звенья и прежде всего повели отдохнуть на третий этаж, в комнату, убранную по-японски, с циновками на полу. Звенья составлялись человек по семь-восемь, из мужчин и женщин отдельно. После обеда все снова сели в автобус и поехали на экскурсию в Асакуса. Работать предстояло с завтрашнего утра.

В половине восьмого – подъем. Все поспешно собрались, мужчины надели спецовки, женщины шаровары, белый передник. Отправление в восемь… Покончив с завтраком, выстроились по звеньям перед начальником, уже ожидавшим у автобуса с флажком в руке и тоже в полной рабочей экипировке. Сразу началась перекличка. У всех – и у женщин, и у мужчин – на ногах резиновая рабочая обувь, все заранее запаслись белыми рукавицами и белыми головными повязками-полотенцами.

– А спецовки и обувь – их выдали вам в гостинице? – невольно вырвалось у Сюхэя.

– Нет, что вы, все сами обзавелись, заранее… И фартуки тоже – предупредили, чтоб обязательно были белые. Все привезли по три штуки, ведь белое быстро пачкается…

На территорию императорского дворца въехали через Ворота Цветущих Колокольчиков, автобус подвез их до самого места, к конторе, где принимают отряды приехавших работать. В просторном помещении уже ждало несколько служащих Министерства двора из отдела, ведающего уборкой. Все построились, опять была перекличка; потом староста доложил о количестве прибывших. После этого один из служащих, очевидно, начальник, похвалил их за усердие, за то, что, невзирая на дальний путь, они приехали, чтобы убрать дворец, объяснил, из чего будет состоять работа, и сделал ряд наставлений.

Работу всем дали разную, в зависимости от пола и возраста. Мужчины распиливали старые деревья, очищали от веток, а ветки аккуратно связывали, некоторым досталась более тяжелая работа – нужно было разобрать бетонную стену, а женщин, почти всех, послали убирать сад. Были сделаны специальные указания – громко не разговаривать, поодиночке не ходить, не мочиться где попало и т. п.

Несколько женщин послали на огород, остальным, в том числе и невестке, выдали большие плетеные корзины, метлы, грабли, серпы, и один из служащих отвел их в огромный, просторный сад. Под большими деревьями без конца, без края расстилался зеленый дерн. Кругом стояла глубокая тишина. Иногда по верхушкам деревьев порхали большие птицы – вроде бы голуби…

Работа женщин состояла в том, чтобы привести в порядок дерн на этом участке. Они собирали в кучу опавшие листья и складывали в корзинки, выбирали из дерна маленькие камешки, кончиком серпа аккуратно срезали каждую сорную травинку, осторожно обходя при этом растения, возле которых на маленьких бамбуковых колышках имелись надписи. У невестки сразу же разболталась рукоятка серпа, чуть-чуть не отвалилась, так что пользоваться серпом она не могла. Пришлось выдергивать сорняки руками. Сухую листву, камешки, сорняки нужно было

складывать по отдельным корзинкам.

В полдень в конторе раздали коробочки с едой. Обеденный перерыв продолжался примерно час.

Затем опять пошли на работу. Это только говорится: «один участок», вроде бы и не много, но этот участок оказался таким обширным, что всем хватило работы, а ведь их было больше двадцати человек, да и то ушла уйма времени… Только к трем часам они наконец-то убрали все дочиста. И тут им велели отобрать из палой листвы самые красочные, красивые листья, переложить их в отдельную корзинку и снова разбрасывать понемножку, но не сплошь, а с маленькими промежутками…

– А это еще зачем? – ошеломленно спросил Сюхэй.

– Понимаете… – начала невестка, но вдруг, как будто чего-то застыдившись, понизила голос. – Говорят, его величество император не любит, если сад убран чересчур чисто… Ну, вот и разбрасывают поэтому палую листву… Наверное, так считается более элегантно…

Работали до половины пятого. В контору вернулись с тяжелыми, полными корзинами, выбросили содержимое в специальный контейнер для мусора, потом вымыли руки, ноги, в пять часов снова была общая перекличка, и после этого на автобусе вернулись в гостиницу. Там выкупались, поужинали. После ужина – свободное время. В половине десятого опять перекличка по звеньям, и в десять часов – в

постель. Так повторялось изо дня в день.

– Всю жизнь мечтала хоть разок поглядеть бы, пока жива… Да, ничего не скажешь, дивное место! – прихлебывая чай, говорила невестка, в восторге оттого, что счастливый случай неожиданно помог осуществлению ее мечты.

Сюхэй отчасти понимал, откуда у невестки такие мысли.

Оба они, и он, и невестка, начиная с семилетнего возраста, когда они впервые пошли в начальную школу, каждое утро стояли по стойке «смирно», повернувшись лицом к востоку, на торжественной церемонии на школьном дворе, а если шел дождь, то в классе. Директор школы командовал: «Низкий поклон дворцу, где пребывает его величество император!» – и они должны были кланяться чуть ли не до земли. И так – каждое утро, в течение шести лет… Но и это еще не все: в пятом, в шестом классе он должен был, как молитву, затвердить наизусть имена всех императоров, начиная с Дзимму.

– Ну, а самого императора-то удалось повидать? – спросил Сюхэй. Кто-то говорил ему, будто император выходит приветствовать приезжающих для уборки.

Вчера утром руководитель предупредил их, что император, возможно, соизволит пройти по дорожке меньше чем в ста метрах от того места, где работала невестка с другими женщинами. Они сняли повязки с головы, все время ждали, что с минуты на минуту его увидят, но император так и не появился…

– Да, а еще я видела место, где была когда-то Сосновая галерея… – немного помолчав, вдруг вспомнила невестка.

– Сосновая галерея? – Сюхэй не сразу сообразил, о чем идет речь.

– Это там, где князь Асано ранил мечом Кира, правителя земли Кодзукэ… Помните пьесу «Сокровищница вассальной верности»? Там есть об этом… – пояснила невестка.

– Это рассказал вам руководитель? – кисло усмехнувшись, спросил Сюхэй. В душе против воли накипали горечь и гнев.

Когда шестого числа невестка и ее спутники разместились в гостинице «Кудан-Кайкан», там еще находился такой же Отряд, прибывший из префектуры Ниигата.

Эти люди уже отработали положенную неделю, сфотографировались на память во дворце и назавтра должны были уезжать домой с вокзала Уэно. Вечером в гостинице для них были устроены проводы.

– Говорят, вечер был замечательный! Приехал представитель не то от премьер-министра, не то от министра двора и депутат от их префектуры… И всем, всем вручали подарки… – с растроганным видом говорила невестка, как будто сама удостоилась столь любезного обхождения. Она рассказала также, что завтра должен прибыть отряд из префектуры Фукусима.

Судя по всему, эти мероприятия проводились теперь куда в большем масштабе, чем двадцать лет назад…

– Ну, а как обстоит дело с деньгами, – с платой за гостиницу, за билеты?.. – заваривая свежий чай, спросил Сюхэй, чтобы вернуть беседу в интересовавшее его русло.

– Все полностью за свой счет… Каждый месяц понемногу откладывали. Говорят, на это ушло три года!

– А как же вы? Вы-то как же устроились?

– В отряде один человек выбыл, вот мне и говорят – уж ты непременно поезжай! Ну, я и внесла все деньги сразу.

– Сколько же вы внесли?

– Тридцать три тысячи иен.

– Тридцать три тысячи?! – переспросил Сюхэй, пораженный.

«– За одну неделю жизни в Токио, даже с учетом однодневной поездки в Никко, – это было вовсе не дешево… Столько же заплатил бы любой турист! – Вот она, устрашающая сущность современной Японии, где за фасадом громогласно провозглашаемой «политики стремительного экономического роста» открыто практикуется такая первобытная, рабская система труда! – подумал Сюхэй».

– А что за народ, в основном, в вашем отряде?

– Да ведь я попала случайно, просто потому, что

кто-то выбыл… – несколько растерянно отвечала невестка.

– Но кто же организовал всю эту поездку? Женское общество или, может быть, какая-нибудь другая организация, не слыхали?

Невестка молчала.

– Кому же вы внесли деньги? – добивался Сюхэй.

– Господину Канэко. Он и старостой нашим был, и очень хорошо обо всех заботился.

– Это тот, с повязкой на рукаве, с флажком? Впрочем, их было двое…

– Который постарше… А молодой – тот встречал нас от Министерства двора.

– Чем же занимается этот Канэко? – Сюхэй вспомнил низкорослого, с крупными чертами лица мужчину, который шел впереди отряда, а потом у входа в автобус проверял всех садившихся.

– Он помощник начальника на станции Нитта.

Сюхэй знал эту маленькую станцию, вторую от городка Хикари на линии Санъёдо. Железнодорожник? – Этого он не ожидал. Впрочем, сам по себе этот факт еще ни о чем не говорил…

«– Если бы удалось выяснить происхождение и вообще всю подноготную этого помощника начальника станции, выяснилась бы и стоявшая за ним организация… – подумал Сюхэй, но невестка не знала ничего, кроме того, что этот Канэко – родом из Хикари и всегда работал на железной дороге».

К тому же ей, как видно, уже надоело отвечать на его вопросы, и она заметно поскучнела.

Сообразив, что вот уже битый час он пристает с расспросами к женщине, которая, в кои-то веки приехав в Токио, впервые за три года пришла к нему в гости, Сюхэй невольно почувствовал жалость к своей невестке. Но при всем желании сделать для нее что-нибудь приятное, у него не было ничего, чем бы можно было ее развлечь.

Вдруг, словно вспомнив, Сюхэй встал, открыл дверцу клетки и снова опустился на свое место, сказав: «Смотрите!»

Несколько секунд рисовка как бы проверяла, что творится снаружи, но затем вспорхнула и, может быть, испугавшись сидевшей у стола незнакомой женщины, с легким шорохом крыльев уселась прямо на лысую макушку Сюхэя.

– Каково? Гляди-ка, даже не поскользнется! – с грустной улыбкой пошутил Сюхэй.

Удивленно сощурившись, невестка глядела на птицу и вдруг совсем по-детски, во все горло расхохоталась, широко открыв рот, полный вставных зубов.

IV

В конце августа Сюхэю неожиданно представилась возможность съездить по делу в

родной городок Хикари.

Еще в позапрошлом году возник проект воздвигнуть в Хикари, на родине Сэйити Ёсикавы, памятный обелиск в его честь. Сайити Ёсикава – несгибаемый революционер, один из основателей коммунистической партии – был арестован во время массовых репрессий шестнадцатого апреля 1928 года и приговорен к пожизненной каторге. Он провел в тюрьме семнадцать лет, героически сопротивляясь насилию, и умер, не дожив пяти месяцев до окончания войны.

Сюхэй свято хранил память об этом человеке. Прошло уже пятьдесят лет с того дня, когда, впервые приехав в Токио, Сюхэй пришел к своему земляку Сэйити Ёсикаве и с тех пор каждую неделю бывал у него на занятиях политкружка, собиравшегося в доме у Ёсикавы субботними вечерами. На втором этаже снимали раздвижные перегородки, разделявшие две небольшие комнаты; приходило человек десять, в том числе несколько немолодых уже женщин, похожих на домашних хозяек. Сюхэй всегда садился позади всех, у стенки. Он учился в институте, подрабатывал на жизнь непривычной работой на мимеографе, очень уставал и нередко начинал клевать носом посреди лекции, которую читал им хозяин дома.

Сэйити Ёсикава был лет на десять старше Сюхэя. Это был статный, высокий человек, – кимоно хорошо шло к его стройной фигуре, – несколько молчаливый, но искренний, добродушный, и в то же время твердый, решительный. Для Сюхэя он стал учителем жизни, с ним были связаны бесчисленные воспоминания…

В этом году, весной, вопрос о памятном обелиске начал принимать конкретные очертания. Усилиями земляков уже подобрали подходящее место, и подготовительный комитет попросил Сюхэя для проверки побывать там, – ведь он родом из тех же мест и к тому же был близким другом покойного Ёсикавы.

Сюхэй уже несколько раз разговаривал по телефону с Исодзаки, депутатом-коммунистом городского муниципалитета Хикари, и примерно представлял себе намеченный для обелиска участок – он находился в двадцати минутах ходьбы от родного дома Сюхэя. Вот и представился удобный случай выяснить наконец вопрос об этом Отряде по уборке императорского дворца, с самой весны на дававший ему покоя!

Он давно уже, целых пять лет не был на родине, но решил пробыть там дней пять, не больше – свой дом в Токио тоже нельзя было надолго оставить. Летний сезон уже миновал, но прошла целая неделя, прежде чем он достал наконец билеты в оба конца в спальном вагоне второго класса. Поручив клетку с рисовкой соседской девочке, Сюхэй снабдил свою птичку полной баночкой корма и двадцать восьмого вечером сел в поезд на Токийском вокзале.

На следующий день ранним утром Сюхэй пересел на станции Ивакуни, где размещалась теперь американская военная база, на местный поезд, делавший остановки на каждой станции, и, впервые за долгое время наглядевшись на тихое Внутреннее море и разбросанные по нему островки, еще до полудня прибыл в дом невестки в Хикари.

– Ах, ах, добро пожаловать! Устали, верно, с дороги! – говорила невестка, наливая чай и сердечно ухаживая за гостем.

На ней было простое темное платье; скуластое лицо и крепкие руки загорели от работы на огороде. Ее приемный сын Сигэру служил в компании Ситамацу, его жена – в городском муниципалитете, присмотр за двумя внуками-школьниками входил в обязанности невестки.

Дом, в котором родился и до восемнадцати лет прожил Сюхэй, был теперь перестроен совсем по-новому, и вся эта местность – когда-то просто несколько домиков, рассыпанных вдоль невысоких гор, с полями-террасами по склонам – превратилась теперь в жилой городской район. Улицы и новые здания загородили сосновую рощу на берегу, раньше хорошо видную из дома.

Но приехавший из Токио Сюхэй наслаждался свежим морским воздухом и тишиной; казалось, он попал в совсем другой мир. Немногие еще оставшиеся за домом поля-террасы ласкали глаз, густая зелень деревьев, озаренных лучами солнца, казалась ослепительно яркой.

Он не так уж плохо выспался в спальном вагоне. Переговорив по телефону с Исодзаки, предупрежденным о его приезде, Сюхэй позвонил затем двоюродному брату в соседний поселок Муродзуми, и брат радушно предложил ему остановиться у него в доме. Когда Сюхэй бывал на родине, он жил то у невестки, то у двоюродного брата-врача, практиковавшего в маленьком рыбачьем поселке, примыкавшем к южной оконечности Хикари. Они с детства были дружны, и Сюхэй чувствовал себя у брата как дома. У невестки на руках были школьники-внуки, и Сюхэй решил, что на этот раз надо избавить ее от лишних хлопот.

Кроме того, еще раз уточнив у невестки фамилию и имя и отыскав номер телефона в тоненькой телефонной книге, Сюхэй позвонил домой помощнику начальника станции, господину Канэко. Он пришел к выводу, что разузнать об Отряде по уборке дворца лучше всего непосредственно у самого Канэко. Немолодой женский голос, – очевидно, говорила жена, – ответил, что муж будет дома часам к восьми.

Немного отдохнув с дороги, Сюхэй попросил у невестки соломенную шляпу Сигэру, обулся в гэта и, выйдя на солнцепек, беспечно зашагал к морю. Перейдя широкое шоссе с четырехрядным движением, он прошел мимо домов, возле которых там и сям еще виднелись небольшие поля, и очутился на песчаном берегу, в сосновой роще. За рощей широко раскинулось Внутреннее Японское море, обрамленное песчаными берегами. Придерживая шляпу, которую норовил сдуть с головы пахнущий солью ветер, Сюхэй присел на пробивавшуюся сквозь песок траву.

Когда-то, до войны, здесь далеко простирался поросший соснами белоснежный песчаный пляж, кругом были деревни, поля и маленькие болотца. Вдоль проселочной дороги, тянувшейся по опушке сосновой рощи, кое-где еще сохранялись маленькие поселки – следы старинных почтовых станций. Во время войны из чисто военных соображений проложили шоссе и построили военный завод, занимавший весь обширный район у побережья. Здесь была база «живых торпед». После войны на месте завода, полностью разрушенного бомбежкой, возникли фармацевтические и другие предприятия. Военная дорога превратилась в магистральное шоссе с четырехрядным движением, связывающее весь промышленный прибрежный район, начинавшийся от городов Кудамацу и Токуяма. Вдоль прямой, ровной, как стол, дороги без всякого плана выросли поселки городского типа, по шоссе непрерывно катили грузовики и автобусы. Вдали, направо от того места, где сидел Сюхэй, виднелись огромные заводские корпуса, словно вклинившиеся далеко в море. Раньше здесь была маленькая рыбачья деревушка, теперь появились отели, закусочные, в сосновой роще веселилась приехавшая на отдых молодежь. Все неузнаваемо изменилось, прежними остались лишь бескрайнее, огромное море, одинокий маленький островок в морской дали да по левую сторону – линия полуострова, тонущего в туманной дымке. Это был облик родины, по-прежнему неизменный…

За вечерним столом конца не было разговорам с

Сигэру, с его женой, с невесткой. Засиделись и после ужина. Мальчики выросли; загоревшие на морском ветру, они выглядели здоровыми. Часов около девяти Сюхэй еще раз позвонил Канэко. К телефону подошел сам Канэко. По-видимому, он помнил Сюхэя, встречавшего невестку на Токийском вокзале. Когда Сюхэй сказал, что хотел бы поговорить с ним, он любезно, с готовностью согласился: второго числа он будет свободен от дежурства, приезжайте часам к восьми… Говорил он спокойно, вежливо. У Сюхэя обратный билет был взят на третье число. «Хорошо, что не уезжаю днем раньше, а то ничего бы не вышло…» – с облегчением подумал Сюхэй.

На следующий день, часов около десяти утра, Исодзаки, как было условлено, заехал за ним в своей машине. Сюхэй взял с собой чемодан. – он уже предупредил невестку, что до отъезда поживет у двоюродного брата.

Свернув с магистрального шоссе, они проехали километр с небольшим по значительно более узкой асфальтированной дороге. Здесь, в лощинке между поросшими сосной низкими холмами, находилось место, выбранное для установки обелиска. Следом за Исодзаки Сюхэй поднялся по узенькой, заросшей травой тропинке, бежавшей среди деревьев вдоль маленького горного ручейка, и вышел на верх холма. На возвышенности, прилепившейся у подножья невысокой горы, метрах в пяти от дороги, как видно, когда-то стоял жилой дом и образовалась небольшая площадка. Слышно было, как непрерывно звенят цикады.

Напротив, у озаренного солнцем подножья гор, виднелись разбросанные среди полей домики, за ними ступеньками поднимались поля-террасы. Совсем близко отсюда, почти у самой дороги, стоял родной дом Сэйити Ёсикавы, теперь перешедший в чужие руки.

– Отличное место! – взволнованно сказал Сюхэй, оглядываясь на стоявшего рядом Исодзаки.

С каждой новой встречей Сюхэй проникался все большей симпатией к Исодзаки. Загорелый, с крупными чертами лица, на котором выделялись густые брови, прямой и честный, Исодзаки, казалось, органически связан с окрестными крестьянскими домиками. Двадцать шесть лет миновало с тех пор, как скончался Сэйити Ёсикава, похудавший в тюрьме до того, что весил всего тридцать семь килограммов… Теперь сорок пять тысяч жителей этого городка вместе с населением окрестных деревень послали в парламент страны двух депутатов-коммунистов, а в июне на выборах мэра в городе Хираки из восемнадцати тысяч бюллетеней больше пяти тысяч было подано за кандидата от коммунистической партии…

Исодзаки подбросил Сюхэя на своей машине к дому двоюродного брата в Муродзуми, крохотный портовый и рыбачий поселок. Узенькие улицы были уже покрыты асфальтом, но ряды старинных, крытых черепицей домов, непричастных к окружающим переменам, выглядели почти так же, как встарь. Двоюродный брат Сюхэя, годом старше него, в прошлом году овдовел и жил вдвоем с младшей сестрой, тоже вдовой. Сюхэй с малолетства дружил с обоими. Всякий раз, приезжая в дом брата, он чувствовал, что и впрямь вернулся на родину.

Из окон второго этажа виднелась тихая гавань, ее огибал длинный мыс Слоновый Хобот, который и в самом деле очертаниями напоминал хобот слона. Внизу, под самыми окнами, тянулась каменная стенка, укреплявшая берег. По вечерам и на рассвете здесь сновали рыбачьи суденышки, тарахтели моторы, и каждый раз при этом раздавался громкий плеск волн, ударявших в каменную ограду.

Сюхэя как будто разом одолела усталость, накопившаяся за годы одинокой жизни в Токио. Даже не поговорив толком с братом, он целыми днями отсыпался в комнате на втором этаже.

– Можно подумать, что ты приехал специально, чтобы все время спать! – с улыбкой говорил брат, рослый, высокий и, несмотря на свои семьдесят лет, без единой сединки в волосах.

Из-за загрязнения Внутреннего Японского моря этот приморский поселок тоже год от года хирел. Морской окунь почти исчез, улов сократился наполовину. Из ста пятидесяти рыбацких семей осталось не больше трети.

Второго сентября день был пасмурный, душный.

По радио сообщили, что к острову Кюсю приближается, поднимаясь на север, довольно сильный тайфун.

Дом помощника начальника станции находился километрах в шести от Муродзуми, в жилом массиве, растянувшемся вдоль побережья бухты. Сюхэй рассказал двоюродному брату о плане сооружения обелиска, однако невестке и ее семье сообщил только, что приехал по просьбе друзей посмотреть участок земли, которую они собирались приобрести. Об истинном же своем намерении посетить помощника начальника станции он не говорил никому.

Сойдя с автобуса, Сюхэй зашагал по темноватой, усыпанной гравием улице по направлению к морю. В тусклом свете, еще лившемся с неба, видно было, как грозно клубятся тяжелые облака. Пройдя минут пять по неровной, с выбоинами дороге, он увидел по левой стороне двухэтажные стандартные домики, очевидно, принадлежавшие муниципалитету, и очутился на широкой песчаной дороге, идущей вдоль сосновой рощи. Невестка говорила, что пятый дом справа – это и будет дом Канэко. Сюхэй вошел в калитку, обозначен-ную низенькими бетонными столбиками, возле которых был устроен гараж, и, стараясь унять волнение, нажал кнопку звонка у входа, освещенного голубоватым светом фонаря.

Вышедший навстречу хозяин, одетый в простое темное кимоно, и в самом деле оказался тем самым низкорослым мужчиной, который стоял у входа в автобус на стоянке в Токио.

– Добро пожаловать! – А я уже поджидал вас! – улыбаясь, ответил он на приветствие Сюхэя, включил свет в соседней гостиной и пригласил войти. Комната была обставлена по-европейски – гостиный гарнитур, в углу – пианино; на окнах – сетки, защищавшие от москитов.

– По вечерам, знаете ли, налетают крылатые муравьи… – усаживаясь напротив Сюхэя у низенького столика, сказал хозяин, включив и должным образом отрегулировав небольшой вентилятор.

Это был человек лет пятидесяти, производивший впечатление честного работяги, добросовестным трудом выбившегося из низов. На востроносом, загорелом лице светлой полоской выделялся незагоревший лоб. Начинающие редеть волосы были аккуратно причесаны. Вошла жена, узкоглазая, худощавая, в скромненьком кимоно. Она принесла чай и, поздоровавшись, осведомилась, сможет ли Сюхэй хоть на сей раз подольше, без спешки, погостить у родных?

– Какое там «без спешки»! – Завтра уезжаю, – ответил Сюхэй. – Прямо как будто тайфун меня гонит… – засмеявшись, добавил он. Сказал он также, что приехал посмотреть землю, которую собираются покупать его друзья, и что на сей раз остановился не у невестки, а у двоюродного брата в Муродзуми.

– Ах, вот как, у сэнеэя Ёсими? – с улыбкой отозвалась хозяйка. И муж, и жена хорошо знали доктора Ёсими, уже сорок лет практиковавшего в здешних местах и завоевавшего доверие пациентов. Разговор, в котором хозяйка тоже принимала участие, коснулся тайфуна. В сосновой роще много старых деревьев, глубина рощи небольшая, меньше ста метров… От их дома до кромки воды так близко, что в сильный тайфун, когда на море волнение, вода заливает берег чуть ли не до их дома…

– Право, такая жуть! Море так ревет, прямо сердце замирает от страха… – испуганно говорила хозяйка.

Вскоре они остались вдвоем с хозяином.

– Вам, наверное, доставляют уйму хлопот обязан ности старосты Отряда по уборке дворца? – заку ривая сигарету, спросил Сюхэй.

– Да, уж это, доложу вам, работа! Расстояния здесь дальние, чтобы подготовить один Отряд, понадобилось полнехоньких три с половиной года… – улыбнулся помощник начальника станции. – Сперва начинаем копить деньги, откладываем по тысяче иен в месяц, – рассказывал он спокойным, неторопливым тоном. – Когда наконец этот вопрос более или менее утрясется, нужно за шесть месяцев послать заявление в управление делами Министерства двора и приложить поименный список, только тогда наметят программу и определят дату. В случае если после этого в составе отряда произойдут изменения, нужно известить об этом не позже чем за неделю…

– Вы говорите – Отряд… Сколько же человек

должно быть в Отряде?

– От сорока до пятидесяти… Таков в основном порядок.

– Невестка говорила, что занималась главным образом прополкой дерна. А вообще-то, какая же там работа? – поинтересовался Сюхэй.

– Бывает сравнительно легкая работа, такая, как эта прополка дерна, но бывает и другая – от разборки бетонных стен, заготовки дров для костра, рубки и распиловки старых стволов вплоть до ремонта карет для свиты, а то и починки мотыг и серпов, заточки пил. Министерство двора в первую очередь требует, чтобы в Отряде все были вполне здоровы, в особенности же просит присылать плотников, штукатуров, кузнецов, одним словом, квалифицированных людей… Но только выполнить это требование очень и очень трудно, в реальной жизни не так-то просто их подобрать… – улыбнулся хозяин, отчего в уголках его загорелых век обозначилась сеть морщинок.