Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"
Автор книги: Kim Hang
Жанр:
Новелла
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 22 страниц)
шаг за шагом предается забвению умерший.
За скорбь почему-то принимают стремление как можно скорее преодолеть душевную боль. Убрав все без исключения вещи Тобы, Ясу пустыми глазами разглядывала следы собачьих лап в коридоре и пространство, в котором носились пушинки, оставшиеся после уборки вещей. И на другой день, и на третий продолжалась уборка, с единственной целью: убрать все, что напоминало о Тобе. Ясу познакомили с арендатором, и она подписала контракт, подробно оговорив все условия. Положение Ясу было четко определено, как и ее место в покрытом татами углу комнаты рядом с кладовой, заставленном трюмо, платяным шкафом, узлом со спальными принадлежностями, углу, в котором едва можно было повернуться.
Еще не кончился дождливый сезон, а в конце недели уже стали приезжать целыми семьями и группами молодые служащие фирмы. Поварихой оказалась местная пожилая женщина, уже много лет выполнявшая сезонную работу и привыкшая к ней. Она не только убирала, делала покупки и варила рис, но еще и готовила разные сезонные овощные блюда. Она была приходящей, но часто засиживалась допоздна, ведя нескончаемые разговоры.
– Госпожа, значит, покинет этот дом? Такая жизнь ей не по душе?
Ясу с улыбкой принимала любопытство поварихи в отношении ее судьбы. Она как-то пришла к мысли, что единственный чудодейственный способ погасить чье-нибудь любопытство – это отвечать на вопросы так, как есть, ничего не скрывая.
Время, обманчивое, словно блуждающие огоньки, когда она старалась скрасить последние дни Тобы, мимолетное призрачное видение, символ молитвы, обращенной к богам или Будде, – этого не поймут те, кто не видел… Нет, не так. Повторяй им хоть тысячу раз «не так», бесполезно, раз им такое видение не являлось.
– Нет, не так – без конца повторяла Ясу.
– Море я люблю больше, чем горы. В горах тоскливо, там нет воды… – Знакомая Ясу, служащая фирмы, сошла вниз и уселась перед Ясу. Днем, занимаясь в гостиной шитьем заказанного ей купального халата, Ясу беседовала с теми, кто сюда заходил.
– Вы сказали, чтобы на ужин приготовили рыбные блюда? Они здесь пользуются успехом.
– Все будет в порядке. Вы где живете?
– В Синкава. Неподалеку от Эйтайбаси.
Наливая чай, Ясу слушала, как рассказывает женщина о переменах в Токио за последнее время.
– Родные все поселились у реки. В Накадзу живет старшая сестра матери, в Цукуда – вторая тетка. Она хоть и видит море постоянно, а отдыхать хочет тоже у моря. Даже остров Цукуда сейчас соединился с Цукидзи.
– Вот как?
Ясу принялась подшивать подол халата. Оказывается, Цукуда перестал быть островом. В ее памяти почему-то сохранился снимок тамошней переправы. Где она станет жить, когда кончится сезон и дом этот уже не будет нужен? Не поселиться ли ей в нижней части города, где-нибудь в глубине переулка, в маленьком домике, где можно заняться шитьем? Ясу хотелось научиться шить таби и хаори, Тоба не раз ей об этом говорил. Вот и сохранится ниточка, связывающая ее с Тобой.
– А где примерно находится квартал Сага? – вдруг спросила Ясу.
– Опять же поблизости от Эйтайбаси. Прежде там было много оптовых торговцев.
Тоба как-то рассказывал ей об этих местах.
– Там жил дедушка. Ему было под семьдесят, а от дел он ушел еще до шестидесяти и жил там с красивой женщиной. Время от времени надо было доставлять в Сага коробки с едой, и по поручению матери я по субботам ходил туда вместе с человеком из магазина. Этот человек убирал садик и двор, был на посылках у деда. Я с удовольствием выходил в сад и заглядывал в дупло старого дерева гингко, украшенного симэ. Дупло было такое большое, что в него мог забраться ребенок, и пахло сыростью. Оно, видимо, шло до самых корней, где земля была бугристой.
«– Там живет барсук. Положи туда что-нибудь съестное – и увидишь, что через некоторое время оно исчезнет», – говаривал дедушка, и я верил. Поэтому каждый раз, бывая у него, непременно заглядывал в дупло».
Дедушка и красивая женщина сидели в гостиной и либо лущили конские бобы, либо осколком стекла скоблили сушеного тунца. Или же пересаживали хризантемы в горшки, выстроившиеся в ряд, сушили на циновках гречишную шелуху, меняя набивку подушек. Жизнь здесь представлялась мне совершенно иным, полным удовольствия, миром. Были у дедушки, конечно, и другие дела. Хоть он и ушел на покой, но время от времени появлялся на людях и то брал на себя сбор пожертвований на храмовой праздник, то отправлялся в банк, то относил рис попавшему в трудное положение школьному другу, то ходил любоваться цветами в Хорикири или же встречался с любителями театра, в общем, каждый день что-нибудь у него было, но ради меня он всегда оставался дома. В тот день, однако, дедушки дома не оказалось, мне сказали, что он отправился куда-то неподалеку. Женщина, которую звали Тами, очистила для меня персик, я стал его торопливо есть и выронил. Персик скатился с галереи в сад.
– Сейчас другой принесу».
– Если оставить персик в саду, придет барсук и съест
– А ты веришь, что здесь есть барсук?
– Ага.
– Я ни разу его не видела. Это что-то из дедушкиного детства.
– Тогда барсук этот очень старый.
– Как сказать… Может, его вообще нет?
Красивая женщина говорила чуть-чуть насмешли-во, и мне стало жаль дедушку. У нее с дедушкой не такие отношения, как у меня, а какие-то другие, особые. Во мне шевельнулась ревность. Теперь, когда я достиг возраста дедушки, я понял, что он относился к той женщине по-отечески нежно, с участием, и что их отношения были выше обычных отношений мужчины и женщины.
Так рассказывал Тоба.
– Ну и что, появился барсук? – спросила Ясу.
– Нет. Я ни разу его не видел. Я забросил в дупло бенгальские огни, и дедушка отругал за это меня. «– Конечно же, барсук там живет. Дупло тянется до самого моря. Не тревожь барсука».
Ясу любила эти рассказы Тобы. Иногда она сама заводила разговор о дедушке, и Тоба, глотая слюнки, говорил: «Скобленный осколком стекла сушеный тунец покрывал сплошь икру сельди тонкими прозрачными лепестками».
Дождь не прекращался, как это бывает в конце лета Ясу попросила повариху побыть дома, а сама вышла на улицу и прямо из Охаси направилась в Цукуда, как ей объяснила служащая фирмы.
Вдоль кривых узких улочек стояли в ряд домики, едва не касаясь друг друга крышами. Все они были двухэтажные, одинаковой величины, с одинаковыми фасадами. Ясу дошла до конца переулка, боясь нарушить стуком шагов царящий вокруг покой, до того тихо было в домах. Она не заметила, чтобы где-нибудь бегал ребенок, что так обычно для повседневной житейской суеты. Перед входом в дома стояли два-три горшка с красной геранью и родеей.
Пахло кисло-сладким соевым соусом, в котором варились моллюски и мелкие морские рыбки. На улице не было ни души. Ясу вспомнила улочки Киото. Где-нибудь в глубине тихого переулка видишь, как выходит на улицу женщина, живущая напротив. Видишь даже ее прическу, узоры на кимоно. Видишь, кто в каком часу возвращается домой, в котором часу кто-то пришел к соседям. Видишь, но так просто, без дела, не заговоришь. Здесь чувствовалось еще большее безразличие ко всему окружающему. Никто даже не смотрел на Ясу, тихо идущую по улочке.
А она все шла и шла. Перешла мост Аиоибаси, зашла в маленькую закусочную. Села за столик, спросила о квартале Сага.
– А какая часть его вам нужна?
Торопливо вытирая руки горячей салфеткой, Ясу ответила:
– Я и сама точно не знаю, но слышала, что преж-де там было много оптовых торговцев.
– Сейчас тоже. Когда-то этот квартал славился красивыми домами…
Ясу неторопливо пошла дальше. Вышла на берег реки, где стояли заброшенные склады, и вдруг подумала о том, что именно в таком месте люди, дошедшие до крайней нищеты, должны были с горя топиться. Ей вдруг ясно представился барсук в дупле, тянущемся до самого моря. В тени старых деревьев, там, где кончаются склады, такая тишина, что барсук и сейчас вполне может там жить. Ясу шла под прозрачным моросящим дождем и думала, что Тоба был прав, веря всю жизнь в прелесть сушеного тунца, наскобленного осколком стекла в доме дедушки.
За мостом Эйтайбаси на улицах была страшная толчея. До Токийского вокзала Ясу доехала на метро. Она шла как во сне, с души словно камень свалился, – будто весь день она служила заупокойную молитву по Тобе. Вдруг прямо перед Ясу из-под мокрых веток ивы вспорхнула ласточка.
Покрытый песком двор сплошь порос вьюнком. Густо, почти загораживая черный ход в дом, разросся приморский горох. Лопались черные семена.
Одну из собак покусали собаки на улице, вокруг раны началась мокнущая экзема, заразилась другая собака. Ясу поместила больных собак подальше от посторонних глаз, у черного хода. В свободные минуты она смазывала больные места лекарством. Собаки корчились, вырывались из
рук.
– Ничего не получится, госпожа. У меня времени нет, да и смотреть тяжело… что, если их в больницу отправить?
Ясу покачала головой.
– Но ведь я здесь последний месяц. Что вы будете делать потом?
– Право не знаю…
– Сейчас, когда неизвестно, как все у вас сложится, они просто обуза. Нет уж, с собаками вам придется расстаться.
– Пожалуй, что так. Одну возьмут в рыбную лавку, другую отдам мальчику с лодочной станции. Они как будто согласились… Но прежде всего собак надо вылечить. А не выздоровеют, пусть здесь умирают.
Повариха ничего не ответила.
– Как теперь рано садится солнце. Недавно в это время было еще совсем светло.
Даже шторы на окнах колышутся не так, как при летнем ветре. Служащая фирмы, женщина с добрым полным лицом, была этим летом последней гостьей в доме. В конце недели, когда появились признаки надвигающегося тайфуна и на улицу мало кто выходил, она пришла с какой-то женщиной.
– В такие дни мы свободны, так что взяла с собой тетушку… – первой заговорила служащая фирмы. – Морем пахнет. И двор песчаный…
Ясу, словно только и ждала этих слов, невольно спросила:
– Вы, кажется, живете в Цукуда?
– Да, давно уже… Одно время там все пришло в такое запустение, что даже дома продавать стали…
– Я на днях туда ездила. Тихое, приятное местечко.
– Да, там все знают друг друга, по-доброму друг к другу относятся…
– Хочу снять там жилье… Не знаете, сдаст кто-нибудь?
– Вы? – удивилась служащая фирмы.
– Здесь трудно найти подходящую работу. Да и вообще Токио удобнее… К тому же кто знает, что будет осенью с этим домом.
– Я живу с сыном и дочерью. Дочь скоро замуж выходит, так что, как ни говори, скучно мне будет.
– Может быть, вы сдадите… – Ясу отчаянно цеплялась за эту возможность. Если ей суждено, то именно сейчас…
– Хорошо, только мне надо еще посоветоваться… Вначале я вам сдам маленькую комнату. А когда дочь переедет, займете девятиметровую.
– Пожалуйста, возьмите меня к себе, очень прошу вас… В чужом месте я буду чувствовать себя совершенно беспомощной…
– Разве не судьба, что мы встретились и заговорили об этом?
Ясу подробно рассказала о себе. Она умеет шить обычные вещи. Может наняться и на поденную работу. А вообще ей хотелось бы выучиться какому-нибудь рукоделию. И самое подходящее место для этого Цукудадзима. Она непременно обратится с просьбой в магазины на Нихонбаси, о которых рассказывал Тоба. Пути назад у Ясу нет. Она должна во что бы то ни стало идти вперед, иначе попадет в тупик. Ей не на кого надеяться, кроме самой себя. И путеводной нитью ей послужат добрые советы Тобы. Ясу ощущала необычайный прилив сил.
После ухода женщин Ясу вышла в душный сад. Там ковыляла больная собака. Может быть, она скоро умрет и не придется никому ее отдавать? Даже не взглянув на Ясу, собака скрылась в темноте.
Что теперь осталось у Ясу? То, о чем она до сих пор пеклась, постепенно разваливается. И одно не нужно, и другое ни к чему. Ясу отчетливо видела, как безвозвратно уходит в прошлое ее прежняя жизнь.
Крупными каплями стал накрапывать дождь.
1973
Kyoko Hayashi.
«Два Надгробия»
«Нежно-желтые гроздья акации покачиваются на летнем ветерке. Они густые, словно гроздья глициний, и легкие, как бабочки. Под деревом сидит Вакако. Волосы у нее распущены. Рядом маленькая девочка. В розовом платье. Ручки раскинуты, девочка мертва.
– Ну прямо куколка! Такая миленькая!
Вокруг рта роятся муравьи, в глазах копошатся черви. Щеки у малышки еще розовые, она улыбается, словно ее щекочут. Кожа шелушится, если потрогать ее пальцем.
Там, куда просачивается жир из разлагающегося тельца, земля чернеет и отдает блеском. Вдыхая испарения младенца, пышут прелестью гроздья акации. Дует ветерок. Шевелит тонкие волосы младенца. День ото дня тает младенец, источая аромат, уходит в землю, вливая силу в тяжелые гроздья белой акации».
Часто видит Цунэ этот сон. Ей нравится пухленькая Вакако. Нравится личико мертвого ребенка – точная копия Вакако.
На окраине города есть небольшая гора. Северный склон горы срезала взрывная волна, образовалась впадина. Южный склон, обращенный к месту взрыва, в неровных темных полосах. Так он обуглился в тот день под вспышками радиоактивных лучей Солнце обходит гору, и во впадине сгущается тень, и впадина тихо стонет на ветру. В августе, когда сбросили атомную бомбу, на северном склоне погибли десятки школьниц. От них остались только кости, рассыпчатые, как сахарная вата. Поднявшийся в тот день ветер подхватил кости, и они с сухим шелестом соскользнули со склона. Легли во впадине маленькой горкой. Месяц спустя там поставили надгробие из некрашеного дерева. Оно предназначалось Ёко, умершей в четырнадцать лет. Потом его окружило множество других. Это были памятники школьницам, которые, по слухам, находились на горе во время взрыва. Десятки надгробий теснились в маленькой впадине. И каждое, кренясь на сильном ветру, стонало на свой лад.
Среди них было и надгробие Вакако.
Вакако вернулась в родную деревню утром, через четыре дня после того, как на город N. сбросили атомную бомбу.
– Ва-ка-ко, ты? – по слогам произнесла мать, не выпуская из рук мандариновую ветвь. Пошатываясь, с бесстрастным лицом, Вакако появилась среди сверкающей зелени мандариновых деревьев, которыми была сплошь усажена гора, поднимавшаяся прямо от бухты. Из мандариновых зарослей выглянуло несколько лиц. Жители деревни. Равнодушно скользнув взглядом по загорелым скуластым лицам мужчин, Вакако отыскала глазами мать в ближайших зарослях, откуда раздался ее голос.
– О-Цунэ-сан, да скорее же, скорее! Это и впрямь Вака-сан, – подталкивала в спину Цунэ самая глубокая в деревне старушка.
Деревня, где жила Вакако, была в пяти ри от города N. Маленькая деревня за высокими горами, у небольшой бухты залива О.
Было в ней около семидесяти дворов и четыреста пятьдесят жителей, ни клочка ровной земли и горы, сплошь поросшие мандариновыми деревьями. Отец Вакако был старостой в этой деревне. Слухи о том, что город N. разрушен, жители погибли, и уцелел лишь котенок, донеслись сюда вечером того дня, когда сбросили атомную бомбу.
В тот вечер Цунэ сказала мужу, который, туго закрутив черные гетры, собрался в город на поиски Вакако:
– Хоть кости собери. Худенькой она была, как увидишь тонкие косточки, значит, ее.
Она протянула мужу фиолетовый шелкового крепа платок. Вести приходили только неутешительные: людный город N., в котором справляли один из самых больших в Японии храмовых праздников, невиданной доселе бомбой превращен в мертвый город. Никто и не ожидал, что Вакако уцелеет. В тот день Цунэ была в саду давала мужчинам наставления, как ухаживать за мандаринами, и она своими глазами видела гигантский огненный столб, напоминавший смерч. В пламени этого столба, взметнувшегося высоко в небо, такая тоненькая, как Вакако, девочка, наверно, сгорела быстрее мотылька.
Цунэ свыклась с мыслью, что дочери уже нет в живых.
И вот Вакако без единой царапины стоит перед ней. Цунэ, глядя на девочку, все еще не могла поверить, что перед ней и впрямь Вакако.
По мандариновым садам разносится весть о благополучном возвращении Вакако.
– Неужели Вака-сан вернулась? – кричат мужчины.
– Ну да! – отвечает Цунэ, расплываясь в улыбке.
– Ранена? А Ёттян с ней?
– Нет, не ранена. Ёттян… с ней нет, – под стать мужчинам громко и радостно говорит Цунэ, поглядывая на Вакако.
Вакако устала. Ей в тягость и этот разноголосый шум, и прозрачно-восковое сияние солнечных лучей, и молодая крепкая плоть мандариновых плодов, и вообще все деревенское – пышущее здоровьем бытие.
– Давай быстро приготовим угощение и пригласим всех в гости.
Цунэ сжимает руку Вакако пальцами, красными от раздавленных гусениц, которые пожирают листья деревьев. Рука у Вакако холодная.
Цунэ, как она это всегда делала, когда Вакако была совсем маленькая, касается губами лба
девочки. Лоб так и пылает.
– Ну как ты? Ты не ранена? – Цунэ, нахмуривши сь, ощупывает Вакако.
– О-Цунэ-сан, – тихо окликает ее старушка. – Эта бомба такая – от нее все умирают без единой ранки. Пока не поздно, покажи дочку врачу.
– Да, пожалуй. Вакако, давай сходим к старому доктору Танаке. Он ведь любые хвори вылечивает.
– Нет-нет. – Вакако, как маленькая, качает головой. Скорее в родной дом, под тяжелую соломенную крышу. В дом, который так приятно овевает свежий морской ветер. После трех дней и трех ночей, проведенных на горячей, выжженной равнине, Вакако отчаянно стремится в прохладу толстых деревянных стен дома.
Вакако двинулась вниз по тропинке, в другую сторону от больницы.
– Хочешь поскорее домой? Тогда давай сразу домой, Вакако. Придем, обмоем тебя с головы до ног водой из садового колодца. Чистая вода из-под земли смоет отраву ужасной бомбы. Когда ты, Вакако, появилась на свет, тебя обмывали из этого колодца.
Вакако родилась ранним августовским утром, и когда на веранде ее впервые облили водой, она от изумления крепко зажмурилась и разразилась громким здоровым криком. Цунэ шла за Вакако и вспоминала об этом. «– Ни за что не дам ей умереть!» Вслед за ними весело и шумно шагали бросившие работу крестьяне. Впереди шла старушка Сигэ, ее внук, путаясь в большом рабочем фартуке, пристает к Вакако.
– Вака-тян, ты тоже там была? Страшно было? – спрашивает он, глазенки его так и сверкают.
Она едва заметно качает головой. Сигэ неумолим, он переспрашивает, ему непонятно, что случилось с Вакако. Девочка от усталости отвечает невпопад. Сигэ, наверно, думает, что ей было так же страшно, как бывает в грозу, когда грохочет гром. На самом деле все было невыразимо ужаснее.
– Вака-тян счастливица! Цела и невредима! Боги спасли Вака-сан!
Жители деревни, предвкушая угощение, торопятся к дому Вакако, расположенному на холме. Между горами, засаженными мандариновыми рощами, лепится крошечное рисовое поле. Крестьяне, оживленно переговариваясь, тянутся цепочкой по узенькой тропке, проложенной в меже. Летняя трава вдоль тропы дышит влажным запахом прели. Запах густеет, ширится, напоминая тот неведомый доселе запах от заживо сгоревших людей, что разносится ветром по выжженной равнине.
– Мамочка, пахнет той бомбой. – Вакако зажимает нос.
Старушка, незаметно оказавшаяся рядом с Вакако, смеется беззубым ртом.
– Что ты! Это ведь запах полыни! Не повредила
сь ли ты умом, милая, ха-ха!
– Коли смерть не взяла Вака-сан, значит, долго жить будет, – громко говорит Цунэ мужчина, ведущий за руку Сигэ.
– Вашими молитвами. Проживет столько, сколько бабуля, – говорит Цунэ. Она с тревогой всматри-вается в лицо Вакако – в нем ни кровинки.
С трудом добравшись до дома, Вакако в изнеможении ложится на деревянный пол в передней. Натертый рисовыми отрубями пол холодит пылающее тело. На теле ни царапины, но нет мочи шевельнуть рукой или ногой – словно они приросли к полу. А голова такая тяжеленная, что Вакако не в силах совладать с ней. Опустив голову на пол, Вакако приоткрывает рот. Напряженные мускулы лица ослабевают, ей немного легче.
Старушка, заглядевшись на Вакако, приговаривает:
– Красотка, Вака-сан, писаная красотка. Словно бы кукла восковая.
Цунэ, хоть это и ее собственное дитя, не может налюбоваться бледным, прозрачным личиком дочери. А ведь Вакако не была так красива четыре дня назад, когда, попрощавшись со всеми, в полном здравии отправилась с Ёко в город. Если эта красота родилась в N., то вряд ли она означает смерть, как кругом толкуют.
– Вакако, тебе нездоровится? – Извинись перед гостями и иди немного поспи, – говорит Цунэ.
– И то верно! Тем временем, может, и Ёко вернется. Она ведь тоже уцелела, а, Вака-сан? – Старушка смотрит на Вакако слезящимися глазами.
Рот Вакако скривился, она перевела глаза на Цунэ.
– Ну что, что случилось? – молит Цунэ, глядя на остановившиеся глаза Вакако, но девочка молча прячет лицо. Толпа, собравшаяся в доме, вопросительно глядит на нее.
– Дайте ей немного отдохнуть, дочка очень устала, – говорит Цунэ.
Обняв Вакако за плечи, она поднимает ее. По выражению лица дочери Цунэ догадывается, что в городе между ней и Ёко что-то произошло.
– Может, скажешь что-нибудь бабушке, – роняет она, развешивая москитную сетку в комнате, из которой видно море.
Да, если бы она сказала, хоть что-нибудь, хоть несколько слов! Ёко и Вакако были мобилизованы из школы на один завод. Не может быть, что она ничего не знает. Страх перед неведомой бомбой закрался и в души деревенских жителей. Они так напуганы, что Вакако достаточно сказать «не знаю», чтобы успокоить и старушку, и всех остальных.
– Ёттян… уж не умерла ли?
Вакако молчит, закрыв лицо рукавом кимоно. Ей нечего сказать матери, нечего сказать этой старушке и всем другим. Четыре дня, проведен-ные Вакако в городе, отгородили ее от людей, которые не сомневаются в том, что полынь на тропинке пахнет полынью, и с легкой душой задают свои вопросы.
– Поспи немного, – говорит Цунэ, поглаживая дочь по голове, и Вакако плотно закрывает глаза.
Сразу же вспоминается все, что было в городе, откуда она вернулась лишь несколько часов назад. Ей кажется, что она была права, оставив Ёко на горе. Но если сказать им все, как было, деревенские жители наверняка обвинят ее в жестокости. Понять ее могут лишь те, кто тоже был «там». Пройдет время, исчезнет из памяти тот диковинный огненный шар, и будет помнится лишь добро и зло содеянного. Как же будет жить Вакако, когда исчезнут все обстоятельства и останутся только дела?
Недавно у подножия мандариновой горы Вакако видела Ёсими, мать Ёко, в темной рабочей одежде. Она направлялась на поиски дочери. Вакако сказала Ёсими, что Ёттян спряталась на горе. Это-то Вакако знала совершенно точно.
– Она что, одна там? Она жива, как ты думаешь?
И Вакако, глядя в полные слез глаза Ёсими, утвердительно кивнула. Слезы, которые она видела в глазах людей на горящей равнине, были тягуче-липкие, как у морской черепахи. А слезы Ёсими ослепительно сверкали, они прожигали Вакако насквозь. И все же Вакако солгала ей. Да, вдвоем с раненой Ёко она убежала на гору, на этой горе Ёко и умерла.
– Если даже сильно обгорела, все равно бы пришла. Многие, наверное, получили ожоги… – стояла на своем Ёсими.
– Не знаю, – сказала Вакако, опуская голову и стараясь не глядеть на Ёсими.
Когда сбросили атомную бомбу, был ясный день. Ясный и теплый. Завод, на окраине города, на который мобилизовали Вакако и Ёко, был крупным военным предприятием. По слухам, там изготовлялись торпеды. Но никто ни разу настоящей торпеды не видел. Рабочие поговаривали, что ресурсы у Японии на исходе и может статься, что она проиграет войну. Вакако и другие школьницы как-то болтали в углу заводского двора. Дотошные рабочие насплетничали директору, что школьницы околачиваются без дела. Тут же прибежал директор, гордившийся тем, что потерял руку на фронте в Китае, и приказал мыть окна. Работа мобилизованных состояла из ежедневного мытья окон. Каждое стеклышко в немногих уцелевших окнах завода ослепительно блестело.
В тот день директор, ко всеобщему удивлению, не явился на завод. Вакако и Ёко разговаривали, стоя спиной к большому, вымытому до блеска окну. На Ёко были шаровары в горошек. И в этих шароварах она стояла у самого большого на заводе окна. Директор очень любил это окно – в нем было стекло толщиной миллиметра в три.
Летнее солнце жгло щеки Вакако. Она притомилась. Она спряталась от солнца в тень бетонного столба сбоку от окна, и тут в углу окна проплыло что-то пушисто-белое.
– Облако? – спросила Вакако.
– Похоже на парашют, – ответил молодой рабочий, проходивший мимо с банкой смазки, тяжело стуча деревянными гэта.
Заводские часы, отстававшие ровно на минуту в час, пробили одиннадцать. Однорукий директор, человек аккуратный, приходя на работу, сразу же подводил часы. В тот день они отставали.
– Обед уже скоро. У меня жареная яичная лапша.
Ёко любила сладкую лапшу из рисовых отрубей. Не дожидаясь обеда, она взяла со стола коробку с едой и, понюхав ее, радостно улыбнулась.
Белое облако за окном сильно колыхалось на солнце, оно было ослепительно-белым, как зубы Ёко.
На миг окно затянуло фиолетовое сияние. Вакако подумала, что оно исчезнет, сверкнув, как клинок. Лет пяти от роду Вакако видела молнию над мандариновой рощей. Описав огненную дугу, молния ринулась в море. И там вспыхнула и погасла. Но фиолетовое сияние ширилось, медленно, но неудержимо распространяясь в воздухе. В нем ощущалась огромная мощь, оно совсем не походило на то бесплотное нечто, которое Вакако подразумевала под «сияньем».
Потом оно вдруг рассыпалось мелкими осколками. Ёко закрыла лицо руками. Град осколков ударил ей в спину, волной взметнулась с пола металлическая стружка. По столбу от потолка пробежала черная трещина, он рухнул.
Так Вакако запомнила эти мгновения. Она словно глядела в огромный калейдоскоп: голова страшно кружилась. Было ли это на самом деле, или ей все привиделось? Так и не понимая, что происходит, услышала она, как с легким шумом вонзаются осколки в спину Ёко, вспарывая кожу. Так же сухо шуршат на осеннем солнце гирлянды бумажных цветов, которые вывешивают на время спортивных соревнований.
«– Опять последней приплелась. Никудышная ты, Вакако! – пришли ей на память слова Ёко. Та всегда получала красную ленту победительницы в беге и бранила медлительную Вакако, обзывая ее никудышной».
Теперь это горделивое лицо всплывает в осколоч-ном дожде и, странно исказившись, кричит:
«– Помогите!»
Уставившись в темный, как пещера, рот Ёко, Вакако тоже кричит. Вакако оказалась под развалинами завода. Наверно, вспыхнул пожар, из-под ног вырывалось пламя.
– Помогите! Спасите кто-нибудь!
На ощупь, хватаясь за обломки бетона, из развалин вылезает мужчина. Через его растопыренные пальцы ползет дым – недвижимый воздух колышется. Единственная надежда на спасение. Вцепившись в ногу мужчины, Вакако умоляет:
– Дяденька, помогите!
Волосатая нога мужчины, обутая в гэта, пинает Вакако в плечо. Вакако все равно не выпускает ее. Мужчина, сняв крепкие, ручной работы гэта, бьет подметкой по худенькому плечику Вакако.
Жалобным стоном отзываются кости.
Волосатые ноги с проворством белки исчезают из виду. Поняв, что помощи ждать нечего, Вакако, по примеру мужчины, начинает на ощупь разгребать обломки. Опомнилась она, когда уже стояла на улице. Вокруг бушевало море огня. Горячий ветер опалял волосы. На гудящем ветру, в дыму и пламени метались человеческие тени.
Впереди бежала длинноволосая девочка – похоже, школьница. Вакако кинулась следом за ней.
Она не помнила, как выбралась из-под развалин. Когда она лезла наружу, кто-то схватил ее за лодыжку: пять пальцев судорожно вцепились ей в ногу. По примеру того мужчины, она отпихнула всю эту пятерню ударом каблука. Длинные липкие пальцы один за другим отклеились от ее лодыжки и исчезли в огне.
Как они были похожи на пальцы Ёко… В знак примирения после ссоры Вакако часто сцеплялась мизинцами с ней.
– Одна школьница увидела монахиню в горящем храме, побежала – хотела ей помочь. «– Не подходи! Беги, пока не поздно!» – закричала монахиня. И тут пламя охватило ее одежду. Девочка заплакала и убежала. Совсем маленькая девочка, а человека в беде бросить не хотела. Вот ведь как бывает, – рассказывает в соседней комнате старушка.
– Да, монахини удивительные люди, – шмыгает носом Цунэ. На бледных губах Вакако появляется усмешка.
– Вранье все это, – бормочет она себе под нос.
Рассказы старушки – трогательные выдумки, в которых нет ни слова правды. Город N., как в сказке об Урасиме Таро, превратился в белый дым. Мгновенная вспышка – и он стал городом мертвых. И если чудом спасся, разве побежишь назад, чтобы помочь другому? Да каждый думал только о себе. Спасшейся школьнице та, мертвая теперь, монахиня, видно, не дает покоя, вот она и придумала сказочку и рассказывает ее родителям. Да девочке просто хочется верить, что она добрая. Выдумка растрогает старушку, заставит прослезиться Цунэ и многих добрых людей. Проходят дни, девочка свыкается с ложью и сама уже верит в нее. Только так она сможет освободиться от монахини. Вакако, бессознательно солгавшая Ёсими, может быть, тоже когда-нибудь расскажет такую же сказочку о Ёко старушке и Цунэ. Но ей хочется навсегда забыть Ёко.
Скорее бы!
Считая рассказы старушки ложью, Вакако все же допускала, что это могло быть и правдой. Вспомнив страдальчески искаженное лицо Ёко под градом осколков, Вакако на мгновение осознает собственное малодушие. Она перестает понимать себя. Верно, таится в человеке что-то неподвластное его душе.
– Бабушка беспокоится, выжила ли Ёко, – тихо говорит Цунэ, раздвигая фусума.
– Раз она так волнуется, пусть пойдет да поищет. Думаешь, пойдет? Как же! Помолчала бы лучше!
«– Окажись там старушка, – думала Вакако, – наверно, попивала бы себе чай да глазела на страшный огненный шар, – мол, что это такое?!»
– Никто тебя ни в чем не упрекает. Ну что ты злишься?
Цунэ не понимает, почему дочь стала вдруг такой язвительной.
*
Вакако бежала из последних сил, чтобы не потерять из виду длинноволосую школьницу. А та то и дело попадала в полосу огня, и ее качало из стороны в сторону. И всякий раз спина ее меняла цвет – ну прямо как хамелеон. Краснела, когда пламя было красным, синела холодным блеском, когда пламя было лиловым, сжигающим лошадей и людей.
Вакако бежала и думала, отчего сверкают человеческие спины. Она спотыкалась о трупы, падала на них. Не успевшие окостенеть мертвецы пружинили под ногами. Сначала она боялась мертвецов. Ее мутило. Наконец, она плашмя свалилась на чье-то мягкое тело с тошнотворным запахом, и приступ рвоты вывернул ее наизнанку…
Но кругом было столько смерти, что страх прошел. Привыкла она и к мягкому человеческому мясу. Даже научилась определять пальцами ног: мужчина или женщина, молодой или старый.
Плоть мягкая, кожа нежная. Женщина. Молодая. Шестнадцатая.
Мужчина. Пожилой. Кости твердые, мясо жесткое. Девятый.
