Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)

После ужина наступил отлив – в доме воцарилась тишина. Вдруг из прихожей донесся тихий голос. Ничего не подозревая, я вышел туда.

Когда я увидел фигуру, стоявшую в темноте за решетчатой дверью, у меня перехватило дыхание… Это была она. К ее серому пальто был прикреплен значок женского отдела муниципалитета, она выглядела жалкой и растерянной.

– Я подумала, не забыли ли вы…

Мне показалось, что внутри у меня разверзается бездна. Нет, я не забыл. Честно говоря, я о ней совсем не думал.

Чувство невыразимого стыда смешалось с чем-то близким страху, но это было уже позже.

– Вот, возьмите…

Она с улыбкой протянула пухлый четырехугольный пакет; взяв его в руки, я тут же вспомнил – пальто.

– Чтобы в дороге не простудились… Вы уж простите, пусть это будет моим прощальным подарком.

Приветливо улыбнувшись, она скрылась во тьме. Я ничего не ответил и какое-то время бессмысленно поглаживал потертый воротник пальто.

1960

Tetsuo Miura.

«Река Терпения»

Мы с Сино поехали в Фукагава. Это было вскоре после того, как мы познакомились.

Сино в Фукагава родилась и прожила там первые двенадцать лет своей жизни, а я только прошлой весной перебрался в Токио из самой глуши Тохоку, и было странно: мне везти Сино, чтобы показать ей ее родные места, – но дело в том, что к концу войны семья Сино эвакуировалась в Тотиги, и она не видела, как дотла выгорел этот район Токио; от прежнего Фукагава не осталось и тени. Я же исходил Фукагава вдоль и поперек и знал его лучше других мест в Токио (не считая, конечно, дороги в университет – изо дня в день утром и вечером), потому что бывал там два или три раза в месяц, а то и каждое воскресенье.

Электричка повернула у канала Судзаки, проехала еще немного и остановилась близ парка Фукагава-тоё. Сино вышла, вытянула шею, словно бы принюхиваясь, и огляделась. Стояла июльская жара. Над рядами низких бараков, раскаленных от солнца, струился горячий воздух, перемешанный с белесой пылью.

– Ничего не помню! Совсем чужой город! Только школу и узнаю, – печально сказала Сино. На той стороне улицы подставляло солнцу обгоревший остов здание трехэтажной школы. Сино проучилась в ней пять лет.

– Не огорчайся! Походим – узнаешь. Твои же

места.

Сино улыбнулась.

– Да. Улицы-то, наверно, не изменились… – И, еще раз взглянув на чернеющую школу, добавила: – Мне говорили, что все дотла сгорело, но я не верила, что и школа тоже. Все-таки железобетонное здание! А теперь вижу: один остов остался.

Моргая слегка раскосыми глазами, будто делая открытие, она напряженно вглядывалась в зияющие окна школы, напоминающие соты обгоревшего улья. Наблюдая за ней, я невольно улыбнулся:

– Если ты будешь так внимательно рассматривать каждый дом, мы никуда не успеем.

Сино пожала плечами.

– Ну так пойдемте. Куда же?

– Может быть, в Киба?

– А может, в Судзаки?

Судзаки – на другой стороне канала, и мы решили пойти сначала в Киба. Перейдя через трамвайные пути, над которыми дрожало жаркое марево, мы прошли по узкой длинной полоске тени, падающей от школьного здания на обочину улицы, и направились к водохранилищу Киба.

Сино хотелось побывать там, где я в последний раз видел своего брата, а потом показать мне те места, где она родилась и выросла. Киба – район лесопилок и каналов, здесь всегда дуют сильные ветры, нагоняя на воду рябь, отчего плоты слегка покачиваются. Ветер пахнет древесиной и сточными канавами. Кроме того, в нем мириады мельчайших, невидимых глазу древесных пылинок, от которых у непривычного человека разъедает глаза, словно от дыма. Если на Киба у вас потекли слезы, значит, вы не здешний.

Когда я в первый раз бродил по Киба с братом, он все время посмеивался надо мной. Это и в самом деле выглядело смешно: мое сердце переполняла радость, оттого что я плечом к плечу шагаю со старшим братом, а из глаз катятся слезы. Три года спустя, прошлой весной, я опять бродил по Киба, но уже без брата. Мое сердце иссушило горе, а глаза опять были полны слез. Такой уж тут ветер. То ли я никак не мог освоиться, то ли мне как-то особенно везло на самый злой ветер, но я потерял всякую надежду привыкнуть к этому району.

Киба встретил нас с Сино неприветливо. Штабеля леса, водохранилище – все было залито слепящим светом. Невыносимо визжала пила на лесопилке. Раньше я любил ходить по Фукагава пешком и потому знал многих в лицо: хозяйку табачной лавки, разносчика соба, сторожей столярных мастерских, водителей грузовиков. Когда брат пропал, я расспрашивал их о нем и все, что ни слышал, записывал в тетрадь. Эти простаки приняли меня сначала за сыщика, а потом сами смеялись. В общем, они оказались хорошими людьми. На этот раз мне почудилось, будто они поглядывают на нас недружелюбно, от ворачиваются и громко о чем-то переговариваются. Даже ветер избегал меня, но всяком случае, глаза мои были сухими. В общем, Фукагава не признавал меня теперь, когда на сердце у меня было спокойно. Мы стояли на краю водохранилища. Солнце подрагивало на поверхности воды. Вдали покачивалось несколько плотов. На противоположном берегу рыжело поле. Оттуда, словно жужжанье слепней, доносился шум каких-то машин.

– Ну вот тебе и Киба! Как видишь, ничего особен ного, – сказал я и сплюнул в воду.

– Какой ветер! Теперь чувствую, что я в Фукагава.

В самую жару я таскал Сино по незнакомым мне самому улочкам, а она простодушно подставляла ветру лицо, волосы ее растрепались и прилипли к потному лбу и щекам.

– Давай вернемся? Что здесь смотреть? – предло жил я, в глубине души сожалея, что согласился на эту поездку.

Но Сино и слушать не хотела:

– Но ведь мы же специально приехали, чтобы все посмотреть! Побудем еще немного.

Скрестив руки на груди, она присела на корточки и с грустью спросила:

– Это здесь произошло?

Да, это здесь мы с братом виделись в последний раз. Брат окончил техническое училище по факультету прикладной химии. Во время войны работал в лаборатории взрывчатых веществ в Военно-морском министерстве, там делали торпеды. После войны его из-за каких-то интриг перевели в компанию лесоматериалов, которой принадлежит это водохранилище. Получив визитную карточку, он с изумлением обнаружил, что назначен директором компании. В этой должности он проработал пять лет. На четвертый год его службы, закончив школу, я приехал в Токио и стал учиться в университете на его деньги. Я был шестым в семье, и отец не мог мне помогать. Он уже был плох. Для брата же, судя по всему, эта помощь не была обременительной.

Когда я приходил к нему, он с большой простотой давал мне деньги, угощал янагава и всякими вкусными вещами. Как-то ранней весной, – мы долго перед этим не виделись, – я зашел в контору, но не застал его. Сторож, прикорнувший возле хибати, сказал, что директор, должно быть, на водохранилище. Никого не встретив по пути, я подошел к водохранилищу. Наступила весна, но ветер дул по-зимнему холодный, нагоняя на поверхность прозрачной воды глубокие морщины. Брат был один. В руках он держал багор и с его помощью, но непонятно зачем, перепрыгивал с одного плота на другой. Он был без пиджака, от его белоснежной рубашки слепило глаза. Мне стало не по себе. Я громко его окликнул. Вздрогнув от неожиданности, он застыл в неловкой позе и, узнав меня, стал осторожно перебираться на ближайший к берегу плот. Я побежал по забетонированному краю водохранилища ему навстречу. По плот был довольно далеко, и нас разделяла полоса воды метров в десять. С трудом удерживая равновесие, он громко спросил меня: «Что случилось?» Я крикнул, что всего-навсего мне нужны деньги. Брат кивнул и сказал, что чековая книжка и печать в конторе, в ящике стола, и что я могу взять столько, сколько мне нужно, но сегодня он занят и встретимся как-нибудь на днях. Некоторое время мы стояли молча, смотрели друг на друга. Заходящее солнце светило ему в спину, и он казался выше ростом. Глаза ввалились, под ними лежали черные тени, и оттого голова напоминала череп. Когда, уходя, я стал благодарить его, лицо брата ожило, он крикнул: «Береги деньги!» – и в знак прощания высоко поднял багор. Больше мы с ним не виделись.

С тех пор прошло три года, и вот я и Сино стоим у того самого водохранилища, только хозяин его сменился.

– Больше вы его не видели?

– Нет, не видел.

– А что с ним стало потом?

– Умер, – не задумываясь, ответил я.

С детских лет мой язык привык к этому слову. Старшая сестра? Умерла. Старший брат? Умер. Удобное слово – «умер», и ничего не надо объяснять.

– Может быть, пойдем? Здесь нечего смотреть. Обыкновенное водохранилище. Сколько ни

смотри, ничего не изменишь.

Но прежде чем уйти, Сино, сидя на корточках, сложила молитвенно руки и поклонилась воде. Из-под крепового воротника блеснула белая шея. Звуки моих шагов, как стук колотушки ночного сторожа, отдавались эхом в воде. Мы направились в Судзаки. Судзаки, пожалуй, единственное место в Фукагава, где я не бывал. Брат меня не брал туда. Помню, как-то он гостил у президента своей компании, который с семьей временно перебрался в один из классов той самой школы, где училась раньше Сино, и я навестил его. Тогда-то с крыши школы я и увидел Судзаки.

Это было необычное зрелище. Ярко выкрашенные домики, втиснутые в узкие переулки вплотную друг к другу. На крышах и окнах развевались на ветру белые и красные полотнища. Мне, деревенскому парню, все это было в диковину. И я попросил брата сводить меня туда, но он сконфузился и обозвал меня дураком. Судзаки – район публичных домов.

Когда мы вышли к трамвайной линии, на Сино нахлынули воспоминания. Увидев бамбуковую штору знакомого ей с детства сирукоя, она даже вскрикнула:

– О, узнала наконец! – и, захлопав в ладоши, не дожидаясь меня, свернула в переулок.

Дорога шла вверх, обрываясь у массивного каменного моста. По ту сторону канала лежал Судзаки. Перед мостом стоял ларек, в котором чем-то торговали. В тени камышовой ширмы развалилась на кушетке средних лет женщина с нездоровым цветом лица. На ней было платье с глубоким вырезом. Прищуренными глазами она смотрела на проходивших мимо людей.

– Вот он, мост Судзаки! – Сино ласково похлопала по каменным перилам с черными отметинами пожара и, запрокинув голову, с удивлением посмотрела на возвышающуюся над мостом арку. Она вполголоса прочитала надпись из маленьких неоновых ламп: «Р-ай Су-у-дза-ки».

– Ну зачем же так назвали – «рай!» – сказала она, покраснев, и молча пошла по мосту. Я еле поспевал за нею. Сердце мое невольно заколотилось. Не то чтобы я раньше никогда не заглядывал в квартал публичных домов. Было дело – мы с приятелями под хмельком захаживали сюда и предавались дешевым удовольствиям, но мне и не снилось, что среди бела дня я буду прогуливаться здесь с любимой женщиной, идти с ней под одним зонтиком, как ходят влюбленные.

Пройдя мост, Сино свернула в переулок налево, и мы оказались в «веселом квартале». Дома здесь выцвели и выглядели убого, словно истощенная после болезни женщина. В переулках, где лежал не убранный с вечера мусор, было тихо. Раздавались только звуки наших шагов. В начале одной из улочек Сино вдруг остановилась. Здесь сгрудилось несколько домов. Сино показала на один из них – старое, обшарпанное здание, что стояло на углу, и как ни в чем не бывало сообщила:

– Вот здесь я и родилась! – Если по ее лицу скользнула тень смущения, то голос ее не дрогнул. – Мама держала здесь тир. Так что я – девушка из тира при «веселом квартале».

Сино пристально взглянула мне прямо в глаза и попыталась улыбнуться, что стоило ей немалых усилий. Ее лоб покрылся испариной. В тот же миг мне передалось ее волнение. Как будто от нее отхлынула волна и захватила меня. Каким-то странным высоким голосом (я старался говорить спокойно) я поспешил ее утешить:

– Ну и что?

Пальцы, прижимавшие ручку зонтика к черно-красному поясу, побелели. Зонтик мелко дрожал. Она с укором взглянула на меня и запальчиво сказала:

– Смотрите хорошенько, чтобы не забыть!

И я смотрел. Розовые стены дома облезли. Покрытые кафелем железобетонные подпорки, поддерживавшие нелепый балкон в европейском стиле, потрескались. Над домом, как паутина, переплелись старые неоновые лампы. Я никак не мог себе представить, что в этом странном, притихшем теперь полуразвалившемся «заведении для женщин», где по ночам загораются заманчивые фонари, могла родиться Сино.

По нашему зонтику что-то стукнуло – будто упала капля дождя. Подняв голову, мы увидели в окнах вторых этажей женщин, выставивших напоказ свои плечи и грудь. Все, как одна, подперев подбородок руками, облокотились на футоны, разложенные в окнах для проветривания. Припухшими глазами они глядели на нас. Одна из них метко выплюнула жвачку прямо на зонтик Сино, и они теперь все давились от смеха.

Сино, опустив глаза, молча двинулась дальше, но, пройдя немного, остановилась.

– Вам это странно? Извините! – проговорила она, как будто была виновата, и с грустью добавила: – Я не хочу сказать ничего плохого про этих женщин, но в прежние времена они были другими. Раньше вообще иначе относились к своим обязанностям, а теперь все делают наполовину. Я понимаю, конечно, времена переменились, но все же, когда дзёро так опускаются, это уж никуда не годится. Если бы отец узнал, очень бы огорчился.

– Отец? А чем он занимается?

– Отец? – Она наклонила голову и улыбнулась. – Отец у меня непутевый человек. Теперь он болен. Такой беспомощный, что невозможно на него сердиться. В общем, подробностей я не знаю, знаю только, что он был старшим сыном владельца красильни в Тотиги, но учился кое-как, и родители лишили его наследства. Тогда он совсем опустился, перестал заниматься, стал твердить, что он пропащий, никудышный человек, и в конце концов запил. И все же в праздник Бэнтэн он расхаживал по «веселому кварталу» в своем лучшем шелковом хаори, и все величали его «Господин Меткая Стрела». «Меткой стрелой» назывался мамин тир. Он как мог помогал обнищавшим дзёро, был у них вроде советчика. Одна из дзёро, О-Нака из дома Тонэро, любила и жалела меня. Когда ей стало невмоготу заниматься своим делом, – у нее заболели легкие, а срок найма еще не истек, – она часто стала приходить к отцу за советом. День ото дня ей становилось хуже. В праздник Фудо-мёо она приняла яд, засунув его в желе из агар-агара, и умерла. Эти женщины из Тонэро оказались удивительно бездушными. Ни одна не побеспокоилась об О-Нака, и отец взял на себя все хлопоты. Вечером гроб вынесли с черного хода и положили на тележку. Отец тащил, а я толкала сзади. Помню, когда мы проходили по улице Наканотё, банщики поливали улицу, они черпали воду такими большими ковшами из дождевых бочек. Увидев гроб, они стали по одному присоединяться к нам. Проводили до самых ворот. Вот, пожалуй, и все, что я помню. Я была тогда еще маленькой. Мы с Сино вышли на ту самую улицу и направились к тем самым воротам. Улица оказалась широкой, с тротуаром, со светлыми ларьками. Переглянувшись, мы ни с того ни с сего рассмеялись.

– Ох, и находились!

– Зато теперь мне легче. Мне очень хотелось, чтобы вы сами все увидели. Теперь у меня легко на душе.

Сино шла впереди, но у моста Судзаки вдруг

остановилась и, схватив меня за руку, попросила:

– Поедемте теперь в Асакуса.

– В Асакуса? Ты хочешь поехать в Тотиги?

Электричка в Тотиги отправлялась из Асакуса.

– Нет. Мне просто хочется немного развлечься. Я походила по Судзаки, и теперь захотелось в Асакуса. Отец любил туда ездить и часто брал меня с собой. Мы с ним ходили в кино, а потом в парке я каталась на карусели. На обратном пути мы непременно заходили в бар «Камия». Отец заказывал для меня виноградное вино, а для себя «Camus».

– Да, но у нас не простая поездка. Не лучше ли поехать в Тотиги?

В Тотиги жили отец, младшие сестры и брат Сино.

– Вот потому, что не простая, и хочется, чтобы она не была обычной.

Я подумал о том, как мало видит Сино хорошего и как много грустного пришлось ей пережить сегодня, и, чтобы доставить ей удовольствие, согласился.

– Как я рада! – Сино схватила меня за руку, но, смутившись, тут же отпустила.

– Ты думаешь, тот бар все еще стоит на месте?

– Ну да. Я как-то ездила в Тотиги и мельком видела его. Мы сперва пойдем в кино, а потом в бар. Вы возьмете мне вина, а себе коньяку. Сегодня нельзя не выпить.

– Можно подумать, будто я твой отец, а ты моя дочь.

– Вот глупенький! Ох, извините!

Сино наклонила голову, вскинула зонтик на плечо и мелкими шажками почти побежала по мосту Судзаки.

Я познакомился с Сино весной в ресторане «Синобугава», что рядом со станцией Яманотэ. Учился я в частном университете в северо-западной части Токио, а жил в студенческом общежитии неподалеку от этого ресторана. Как-то мартовским вечером с компанией выпускников я впервые попал в «Синобугава». Сино – женщина из этого ресторана.

«Синобугава» хоть и называется рестораном, но это скорее пригородное кафе. Здесь нет ни внушительных ворот, ни зеленых кустов вокруг, оно выходит фасадом прямо на улицу. На первом этаже торгуют свиными котлетами и другими блюдами. Здесь можно выпить прямо у стойки. В углу – табачный лоток. Ресторан посещают школьные учителя с ближайших станций, служащие компаний и бывшие коммерсанты. Иногда заглядывают к женщинам молодые приказчики из мясных и рыбных лавок в голубых пиджаках. Словом, это скромный ресторанчик. Тем не менее у него, как и в первоклассных ресторанах, своя марка и своя наценка на сакэ. Так что нам он был не по карману.

В общежитии нас, земляков из прибрежных деревень северного Тохоку, человек двадцать. Большей частью сыновья рыбаков. Студенты не дураки выпить. Это здоровые ребята, и привычка пить сакэ чашками у них в крови. По любому поводу – и с горя, и с радости, – они первым делом опрокидывают чашечку сакэ. Пьют прямо в общежитии, а если не хватает, идут в одэнъя, что под мостом, или в кабачок у железной дороги. Сакэ там крепкое. А то, раскошелившись, направляются в сусия, где в придачу к вину подают суси без риса. Это называется угощением. Такие пирушки, в общем, не редкость.

В «Синобугава» мы не ходили. Рестораны нам были не по душе. Мы уверяли друг друга, что там слабое сакэ; на самом же деле – у нас частенько пустовали карманы. И ресторанные женщины нас не жаловали. Рассказывают, что Сиота, сын богатого рыбака, здоровяк, красавец парень, любимец женщин, как-то вечером тайком от всех заглянул в «Синобугава». Но с чем пришел, с тем и ушел. Какая-то двадцатилетняя красотка выставила его, как миленького. С тех пор наши простаки побаивались женщин из «Синобугава».

Но получилось так, что в прощальный вечер мы все же попали туда. Один из выпускников, наш оратор и любитель выпить, произнес проникновенную речь о прожитых в общежитии годах и, между прочим, заметил, что мы обошли все питейные заведения в районе, кроме «Синобугава». Так можем ли мы вернуться домой, не побывав там? Его речь возымела действие, возможно, сказалась затаенная обида, но все горячо его поддержали.

Итак, поздно вечером десять удальцов, выпив для храбрости, с шумом ввалились в вестибюль «Синобугава». Вечер выдался холодный, и на первом этаже у стойки никого не было. К ней мы и направили стопы, на ходу заказывая подогретое сакэ. Не успели расположиться, хмель как рукой сняло. Чувствуя себя не в своей тарелке, мы молча потягивали сакэ. Было поздно, кругом стояла тишина, и только со второго этажа доносились звуки сямисэна.

– О, слышите, сямисэн! – выпалил один из нас с таким неподдельным восторгом, что молодой повар невольно улыбнулся.

Мы вовсе растерялись и поспешили допить сакэ. Выручили нас появившиеся откуда-то три женщины в кимоно. Они подошли к стойке, и нам стало полегче. От подогретого сакэ и от теплого воздуха выпитое прежде вино бросилось в голову. Захмелев, мы начали распевать зычными, грубыми голосами деревенские песенки, чем вконец рассмешили своих дам. Кто-то заговорил с поваром о рыбах. В чем в чем, а в этом наши ребята знают толк. Вскоре почти все подключились к этому разговору.

Я же был порядком пьян. Я, не сын рыбака, не мог тягаться с ними в выпивке и в рыбах плохо разбирался. Облокотившись о стойку, я сидел неподвижно с закрытыми глазами, пока сосед не толкнул меня в бок и не шепнул мне на ухо:

– Смотри-ка! Та самая милашка, что отшила Сиоту! – Мутными глазами я уставился туда, куда он показывал. Со второго этажа медленно спускались по ступенькам белые носки и сверкающий подол ярко-синего кимоно. Наконец, откинув бамбуковую занавеску, появилась изящная невысокая женщина. Волосы у нее были уложены на затылке узлом. Поклонившись, она прошла мимо стойки, держа перед собой поднос с бутылочками сакэ.

Плохо соображая, я крикнул ей:

– Эй! Принеси-ка холодной воды!

– Да-a, сейчас! – улыбнулась она и, низко поклонившись, исчезла в глубине коридора. Это «да-а» еще долго звучало в моих ушах.

– Как?! – Это она выставила Сиоту? Что-то не верится. Хотя внешность обманчива, сразу и не поймешь…

Пока, положив отяжелевшую голову на стойку, я разговаривал сам с собой, за спиной раздался женский голосок:

– Простите! Заставила вас ждать!

Обернувшись, я увидел ту самую женщину, которая неизвестно когда и откуда появилась и теперь стояла позади меня со стаканом в руках. Застигнутый врасплох, я залпом выпил воду, но стакан почему-то не захотелось отдавать.

– А вы слышали, что я тут говорил?

Она улыбнулась уголками губ, – нижняя губка у нее была толще верхней, – и простодушно призналась:

– Слышала только, как вы сказали, что внешность обманчива.

– Это я про вас.

Она посмотрела на меня удивленно.

– Ведь это вы прогнали Сиоту!

– Ах, вот вы о чем. Ну да. Очень уж он назойливый!

– А если бы не назойливый, не прогнали бы?

Она лукаво улыбнулась:

– Смотря кого!

– Меня, например.

Не знаю, как сорвалось у меня с языка, но хмель сразу как рукой сняло. Она засмеялась и, слегка наклонив голову, ответила:

– Я ведь вас впервые вижу. Откуда мне знать?

– Тогда я приду завтра.

– Милости прошу. Только позовите, и я спущусь.

– А как позвать?

– Сино.

На следующее утро не успел я проснуться, а перед глазами уже стояло ее лицо. Умываясь холодной водой, я смеялся над своим вчерашним дурачеством. Но вечером, когда зажгли фонари, мне было не до смеха. У меня сильно билось сердце. Я кружил по комнате и сам себя уговаривал: «– Раз обещал, зайду на минутку. Только услышу, как она говорит „да-а“, и уйду. Ну что тут такого! А с завтрашнего дня ни шагу».

В конце концов я тихонько проскользнул под занавеску в «Синобугава» и уселся в углу у стойки.

– Сакэ и Сино! – сказал я женщине тихо.

Сино не заставила себя ждать. Я извинился за вчерашнее и, не зная, о чем говорить, опустил глаза, молча потягивая сакэ.

Сино же вела себя просто и непринужденно. Посматривала на меня и улыбалась. Раз или два за ней приходили сверху, но она отвечала, что занята. Дальше молчать было просто неприлично. Я назвал ее по имени:

– Сино-сан!

– Да-а.

Услышав заветное «да-а», я сбежал. Так продолжалось дней десять. А когда я очнулся, то увидел, что со мной творится что-то неладное. Меня терзали сомнения. Днем я не мог поверить Сино, не мог избавиться от мысли, что ее благосклонность ко мне всего лишь профессиональная привычка. А по ночам не мог не верить ей, не мог не думать, что она привечает меня от чистого сердца. По ночам душа моя успокаивалась, и я засыпал, смеясь над своими дневными сомнениями. А утром просыпался совершенно разбитый и ненавидел себя за свои ночные грезы. Я разрывался между этими двумя чувствами, меня все больше затягивало в трясину

любовных мук.

Как-то июньским вечером, разговаривая с Сино, я обмолвился, что в Фукагава навсегда потерял брата. При упоминании о Фукагава у Сино заблестели глаза, и она сказала, что Фукагава – ее родина, она не была там уже восемь лет и очень хотела бы туда съездить. Не долго думая, я предложил ей поехать вместе. Мне самому хотелось хоть раз увидеть Сино днем.

Но у Сино было много постоянных посетителей, и ей никак не удавалось вырваться. Прошел месяц, прежде чем мы выбрались в Фукагава. Тогда я впервые поверил в искренность Сино. Ее отпустили в Дни поминовения умерших.

В тот вечер, когда мы вернулись из Фукагава, я чувствовал себя перед Сино виноватым. Днем она вела себя так же просто и непринужденно, как и вечером, а я по-прежнему был скован и замкнут. В этот вечер я написал Сино первое письмо. Не для того, чтобы извиниться, а для того, чтобы ответить откровенностью на откровенность.

«Из этого письма Вы узнаете, что я утаил от Вас, когда в Фукагава рассказывал Вам о брате. Я шестой в семье, у меня было два брата и три сестры. Но когда мне исполнилось шесть лет, средняя сестра покончила с собой, как раз в день моего рождения. Она любила одного человека, он не отвечал ей взаимностью, и, не выдержав мучений, она утопилась в море, в Цугару. Летом того же года отравилась старшая сестра, решив, что виновата в смерти средней сестры. Она легла головой на кото и приняла яд. А осенью пропал бесследно старший брат. Он был очень впечатлителен и, видимо, не мог пережить гибели двух сестер. Наверное, он умер, потому что следы его до сих пор не обнаружены. Средний брат был сильным, деловым человеком, и мы очень надеялись на него. О нем я и рассказывал вам сегодня. Он жил в Фукагава, и благодаря его помощи я мог учиться в университете. Но три года назад, поздней весной, он заявил нам, что хочет открыть собственное дело – лесопильную контору, а для этого ему нужны деньги. Заручившись нашим согласием, он поехал в деревню, распродал наше скромное имущество, одолжил денег у родных и исчез неизвестно куда. (В Киба я сказал вам неправду, извините меня.)

Вероломство брата чуть не загубило всю семью. У отца сделался инсульт, и он свалился. Все были в отчаянии. Казалось, мы уже не оправимся от этого удара. Но постепенно боль утихла. Теперь я заменил им братьев, и к ним вернулась надежда.

Я никогда не отмечал свой день рождения. Мне казалось, что с ним как-то связана гибель сестер и брата. В прошлом году в этот день у меня было так скверно на душе, что я отправился бродить по Фукагава. У меня появилась привычка – бродить в таких случаях по Фукагава. Во время этих прогулок я как бы избавляюсь от воспоминаний о брате и мне становится легче.

Вот, кажется, и все».

Я попросил продавщицу в табачном лотке, услужливую Токи, передать письмо Сино. На следующий день через нее же получил ответ. В записке была всего одна фраза: «Как бы мне хотелось побывать на Вашем дне рождения в следующем году!»

Я был влюблен в Сино без памяти.

Это произошло в конце июня. Мне сообщили, что у Сино есть жених. Рассказал мне об этом Сиота. Он бросил учебу. Его родители разорились, и он должен был вернуться домой. Перед отъездом Сиота и сказал мне по секрету эту новость.

Я ушам своим не верил. У Сино есть жених! Мне казалось, что Сиота сводит со мной счеты. Но Сиота заверил меня, что знает об этом точно, и назвал даже имя жениха: Юкифуса Мотомура. Он сам видел их вместе в Асакуса. Хотя мне все равно не верилось, тревога закралась в сердце и не давала покоя. «А что, если она меня дурачит?» Я не мог оставаться в неведении и, чтобы самому убедиться, бросился в «Синобугава». Полуденное солнце светило в глаза, а мне казалось, что кругом тьма. Я растолкал Токи, дремавшую у лотка. Перепуганная моим видом, она опрометью бросилась за Сино. Та появилась. В темно-синем легком кимоно, перехваченном узким пояском. Она, наверно, расчесывала волосы, они рассыпались и во всю длину падали на плечи. Сино показалась мне очень красивой. Ее красота удвоила мои подозрения. Как только она приблизилась, меня бросило в дрожь. Сдвинув брови, она удивленно спросила:

– Что случилось?

– Ты знаешь Мотомуру? Юкифусу Мотомуру?

Сино растерялась:

– Кто вам сказал?

– Не все ли равно! Это правда? Этот человек, этот мужчина – твой жених?

Сино взмахнула ресницами и потупилась.

– Это правда? – не унимался я.

– Я все скажу. Все! Но не здесь же! Сегодня в семь часов я буду ждать вас на мосту. Отпрошусь у хозяйки на часик. Непременно. Только успокойтесь.

– В Судзаки ты говорила, что теперь я все про тебя знаю. Значит, лгала?

– Что вы? – Сино с обидой вскинула голову. – Я думала, так лучше – не говорить. Лгала! Сино лгала?! Легче умереть!

Она была до того взволнована, что я замолчал. Мы долго смотрели друг на друга, пока я не почувствовал, что задыхаюсь.

– Приходи раньше – в шесть. Я не могу ждать!

– Хорошо. Буду в шесть.

Я выскочил из «Синобугава», оставив Сино одну. Лицо ее было искажено страданием.

Блуждая по улицам, я перебирал в памяти события последних дней: Сино, я, Мотомура, Судзаки, письмо. Какой я идиот! Почти машинально зашел в попавшуюся на пути баню и несколько раз окатил себя горячей водой. Потом забрался в бассейн. И тут где-то в отдаленном уголке мозга возникла мысль. Мне даже захотелось выкрикнуть ее:

«– Отнять! Кровь отхлынула. Как это я раньше не догадался? Отнять Сино! Если у нее есть жених, то нужно отнять ее у него. Я плавал по бассейну, разбрызгивая воду, и то и дело приговаривал:

«– Отнять, отнять!» Я решил отнять Сино, чего бы это ни стоило!»

Когда в шесть часов я пришел на мост, Сино уже ждала меня. Мы молча пошли рядом, затем свернули в безлюдный переулок, застроенный особняками, и продолжали идти вдоль каменной ограды.

– Это случилось весной прошлого года, – начала она тихим голосом, глядя перед собой. – К нам зашел директор отдела по сбыту автомобилей и спросил, не выйду ли я замуж за некоего Мотомуру, агента их компании. Служащие этой компании постоянные клиенты этого ресторана. Этот Мотомура увидел меня однажды на новогоднем вечере и воспылал желанием жениться на мне. Вот и прислал посредника. Директор сказал хозяйке, что Мотомура богатый, предприимчивый человек и характер у него покладистый. В общем, лучшего не придумаешь.

Мне было девятнадцать лет. Я служила в ресторане и думать не думала о замужестве. Потому я растерялась, не знала как быть. К тому же я помогала своим и боялась, что в замужестве не смогу этого делать. И я отказала ему. Но хозяйка и директор стали меня уговаривать, прочили счастливый брак. Директор и Мотомура дали обещание позаботиться о родителях, брате и сестрах, которые живут в Тотиги. Тут я совсем потеряла голову и согласилась. Я была глупа. Так у меня объявился жених. И уже как жених он водил меня по выходным дням в кино и на чайную церемонию, но все это было мне не в радость. Я никак не могла привыкнуть к нему, а он до смешного спешил со свадьбой. Только и разговору: где устроим свадьбу, куда поедем в свадебное путешествие, и непременно на самолете. В общем, все это мне так надоело, что я потеряла к замужеству всякий интерес. Чем больше он торопил меня, тем дальше под разными предлогами я отодвигала день свадьбы. Тогда Мотомура…