Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)

– Да, конечно… – усердно поддакнул Сюхэй, жадно вслушиваясь в слова хозяина. Потом он спросил, сколько отрядов приезжает в Токио в месяц?

– Приезжают посменно, иногда график нарушается, но каждый день работают в среднем четыре отряда.

– Но тогда получается, что ежедневно занято

около двухсот человек? – невольно удивившись в душе, переспросил Сюхэй.

– Да, в среднем будет, пожалуй, человек сто семьдесят, сто восемьдесят.

– Неужели там так много работы?

– Так ведь есть же еще дворец наследника… Что поделаешь, до войны дворец обслуживали две тысячи постоянных рабочих, – сказал хозяин.

– Вы простите, что я так расспрашиваю… – отхлебнув чай, сказал Сюхэй и с невинным видом продолжал: – Кто же стоит в центре движения этих отрядов? Раньше, я слыхал, это было, кажется, Женское общество…

В ответ на вопрос Сюхэя хозяин пустился в объяснения.

– До войны уборкой императорского дворца и дворца наследника занимались две тысячи постоянных работников, но после войны бюджет императорской семьи ограничили, теперь уже невозможно, как прежде, держать постоянных рабочих. Вот Женское общество острова Хоккайдо и проявило инициативу… Были созданы добровольные Отряды по уборке дворца. Но тогда все это происходило в малом масштабе, хотя действительно одно время в центре движения стояло Женское общество… но дело не клеилось, и теперь подключился профсоюз железнодорожников.

– Железнодорожников?! – Это было так неожиданно, что Сюхэй едва не ахнул. – В таком случае вам тоже, господин помощник, наверное, достается… – Сюхэй старался не выдать волнения, но голос звучал все-таки чуточку хрипловато.

– Да… Но что же делать, это тоже своего рода служба… – Хозяин, совсем превратно истолковав горячую заинтересованность Сюхэя, казалось, даже проникся к нему симпатией. Он руководит отрядом один раз в четыре года, в этом году ездил в Токио в третий раз. К счастью, до сих пор все шло гладко, без каких-либо происшествий, он благополучно выполнил долг… – говорил он.

– И вы уже начали подготовку следующего отряда? – с улыбкой спросил Сюхэй.

– Да, в данный момент начинаю понемножку… – улыбнулся в ответ хозяин.

Сюхэй взглянул на часы – было уже без десяти десять, он и не заметил, как прошло время. Извинившись, что, увлекшись беседой, засиделся чересчур долго, Сюхэй распрощался. Хозяин, тоже поднявшись, сказал, что Сюхэй уже опоздал на последний автобус, и потому он доставит его домой в своей машине. Отсутствие автобуса было, конечно, совсем некстати, но Сюхэй все же вежливо отказался, сказав, что, несмотря на поздний час, должен зайти еще кое-куда.

Сюхэю не хотелось пользоваться любезностью помощника начальника станции. Этот Канэко был ему неприятен. Но главное – тяготило ощущение, что он обманул человека. Конечно, он сделал это ради того, чтобы выяснить, кто стоит за спиной этих отрядов, и все же Сюхэю было как-то не по себе. Из глубины дома появилась хозяйка и тоже посоветовала поехать с мужем на их машине, но Сюхэй вежливо поблагодарил и вышел на улицу.

Стало прохладнее. Пахнущий солью ветер с моря, пролетая сквозь мрачно черневшую сосновую рощу, забирался под легкую рубашку с открытым воротом и короткими рукавами.

Сюхэй опять прошел по темной дороге, вышел на шоссе и двинулся пешком до ближайшей станции, примерно в километре пути. Там он, наверное, найдет такси или, может быть, позвонит брату по телефону… Когда он уходил, брат сказал, что, если Сюхэй задержится, он встретит его на машине.

Время от времени по пустынному шоссе мимо него на большой скорости проносились грузовые и легковые автомобили. Сюхэй торопливо шагал по плохо освещенной пешеходной тропинке. Он был взволнован.

«– Об этом визите нужно рассказать Исодзаки, – думал он».

На следующий день вечером в городе Токуяма Сюхэй сел в экспресс «Утренний ветерок», отправлявшийся в семь часов пятьдесят минут.

Да, тайфун и в самом деле как будто гнал его назад, в Токио. Уже с полудня подул теплый ветер, то и дело принимался лить дождь.

С помощью кондуктора отыскав свое место на средней полке спального вагона второго класса, Сюхэй разделся и лег. Постель была удобная, но всякий раз, как он ехал этим поездом, где койки были в три яруса, он никак не мог уснуть из-за тесноты, тряски и грохота колес.

Накрывшись до половины маленьким, тоненьким одеяльцем в жестком от крахмала пододеяльнике, Сюхэй перебирал в памяти события этих нескольких дней, и перед его мысленным взором невольно вставало востроносое, загорелое – только лоб отделялся светлой полоской – лицо помощника начальника станции. Министерство двора и, что особенно отвратительно, – руководство профсоюза железнодорожников, пользуясь отсталостью определенных слоев населения, все в больших масштабах навязывают эту рабскую систему труда… Чем больше думал Сюхэй, тем серьезнее казался ему этот вопрос.

Руководство профсоюза железнодорожников совершенно открыто провозглашает лозунги, сущность которых сводится к еще большей интенсификации труда в сочетании с «исправлением» идеологии, откровенно ведет дело к расколу между работниками железных дорог. Во всех этих тенденциях Сюхэй явственно различал направляющую руку властей, стремящихся к возрождению милитаризма…

Незаметно он задремал, а когда внезапно открыл глаза, сквозь щель в толстых, шершавых занавесках, закрывавших его спальное место, уже пробивался свет. Чувствовалось, что в вагоне уже не спят. Сюхэй приподнялся и, потирая заспанное лицо, чуть раздвинул занавеску. Прямо перед собой он увидел круглое, улыбающееся девичье личико.

– Доброе утро!

– Да, да, конечно… – Сюхэй торопливо задернул занавеску.

Он поднес ручные часы к лучику света, пробивавшемуся сквозь щелку. Половина восьмого… Сюхэй поспешно оделся, спустился с койки и пошел умываться. В соседних купе проводники уже убирали постели.

«Утренний ветерок» приближался к городу Нумадзу. Сюда тайфун не добрался, небо было лишь слегка подернуто тонкими облаками. Проглядывало солнце, озаряя окрестные холмы. Сюхэй сел у прохода и закурил сигарету. Спутницами по купе оказались молодые девушки, ездившие куда-то на экскурсию: все с рюкзаками, в разноцветных спортивных рубашках, в брюках.

Вдруг он заметил, что у сидевшей наискосок девушки, той самой, которая только что с ним здоровалась, на ее желтой с короткими рукавами рубашке, на груди, что-то написано довольно крупными латинскими буквами:

«I love you, love me!» – прочел Сюхэй.

Ошеломленный, Сюхэй усиленно морщил брови, но в конце концов, не выдержав, засмеялся:

– Это еще что за заклятье?!

Девушки дружно рассмеялись. Все они служили в одном из банков в районе Маруноути и, молодые, жизнерадостные, возвращались теперь домой после недельного отпуска, который провели у вулкана Асо.

После двухминутной остановки в Атами по вагону прошел продавец газет. Сюхэй купил «Асахи», но он не выспался, читать не хотелось. Так и не развернув газету, он сунул ее в наружный кармашек своего чемодана и опять закурил. По мере приближения к Токио перспектива одинокой трудовой жизни на старости лет, казалось, снова гнетущей тяжестью наваливается на плечи. С тех пор как Сюхэй близко соприкоснулся с деятельностью Общества по охране здоровья и быта, он особенно остро ощущал всю убогость системы социального обеспечения в Японии. Единственной реальностью были головокружительно растущие цены: никто, в том числе и сам Сюхэй, не мог быть спокоен за завтрашний день… Сюхэй никогда не мог позабыть своего старшего сына Сэйити, шестнадцатилетнего школьника, посланного работать на авиационный завод Митака. Там он и погиб под бомбежкой в один из жарких летних дней, перед самым окончанием войны. Ему раздробило правую ногу. Но вскоре Сюхэй достал из кармана очки и, словно для того, чтобы отогнать образ сына, вытащил из чемодана газету. Вверху, на второй полосе, была напечатана статья о намеченной на октябрь поездке императорской четы за границу. Вчера парламент утвердил смету связанных с поездкой расходов. Газета помещала фотографии министра двора, министра иностранных дел и других самых

важных персон из свиты.

«Сопровождать императорскую чету будут тридцать четыре человека, от министров до парикмахера.

Фрахт специального самолета – шестьдесят два миллиона иен.

Расходы по пребыванию за границей императорской четы и свиты – сто пятнадцать миллионов иен.

Подарки руководителям иностранных государств и даже обслуге в отелях – тридцать четыре миллиона иен.

Ответные банкеты – пятьдесят восемь миллионов иен…»

Если добавить к этому стоимость ремонта посоль-ств в тех странах, которые посетит императорская чета, и устройство «Выставки японского искусства из императорской сокровищницы», общая сумма превышала три миллиарда иен…

Сложные чувства клубились в душе Сюхэя. Он снял очки и, опустив газету на колени, устремил холодный, рассеянный взгляд в окно. Экспресс «Утренний ветерок», чуть сбавив скорость, проезжал станцию Одавара.

1972

Tsuneko Nakazato.

«Начало Песни»

Вечером заморосил дождь, застучал каплями по сломанной водосточной трубе, потом поднялся ветер и полил ливень, что редко бывает весной.

Ясу обмотала голову полотенцем, накрылась старым дождевиком и вышла во двор. Крыша в собачьей конуре прохудилась, и собаки жались в углу.

– Идите в дом.

Собаки, дрожа, вошли на галерею, где для них была постлана циновка.

Открыв створку дверей, Ясу поднялась на второй этаж. Пять дней назад Тобу хватил удар.

Когда Ясу сказали, что состояние у него тяжелое, она решила, что близок конец. И все же надежда не покидала ее. А вдруг Тоба сейчас войдет, скажет: «– Нельзя оставлять дверь открытой» – утихомирит собак, поднявших на галерее возню, и стремительно взбежит на второй этаж. Ведь может же такое случиться…

Ясу легла спать, не гася лампы, и представила себе мрачный полумрак больницы. Возможно, Тоба, блуждающий на грани света и тьмы, вернется, привлеченный ярким огнем?

К рассвету дождь прекратился. Глядя на небо в слабых лучах солнца, Ясу решила сходить в больницу, а потом к Сога-сану. От этой мысли на

душе у нее стало светлее.

Какие взять цветы? Если пионы, то трех вполне достаточно. Можно еще и лилии…

Ясу знала, что Тоба любит чайную церемонию и аранжировку цветов. А есть ли там ваза, подумала Ясу. Конечно же, есть. Его родственники наверняка принесли. Она наденет кимоно из темно-синей чесучи с рисунком и сложенный вдвое неброский оби из тяжелого атласа. Но не будет ли ее старить этот наряд?

Ясу почему-то это заботило, хотя она собиралась навестить умирающего.

Покончив с туалетом, Ясу с волнением взглянула на часы: не слишком ли рано звонить в фирму к Сога-сану, и как раз в этот момент зазвонил телефон.

Ясу вздрогнула.

– Алло. Я звоню вам по поручению Соги.

– Да, Тоба слушает…

– Вчера в полночь Тоба-сан скончался. Я звоню по поручению Соги, он сейчас на заседании…

– Благодарю, вы очень любезны…

Теперь уже не нужны ни пионы, ни лилии.

Ясу неподвижно сидела, сердце сжималось от боли, будто его пронзили иглой. Что делать? Убитая горем, она медленно поднялась наверх и упала ничком перед ширмой, с которой было связано столько воспоминаний.

«– Как же так? Неужели он не хотел умереть здесь? Неужели я чужая ему? Неужели не могу открыто прийти к нему, уже мертвому? Значит, глупо было забыть о себе ради него, ради того, чтобы ему было хорошо? – Умер… Теперь придется жить с мыслью: „Увы, все кончено“». —Лежа ничком, Ясу переживала разом нахлынув-шие воспоминания».

Никто ее к этому не вынуждал. Семь лет назад она сошлась с Тобой по велению сердца, не задумываясь о будущем. В то время у них, пожалуй, были отношения хозяина и служанки. Вначале она испытывала чувство, близкое к гневу, что вообще не было свойственно ей. Разве справедливо был Тоба изгнан из дома и всеми покинут?

Но не одно это сблизило ее с Тобой. Ей нравились его пылкость и доброта, его искренность – качества, по мнению Ясу, определяющие мужчину. Ей хотелось помочь Тобе еще и потому, что он ей симпатизировал, она это знала.

У Тобы была слабость, которую он не скрывал. Он искал в других то, чего не было в нем самом, чем приводил Ясу в замешательство.

– Мне порой страшно, – говорила Ясу. – Разве можно так поступать?

– Отчего же нельзя? Не будь тебя рядом, я не обрел бы покоя. Мне повезло. На закате жизни…

– На закате? Твои слова напоминают о смерти. Не хочется слушать.

– Тебе сколько лет, Ясу?

Не отвечая, она протянула ему руки.

– Ты намного моложе меня. Даже завидно.

Тоба взял руку Ясу, стал сжимать один за другим ее пухлые пальцы. Ясу же старалась не смотреть на старческие, покрытые пятнами, но еще сильные руки Тоба.

И вот сейчас они отчетливо всплыли в ее памяти. Эти семь лет он провел в бедности, презираемый родственниками и обществом, так неужели эти годы были самыми счастливыми в его жизни, прежде исполненной блеска и роскоши?

Никогда больше не вернется Тоба сюда. Ясу не вынесет этого. Может быть, он не умер, она просто ослышалась? Может быть, он придет, неуклюже ступая, в своих старых парусиновых туфлях и белом потрепанном кимоно? Это чувство ее не покидало.

Ясу спустилась вниз, умылась, попудрилась. Она непременно купит пионы, которые хотела отнести Тобе, и поставит их в этой комнате, в память о нем.

Ясу выскользнула через черный ход. Звякнул дверной колокольчик. Неверной походкой она подошла к автобусу и поехала в цветочный магазин на соседней улице. Тоба иногда приносил из этого магазина нарциссы, хризантемы, ветки с молодыми листочками.

Раза два Ясу ездила туда с ним…

Ясу кладет цветы на промасленную бумагу, ставит вазу в тазик с водой. Тоба, радостный, возбужденный, подбирает цветы и ставит их в вазу.

– Ну, как? Хорошо?

– Грешно вот так обрезать цветы…

– Слишком много… Эти листики тоже не нужны…

Тоба с веселым видом расставляет цветы и без всякого сожаления выбрасывает лишние ветки.

– Это стиль какой школы?

– О, этот стиль мне передал ее основатель. – Тоба смеется. Он имеет в виду себя самого.

Ясу вспоминает смеющееся лицо Тобы, как давно минувшие, ушедшие в прошлое дни…

В цветочном магазине был пышно представлен весенний сезон, ясный и светлый. Ясу молча разглядывала цветы.

– Дайте вот эти пионы.

– Слушаюсь. Сколько?

– Два, больше не надо. Впрочем, три, один возьму нераспустившийся.

– Может, еще что-нибудь?

Ясу покачала головой. На обратном пути она увидела из автобуса вывеску ресторанчика, где подают жареного угря, вспомнила, что не обедала, а сейчас уже близился вечер.

Как долго находилась она в состоянии растерянно

сти и оцепенения!

Она поставила пионы в вазу в комнате Тобы и молитвенно сложила над ними руки. Что еще ей оставалось?

Как головную боль, Ясу чувствовала, что ей не к кому взывать о помощи. Ее охватила апатия, и она долго сидела перед пионами в полутемной комнате…

Как-то раз Тоба сказал:

– Поедем куда-нибудь?

– Не знаю…

– Не хочется? Или собак жалко оставить?

– И это тоже, но…

– Что еще? Боишься, что не так на тебя посмотрят? Пустяки все это.

– Пожалуй, но как выглядит это со стороны?

– А нас примут за хозяина и служанку, – беспечно ответил Тоба. – Разные ведь бывают служанки.

– Нет, так я не хочу.

– Или же примут тебя за вторую жену, а меня за страстного мужчину, взявшего с собой любимую вторую жену. Все равно. Я человек честный и не назову черное белым.

Ясу промолчала. Да, конечно, он прав.

– О собаках не беспокойся. Их покормит жена садовника. Я хорошо заплачу ей.

– А разве можно так сразу купить железнодорож-ный билет?

– Не знаю. Ведь если даже решить за неделю вперед, все равно неизвестно, как получится… Потому-то я и хочу осуществить свое желание сразу…

– Совершенно верно. Решать все заранее чересчур хлопотно.

– Давай поедем на машине. Я думаю, что ее можно взять хоть сегодня, а завтра поехать. Закажи на два дня комфортабельную машину.

– Если на машине, то можно вернуться в тот же день.

– Утомительно… Впрочем, иногда хочется позволить себе и такое… Ведь я ни разу не сводил тебя в театр. Ты никогда меня ни о чем не просила. Даже неинтересно как-то.

Ясу вспомнила, в какой роскоши жила его прежняя жена, ее хозяйка, и с какой готовностью Тоба выполнял любое ее желание. Это было для него удовольствием. Когда же это перестало быть удовольствием, исчезло и то, что их сближало.

С того времени и начались отношения Тобы и Ясу. И все же у Тобы нет-нет да и появляется желание немного рассеяться.

– Хорошо, я договорюсь с таксистом. Куда поедем?

– Куда угодно. Хочется в поле, ну хотя бы пособирать астрагал. – Астрагал растет возле да-

чи у реки…

– До чего прямодушна. А ведь уже не ребенок… Может, лучше отправиться в Асакуса, в храм Каннонсама? Сколько лет я там не был.

– В самом деле. Я тоже в детстве…

– Хорошо, хорошо. Значит, решено. И все же закажи машину, так будет проще… Выходит, в общем, что нам некуда ехать, – с грустью сказал Тоба.

Весь следующий день они кружили по городу, делали покупки, посмотрели Асакуса и вернулись домой поздно вечером. На обратном пути Тоба сладко спал. Ясу казалось, что день тянется чересчур долго, освещенные улицы города для нее все равно, что чужая страна.

– Ну, как, интересно тебе было? – вдруг спросил Тоба.

– Очень.

– Вот и хорошо.

Тоба опять заснул. Ясу вспомнился давний летний вечер, когда отец возил ее в Йоцуя на храмовой праздник. Тоба стал для нее как бы вторым отцом, и в этом Ясу черпала уверенность и спокойствие.

Вернувшись домой, Тоба оживился и сам стал распаковывать свертки.

– Хорошо, что купили два зонтика. Терпеть не могу, когда один и тот же зонтик служит и от солнца, и от дождя. Да еще этот безвкусный рисунок. Завтра же выбрось старый зонтик и пользуйся этим. В последнее время зонтики стоят недорого, а выглядят не хуже шелковых… И это кимоно прямо сейчас надень. Теперь у тебя три кимоно, и ты всегда можешь выглядеть свежо и опрятно.

Ясу отметила про себя, что все это Тоба покупал быстрее, чем покупают редьку или баклажаны.

– Все эти вещи – мелочь, пустяк. И одной тарелки не стоят. Испачкаются, – новые купим. Я с причудами и нарочно ношу всякое старье, а тебе надо ходить в новом, красивом…

– Правда? У меня еще никогда не было сразу трех кимоно.

Полными слез глазами Тоба взглянул на улыбающуюся Ясу. Все его прошлое – тщетные хлопоты и душевная пустота. Впервые в жизни женщина по-настоящему оценила его заботы и внимание.

– Хочу, чтобы все-все было в моем вкусе, как говорится, от макушки до пят.

– Ну, ну… Плохая привычка все делать по-своему…

– Знаю, кончится тем, что я опротивею и от меня сбегут.

– Вы правы. Не всегда у человека получается так, как он хочет. Смиритесь с этим, и вам будет легче.

– Не все то радостно, что легко.

Они пили чай, сидя перед свертками, и каждый чувствовал, что гнетет сейчас душу другого.

– Не надо тревожиться о завтрашнем дне…

– Подумать только, какая ты смелая…

– А что толку грустить…

Ясу и в самом деле никогда не грустила, не волновалась.

Тоба и Ясу свел случай, и вся их жизнь была ненадежной, как блуждающий огонек, но это им не внушало тревоги, напротив, такая неопределенность таила в себе безграничные возможности.

Но Тобы не стало, и их поездка всего десять дней назад казалась теперь Ясу маревом в весеннем поле…

Ясу взяла хлеб, положила в тостер.

Зазвонил телефон. Ясу сбежала вниз.

– Это Сога. Вам уже сказали?

– Нет.

– Вот как? Я слышал, что сегодня будет ночное бдение у гроба покойного, а завтра похороны в храме Бодайдзи. Говорят, будут лишь самые близкие родственники. Вам, вероятно, тоже хотелось бы там присутствовать, но…

– Нет, я совершу заупокойную молитву дома.

– Пожалуй, вы правы, бывают разные обстоятельства. Говорят, официальная панихида

будет после похорон…

– Я ничего не знаю, поступлю так, как вы скажете.

– Нет, нет, я тоже не в курсе их семейных дел. И если они обратятся ко мне за советом, смогу быть вам полезен.

– Теперь уже ничего не сделаешь.

Ясу говорила с трудом – кружилась голова.

Кому там в доме прощаться с Тобой? В доме, куда он наверняка никогда не вернулся бы? И вот те, кому он живой давно был чужд и душой, и телом, имеют право приблизиться к нему мертвому лишь потому, что они родственники. И Ясу тут совершенно бессильна.

Да, ничего не поделаешь. Все, что осталось у Ясу, это воспоминания о коротких счастливых днях, неожиданно начавшихся и так же неожиданно закончившихся. Но об этом никто не знает. Разве что их собаки. С болью и страхом думала Ясу о том, что ей нельзя больше жить в доме Тобы.

Куда ей идти? Как-то Тоба сказал невзначай, что им некуда ехать, и теперь эти его слова вдруг обрели зловещий смысл.

Прошла неделя.

Дул сильный ветер, дождем осыпались сосновые иглы, когда однажды днем к ней пришла уже немолодая худощавая женщина.

– Ох, какая ужасная погода, – сказала она, бесцеремонно остановившись возле галереи. Ясу

как раз приводила в порядок одежду. Она оставила свое занятие и вышла к гостье.

– Прошу прощения, что пришла, не предупредив вас. Я младшая сестра Тобы, – непринужденно сказала женщина. Видимо, она привыкла держаться подобным образом, уверенно, с холодным спокойствием.

– Прошу вас наверх.

С плохо скрываемым смятением, словно она ждала, что к ней придут, Ясу первая стала подниматься по лестнице, ощущая на себе взгляд идущей вслед за нею гостьи и мучаясь мыслью о том, не грязные ли у нее ноги, на которых не было даже таби.

– Какой прекрасный вид. Совсем как в то далекое время… больше двадцати лет я не была в этом доме.

Ясу не знала, что ответить. Пожалуй, раз это сестра Тобы, следовало бы выразить соболезнование, впрочем, нет, это она, Ясу, должна услышать слова соболезнования.

– Меня зовут Ясу… У вас, вероятно, сейчас много хлопот…

– Брат вам очень обязан… Вы давно здесь поселились?

– Лет семь назад.

– Вот как? Брат ни о чем подробно не рассказывал…

Ясу кивнула. Все верно. Их отношения были

тайной, так что вполне естественно, что гостья, по ее словам, ничего не знала.

– Собственно говоря, я пришла познакомиться с вами.

Ясу и на это ничего не ответила, лишь кивнула. Познакомиться, казалось ей, тоже вполне естественно.

– Не оставил ли он какого-нибудь письма, завещания?

– Да нет, что, собственно, оставлять? Мы ни о чем с ним не договаривались, жили сегодняшним днем; о том, что будет, не думали.

– Да, брат всегда был таким, о других не заботился. Но сейчас надо как-то уладить вопрос с продажей этого дома.

Ясу подняла голову, посмотрела на гостью.

– Поскольку это касается также и вас, на меня возложили неприятную обязанность просить у вас согласия.

– Я согласна.

Глаза Ясу наполнились слезами. Она быстро встала, взяла чайные принадлежности, спустилась вниз. Там достала из шкафа и надела таби.

Элегантно одетая, уверенная в себе гостья застала Ясу в растрепанных чувствах, с босыми ногами. И теперь Ясу решила надеть хотя бы таби. Гостья тоже спустилась вниз и развернула сверток, который принесла с собой.

– Не знаю, понравится ли вам, но, может быть, пригодится… Я и возраста вашего не знала, поэтому посоветовалась с Сога-саном. Кстати, скажите, Сога-сан бывал здесь?

– Бывал.

Ясу молча смотрела на положенный перед нею сверток.

– Да, возьмите еще это печенье и возложите его, пожалуйста, на домашний алтарь.

Возложить на алтарь, – очевидно, речь идет о памяти покойного. Значит, они все же признают, что покойный фактически жил в этом доме?

Ясу продолжала молчать.

– Потом мне хотелось бы от себя… Слово «благодарность» тут, пожалуй, неуместно… просто так, чисто символически, за доставленные вам хлопоты.

Она положила перед Ясу небольшой сверток в шелковом платке с таким видом, что между Ясу и Тобой никогда ничего серьезного не было.

Ясу побледнела как смерть, опустила голову. Она была почти уверена, что в свертке, предложенном ей театральным жестом, лежат деньги.

– Что это? Позвольте, я посмотрю.

Она развернула платок, раскрыла бумажный пакет. Так и есть – деньги.

Ясу завернула все, как было, и возвратила гостье.

– Мне не за что брать у вас деньги. Вы говорите

о хлопотах, но хлопоты мы в равной мере достав ляли друг другу.

– Ну, что тут особенного?

– Деньги – это не то, что я могла бы принять с радостью.

– Но в таких случаях принято благодарить как следует. Одних лишь слов тут недостаточно.

– Вполне достаточно, – ответила Ясу. Как может она так прямо все говорить? Что, интересно, она задумала? Сердце сжималось при мысли, что за нее все так быстро решили. Они думают, все можно уладить деньгами, будто речь идет о простой купле-продаже. Как они заблуждаются!

Ведь все не так, совсем не так.

Но какими же словами объяснить этой женщине, как и что было на самом деле, чтобы ее правильно поняли?

Ясу вдруг стало смешно, что она так всерьез воспринимает эту комедию.

– Если вы когда-нибудь захотите купить меня целиком, я, быть может, и заинтересуюсь вашими предложениями, а сейчас…

– О! Так вот оно что…

– Я жила здесь не ради этого, – нервно перебила ее Ясу. – Хотела здесь жить, – и жила, вот и все. И ничего не надо для меня делать… У Тобы я, пожалуй, взяла бы. Но у него не было денег. Вы знали об этом? Я только брала на питание и никогда ничего не просила. Вот от него такой сверток в шелковом платке я с радостью приняла бы… Но его нет в живых, и ничего мне не нужно. – Все это Ясу выпалила одним духом.

В ее дрожащем голосе появились нотки гнева, и он зазвучал увереннее.

Гостья пристально на нее смотрела.

– Ну что ж, в таком случае мне больше нечего вам сказать… У вас есть его фотография?

– Нет.

– Да, вот еще что. Табличку с посмертным именем на алтарь я не принесла, не хотела вам навязывать… У вас ведь еще вся жизнь впереди.

Ясу не произнесла больше ни слова. Гостья бросила взгляд на утварь, сложенную на галерее, и ушла. Проводив ее, Ясу заметила под чайным подносом бумажный пакетик и долго смотрела на белую обертку.

«– Неужели то, что было, хотят заменить вот таким пакетиком? Семь лет – совсем немного, да и было ли это «любовью»? Случайно встретились какое-то время прожили вместе. Судьба, вот и все».

Ясу закрыла лицо руками, зарыдала.

Залаяли собаки.

Собаки живы. Собаки смотрят… Ясу вытерла слезы и пошла в ванную за ведерком, из которого кормила собак. На бамбуковом шесте в просторной комнате с дощатым полом, освещенной заходящим солнцем, висело желтое

полотенце, которым пользовался Тоба.

Ночью прошел дождь, а к утру на безоблачном небе засияло солнце, и в воздухе стояла дымка. Стеклянная дверь запотела.

Так часто бывает в приморских городах в жаркие, душные дни, когда налетит южный ветер.

Почти до обеда Ясу не в силах была ни о чем думать, не знала, как справиться с гнетущим чувством, которое со вчерашнего дня ни на минуту ее не покидало. Кроме Сога-сана ей некому было рассказать о том, как тяжело у нее на душе. Наконец она решилась, позвонила в фирму и попросила разрешения посетить Согу в удобное для него время.

– Подождите немного, пожалуйста.

Ясу была уверена, что Сога примет ее не раньше, чем через неделю, а то и дней через десять, и рассеянно разглядывала задний дворик, поросший травой. Со дня смерти Тобы двор ни разу не убирался.

– Простите, заставил вас ждать, – вдруг зазвучал в телефонной трубке голос Соги. – Приходите хоть сейчас. Я как раз свободен. Хорошо?

У Ясу голова пошла кругом. Идти прямо сейчас – ужасно, но идти надо, и она с трудом произнесла «хорошо», не зная, что еще сказать.

– Вам удобно около трех часов?

Ясу причесалась, торопливо переоделась, положила в сумочку бумажный пакет с деньгами. Налила свежей воды в корыто во дворе, разломила на куски черствый хлеб и бросила собакам. И хотя отправлялась она отнюдь не по приятному делу, настроение у нее было приподнятое.

Не успела Ясу рот раскрыть, как Сога-сан сказал:

– Я уже слышал от них о разговоре с вами, так что…

– Да, вот это оставили у меня, когда уходили. Я хотела просить вас вернуть это им.

Сога-сан как ни в чем не бывало взял протянутый Ясу пакет, вынул деньги, пересчитал. Затем положил их на стол.

– Ну, это мелочь, можно и взять. Не принимайте близко к сердцу. Пусть будет на корм собакам. Так не обидно?

Эти слова сразу успокоили Ясу. Деньги приняла не она, а собаки.

– Теперь, – с улыбкой произнес Сога-сан, – как вы посмотрите на то, чтобы пока, ну хотя бы на лето, сдать дом фирме, а вы поможете по хозяйству. Справитесь, если дадим вам в помощь еще повариху? И заняться будет чем, и веселее станет.

– Хорошо.

– Я сейчас же дам указание помощнику, так что можете на меня положиться. Может быть, домом будет пользоваться не сама фирма, но, во всяком случае, те, кто с нами связан… Каковы размеры

комнат?

– Внизу две комнаты по двенадцать метров, пол покрыт татами, и еще девятиметровая комната с дощатым полом. Наверху – одна двенадцать, другая девять метров. Просторная ванная. Когда-то это был летний дом.

– Прекрасно. О деталях я сам позабочусь… Да, для них это было полной неожиданностью, – оказывается, он ничего не говорил о вас… Оставь он завещание, что-то можно было бы предпринять, но…

– Нет, нет, совершенно искренне… Все кончилось для меня в тот день… И ничего больше быть не может…

Сога-сан быстро и энергично решил дело. Возможно, он задумал это давно и теперь наметил весь дальнейший ход жизни Ясу. Затем велел служащему принести какой-то сверток.

– Может быть, вам что-нибудь нужно, скажите.

– Вы и так много для меня сделали, спасибо. Это все ради Тобы.

– Да, хороший он был человек…

– Мне очень больно, что не с кем о нем поговорить.

Сога-сан молча допил чай, вынул из ящика большой шелковый платок и завернул в него коробку со сластями.

– Тобу я знаю лучше, чем вы. Так что приходите когда угодно, если захотите поговорить о нем.

Ясу приятно было это слышать, и она молча поклонилась. Разговаривать с Сога-саном на равных о Тобе – такое ей и в голову не могло прийти. Она встала.

– Вернетесь домой, отведайте этих сластей. Тоба их очень любил. Он и сакэ любил и сладкое. Мне присланы эти сласти в подарок, а теперь я хочу подарить их вам. Примите, пожалуйста. И платок оставьте себе.

Впервые после смерти Тобы у Ясу стало тепло на душе, и, не в силах продолжать разговор от нахлынувших на нее чувств, она поспешила уйти.

С этого дня к Ясу вернулась жизненная энергия. Открыв настежь все двери, Ясу приводила в порядок дом, комнату за комнатой. Аккуратно завернула в бумагу и в большие платки ветхие шерстяные одеяла, мягкие, как пух, старую одежду, пришедшие в негодность вещи, в том числе банные полотенца, которыми давно не пользовались. Цветочные вазы, чашки и разную мелочь сложила в картонный ящик. Все, что напоминало о Тобе, Ясу собрала в одно место, размышляя о том, что вот так сразу можно убрать все вещи, принадлежавшие человеку на закате его долгой жизни.

При мысли об этом Ясу охватывал ужас, а на душе становилось пусто. До вчерашнего дня все, начиная от чайной чашки и кончая очками, которые так и остались лежать, еще было нужно, а сегодня убрано за ненадобностью. Со смутным чувством стыда и в то же время с жестокостью