Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)

Томэ, конечно, никогда не видела никакого моря Лейте, да она вообще ни разу в жизни не была на море. Все это фильмы, особенно про войну на Южных морях, которые она старается никогда не пропустить и смотрит затаив дыхание. Море Лейте представляется ей широким, без конца и без края, и всегда покрытым иссиня-черным слоем нефти, и в небе над ним не светят ни луна, ни звезды. Волны ревут и вздымаются, с неба сыплет не то дождь, не то пыль. Томэ знает, что здесь затонуло много судов, но почему-то людей совсем не видно – и только один ее Нацуо, выбиваясь из последних сил, плывет по этой бескрайней черной шири.

1966

Morio Kita.

«Головастики»

Это рассказ о времени, предшествовавшем инциденту в Китае, когда считалось, что на земле мир.

– Расстояние триста, – сказал ребенок.

– Стреляй! – сказал взрослый.

И оба открыли пальбу. Лежа ничком на тропинке, вившейся по цветущему овощному полю, с длинными бамбуковыми палками в руках, они вели огонь по вражеским войскам, укрывшимся в дубовой роще прямо перед ними.

Бамбуковая палка, которую сжимал в руках мальчик, и в самом деле казалась ему винтовкой, и он самозабвенно целился, прищурив глаз. Он словно бы слышал свист вражеских снарядов, прорезающих воздух, и грохот мин, взрывающихся вокруг и взметающих комья земли, и каждый раз он низко опускал голову и, убедившись, что чудом остался жив, снова продолжал стрелять, припав к бамбуковой палке. В какое-то мгновение винтовка превратилась в пулемет, и когда из его ствола вырывался огонь, вражеские солдаты в дубовой роще падали как подкошенные.

Мальчик стремительно вскочил, пробежал пять-шесть шагов и в следующую же секунду, скрючившись в три погибели, нажал на гашетку.

– Три автоматные очереди – Пуль сколько угод-

но лишь бы язык не устал.

У мужчины, у взрослого, подобной фантазии не могло возникнуть. Да и кровавое поле боя, залитое ярким безмятежным солнечным светом, было для него спокойным овощным полем, над которым не рвутся вражеские снаряды. И все же он пробежал рысцой несколько шагов, держа в руках бамбуковую палку.

– Мина! Ложись! – закричал мальчик.

Мужчина послушно бросился на землю. Он предусмотрительно оделся в старое, и ему не страшно было вываляться в грязи. Но мужчине было уже за тридцать, и он был слишком большим, чтобы вместе с ребенком размахивать бамбуковой палкой. Лицо его, смуглое, изрезанное складками, было увенчано выразительным орлиным носом, но глаза, странно испуганные, казалось, тревожно и вопрошающе смотрели на мальчика.

– Командир, – сказал вдруг мальчик.

Он сказал это с необыкновенно серьезным видом, лежа в лощине за овощным полем.

– Чего? – отозвался мужчина.

– Что это за «чего», – сказал мальчик. – Нельзя говорить «чего». Ведь мы в бою.

– В бою, – вздохнул мужчина, и его мрачное морщинистое лицо пришло в движение.

– Тяжелый! – закричал мальчик и настороженно прислушался. – Точно, это гаубица.

– А может быть, миномет? – задумчиво сказал мужчина.

– Нет, нет, – заспорил мальчик. – Это стодвад цатидюймовая гаубица.

– Ага, возможно, – неуверенно сказал мужчина.

– Командир! – сказал мальчик совсем другим голосом. – Вражеская артиллерия ведет страшный обстрел. Если так будет продолжаться, наши войска ждет полное уничтожение.

– Что, уничтожение? – сказал мужчина.

– Уничтожение, – повторил мальчик. – Командир, немедленно выработайте план боя.

– Итак, – сказал мужчина. – Что же нам предпринять?

– А что, если пойти в обход? – предложил мальчик. – Обойти противника с левого фланга…

– В обход, – вздохнул мужчина и печально окинул взглядом уходящее вдаль овощное поле. У него болели все суставы и от долгого лежания ничком ныли колени: «– А если придется еще ползти на животе?!» – Нет, – сказал мужчина с серьезным видом. – Обход не годится.

– Тогда, – сказал мальчик, – пошлем отряд смертников.

– Отряд смертников, – вздохнул мужчина и спросил голосом, в котором явно ощущалось беспокойство: – А как мы его поведем?

– Пойдем прямо в атаку, – сказал мальчик. – С

бомбами в руках ворвемся на позиции противника.

– Конечно же, в атаку, – сказал мужчина, словно размышляя вслух. – Но бомб-то у нас, кажется, нет.

Мальчик озабоченно огляделся. К счастью, на глаза ему попался торчавший из земли кусок бревна.

– Вот, – энергично сказал мальчик, – это подойдет. Оно похоже на бомбы, с которыми сражались наши герои. Ну как, командир?

Мужчина, увидев, что деревяшка, которую притащил мальчик, наполовину сгнившая, мокрая и липкая и, если неосторожно взяться за нее, можно поранить руку, поспешно ответил:

– Нет, отряд смертников тоже не годится.

– Почему?

– Потери будут слишком велики.

– Но ведь они с самого начала готовы к смерти.

– Все равно не годится.

– Что ж тогда делать?

Мужчина медленно поднялся, потер поясницу и отряхнул грязь с брюк и рубахи. Потом, чувствуя, что на этом можно бы и закончить игру, погладил рукой лицо и покрутил головой. Всем своим видом он выражал независимость и своеволие взрослого: хватит, мол, этой дурацкой игры, вернусь к своим делам.

Но мальчику это совсем не нравилось.

– У-у-у, – скривил губы ребенок. – Давай еще.

– Нет, я кончил, – строго сказал мужчина. – Не могу же я играть до бесконечности.

– А, головастики, – сказал мальчик. – Кормить их пойдешь?

– Да, – ответил мужчина, – у меня еще много дел.

– А как же та дубовая роща, – сказал мальчик. – Ведь мы договорились, пока не захватим ее…

– Та роща, – ответил мужчина, – это не важно.

– Тогда, – угрожающе сказал мальчик, – в это воскресенье не пойду ловить головастиков.

– Ну что ж, – сказал мужчина. – Не хочешь – не надо.

Но было заметно, что внутри у него что-то дрогнуло. Этого мужчину дома не принимали всерьез. Он был еще холост, да к тому же не пристроился ни к какому делу и жил в семье старшего брата. Даже трое детей брата, хотя им и нравилось с ним играть, относились к нему с некоторым пренебрежением. Между тем он вынашивал честолюбивые замыслы – он хотел поставить на широкую ногу разведение съедобных лягушек. Взрослый мужчина, у которого и карманных-то денег не было, делал такой эксперимент: вместе с детьми брата ловил головастиков, которых полным-полно в болотах префектуры Тиба, запускал их в бочки с водой и наблюдал, как они развиваются. Но это было лишь одно название – «эксперимент», а на самом деле – обыкновенная детская забава. Прежде всего несерьезно было само слово «головастик», и ни мать, ни брат, ни невестка не сочувствовали его занятию. Одно это слово – «головастик», – превратило в их представлении и так-то ни к чему не способного мужчину в законченного чудака.

Ему было очень обидно, что даже дети брата, помогавшие ему в исследованиях, совсем его не слушаются. И дети это сразу же подметили.

– Главное, – сказал мальчик, – если я не пойду, много не поймаешь.

– Ага, – вздохнул мужчина.

– Ведь я ловлю в два раза больше, чем ты, – сказал мальчик.

– Да… – протянул мужчина. – Да, это верно.

– Я люблю тебе помогать, – сказал мальчик. – Если мы захватим ту дубовую рощу, я поймаю тридцать головастиков.

– Ага, – равнодушно кивнул мужчина.

– Я принесу сачок, – продолжал мальчик. – И тогда – пятьдесят головастиков…

– Ну что ж, – поспешно сказал мужчина. – Можно, пожалуй, захватить рощу.

– Да? – обрадовался мальчик.

– Но за это, за это, – ехидно промолвил

мужчина, – карасей брать не будем. Будем брать только головастиков.

– Ага, – ответил мальчик.

– И понесешь их осторожно, чтобы они не погибли, – подчеркнул мужчина. – Не так, как в прошлый раз…

– Понял, дядя, – сразу же, но теперь совсем другим тоном – не приставай, мол, – сказал мальчик. – Командир, пошлем отряд смертников?

– Ладно, – обреченно сказал мужчина. – Отряд смертников – другого выхода нет.

– Кто их поведет? – четко спросил мальчик.

– Младший лейтенант Кодзима! – резко произнес мужчина.

– Слушаюсь!

– Отправимся вместе.

– Слушаюсь!

Мальчик ловко, точно кошка, вскочил на ноги, схватил полусгнившую деревяшку и приготовился бежать. Мужчина нехотя ухватился за другой конец «бомбы». Руки его ощутили мокрое, гнилое дерево, облепленное сырой землей. Мальчик двинулся вперед. Он шел упругим шагом, быстро, все быстрее и, наконец, топча цветущие овощи, ринулся на штурм. Мужчина, неуклюже выбрасывая длинные ноги, нагнув голову, точно это была не игра, а настоящий бой, бежал по полю, увязая в рыхлой земле. Немного спустя две фигуры – маленькая и большая – с гнилым обрубком в руках, издавая воинственные крики, ворвались в дубовую рощу. Маленький – издавая мужественный боевой клич, большой – стон, нет, скорее вопль…

А немного спустя началась настоящая война. Она расширялась беспрерывно, до абсурда – от малой войны к войне большой. Мужчина и мальчик попали на войну в таком порядке: сначала мальчик, потом мужчина. Мальчик пошел вместе с первыми школьниками, отправленными на фронт, и храбро погиб на юге. Мужчина был мобилизован в самом конце войны. Его долго перебрасывали с места на место в глубинных районах Китая, пока он не нашел наконец свою смерть.

Все это было так похоже на их старые войны.

1968

Kazuo Oikawa.

«Праздничные Куклы»

Когда поздним холодным вечером я возвратился домой с проводов делегации движения за мир, уезжавшей на митинг, посвященный «Дню Бикини» (и назначенный на первое марта), жена, слегка взволнованная, сообщила мне, что уже расставила праздничные куклы для нашей дочери, ученицы второго класса начальной школы.

Значит, наступил праздник девочек, наступил март! Просто не верилось. Мною овладело светлое чувство. Весь месяц я занимался сбором средств, организационными вопросами в профсоюзах и прочими делами такого же рода. И все же мне было стыдно. Стыдно за то, что я забыл о приближении марта, хотя первого марта отмечали «День Бикини», и я принимал в его подготовке самое деятельное участие.

Праздничные куклы купила моя теща, когда дочери минуло три года, они стоили довольно дорого. Расставленные на специальной ступенчатой подставке, покрытой алой тканью, куклы были прелестны, особенно нравились мне пять придворных музыкантов. В то же время алый цвет ткани невольно ассоциировался с другим алым цветом, о котором я вот уже сколько лет никогда не забывал.

– Твои куклы я положила в токонома на втором этаже. Осталось лишь вынуть их из коробки.

– Угу.

«– Неужели март? – теперь уже с болью думаю я. В марте у меня всегда тяжело на душе. И если представить себе память чем-то вроде спирали, то у ее основания я неизменно вижу Время, своеобразный противовес моей жизни, моему существованию. Оно – как груз в неваляшке, который не дает ей упасть».

Ушедший в далекое прошлое март 1945 года… Он снова и снова всплывает в моей памяти. И как свидетельство того времени я бережно храню старые праздничные куклы – императора и императрицу в старинных парадных одеяниях.

– Твоя фамильная драгоценность, – часто говорит жена. Она не подтрунивает надо мной, нет, но говорит это с такой легкостью, будто не знает, что я тогда пережил, и это коробит меня.

Я снимаю пальто, поднимаюсь на второй этаж, достаю из старого, потемневшего от времени ящичка праздничные куклы и ставлю их в токонома холодной комнаты. Двадцать пять лет живут они без хозяйки, и за это время состарились. Золотые узоры на их парадных одеяниях поблекли, алый шелк выцвел. Потускнели лица, некогда будто живые. Только руки не утратили своей белизны и очень напоминают руки матери, когда она в последний раз расставляла эти куклы. Холод пробирал до мозга костей, и вдруг из глубин памяти на меня повеяло другим холодом, холодом тех далеких времен.

Да, в тот день было холодно. И не только в тот день. Зима 1945 года была в Токио очень суровой, в полном смысле этого слова военной зимой. Налеты американской авиации становились все ожесточеннее, внушая людям мысль о близкой смерти. В конце февраля выпало столько снега, сколько не выпадало со времен Мэйдзи. Я учился тогда в пятом классе народной школы и все происходящее переживал впервые: и необычный холод в начале года, и низко нависшее свинцовое небо, и снегопад. Быть может, потому все это и запечатлелось в памяти.

Мы жили в переулке вблизи храма Китидзёдзи, в районе Комагомэ. Неподалеку был еще целый лабиринт переулков и улочек и множество небольших храмов. Идешь, идешь – и вдруг перед тобой высокая ограда или ворота, а за ними – белые стены храма. Из-за ограды свешиваются густые ветви вечнозеленых деревьев, поэтому вечерами и в ненастные дни переулок погружается в зловещую темноту. И этот сумеречный переулок, и пасмурное зимнее небо вспоминаются теперь как воплощение того гнетущего, страшного времени.

В те времена на мне лежала обязанность каждое утро разбивать корку льда, которым покрывалась вода в противопожарной бочке, стоявшей у входа в дом. И часто корка оказывалась настолько толстой, что разбить ее было не под силу детским рукам. Не помогал даже кипяток.

В то памятное утро вода в бочке тоже была плотно затянута льдом. На крышах еще лежал снег, выпавший несколько дней назад. Я взял тяжелые клещи и принялся колотить по льду. Осколки разлетались в разные стороны. Рука онемела от усталости, я задыхался, но продолжал долбить полупрозрачную поверхность.

– Дай-ка мне! – послышался голос. Я вздрогнул от неожиданности, хотя знал, что это опять «он», высокий мужчина в черном пальто. Усмехаясь, он сверлил меня взглядом.

– Не надо, – отвернувшись от него, зло ответил я и снова стал смотреть на сверкающие осколки льда.

– Отец дома? – Голос черного пальто всегда казался мне зловещим и глухим. – А вчера вечером он дежурил в университете, верно?

«– Как ужасно, – подумал я, – что за нами постоянно следят. Агенты тайной политической полиции появлялись внезапно и так же внезапно исчезали, держа нас в постоянном страхе».

– Третьего дня к вам приходили гости?

– Не приходили! – ответил я дерзко, сам того не желая, и с силой обрушил на лед железные клещи. Во все стороны полетели мелкие осколки льда, некоторые из них, блестя, прилипли к черному пальто. Слегка шевельнулась рука в кожаной перчатке, черное пальто хихикнуло и, широко шагая, стало удаляться.

«Тип» шел по переулку вдоль длинной каменной ограды храма Китидзёдзи в направлении трамвайной линии. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за ветвями дерева гингко, свисавшими из-за каменной ограды.

Я взглянул на прозрачное утреннее небо и вдруг ощутил озноб, словно от дурного предчувствия.

Когда с матерью и сестрой мы сели за стол, я сказал:

– Опять приходил тот тип!

– Да что ты? Когда?

– Только что, я как раз лед колол.

– Я боюсь, мама. – Бледное лицо Ёко, старшей сестры, застыло от напряжения.

– Не надо бояться, – нарочито медленно произнесла мать. – Ничего плохого отец не делает. А интересуются им потому, что в учебном отделе он ведает иностранными студентами. Вы же знаете.

– Но в прошлый раз его так избили в полиции, что все лицо распухло. Так жалко папу. – Глаза Ёко наполнились слезами.

– Ну, будет, ешьте!

Мать пододвинула мне чашку с рисовой кашицей.

– Ой, рис! – тихонько воскликнул я, потому что ели мы в то время обычно картошку, бобы или гаолян.

– Ешьте как следует, только и можно поесть, что за завтраком, а то по вечерам бомбежка.

Сестра тонкими пальцами взяла чашку. На столе

еще стоял суп из соевого творога и соленые бобы.

– Вот соль… Кстати, рис привез позапозавчера в подарок Аоки из Табата.

– Позапозавчера? – с тревогой переспросил я, вспомнив «типа».

– Да, я попросила его зайти, хотела посоветоваться насчет упаковки вещей на случай эвакуации.

Аоки, дальний родственник матери, служил в Табата садовником.

Больше мы за завтраком не сказали ни слова…

– Кадзуо-тян, включи радио! – донесся из кухни голос матери. Я пошел в дальнюю комнату, включил приемник, стоявший рядом с домашним алтарем, и растянулся на татами, сунув ноги под одеяло над котацу. Так я лежал, рассеянно глядя на дворик через оклеенные крест-накрест плотной бумагой стекла раздвижных дверей.

В тот день занятий в школе не было. С конца января участились бомбежки, в Токио дня не проходило без воздушной тревоги, все больше и больше расплывались бурые пятна пепелищ. Налеты совершали крупные американские бомбардировщики «Б-29», базировавшиеся на острове Сайпан. Школу в районе Хонго, где я учился, в конце прошлой осени почти всю эвакуировали, и на каждый год обучения осталось всего по одному классу. После очередного налета пустели парта за партой. Немало в те дни погибло моих однокашников. Уцелели главным образом те, кому было куда уехать, – например, к родственникам. В школе не стало слышно ребячьего гомона, ничто не нарушало мертвой тишины, будто в развалинах. Посещали мы школу раз в два-три дня, но уроков не было, просто мы приходили за куском хлеба, школьным пайком, и часа через два возвращались домой.

Даже в детских душах поселился теперь страх смерти или пожара. В школу, казалось, мы приходили лишь затем, чтобы увидеть, кто еще жив… И хотя наш старик-директор твердил без конца, что в сложившейся обстановке вся стомиллионная нация должна быть готова пожертвовать жизнью, уныние не покидало нас. Поскольку занятий в школе не было, ребята слонялись без дела, как неприкаянные.

Реальное ощущение жизни появлялось у меня лишь во время воздушных тревог и пожаров от зажигательных бомб, когда все небо окрашивалось кроваво-красным заревом.

– У тебя, я вижу, нет сегодня занятий? – Ко мне подошла сестра. Она сунула руки под одеяло, лежавшее на котацу, и прижалась к нему лицом.

– А ты тоже свободна?

Ёко училась в третьем классе женской гимназии, но сейчас была мобилизована в женский рабочий отряд.

– Сегодня свободна. Завод наш недавно сгорел. Вот пойду послезавтра в гимназию, узнаю, куда

теперь пошлют, – устало проговорила Ёко.

– Хорошо бы, послали в деревню. – Я уткнулся подбородком в одеяло, почти касаясь лица сестры.

Ёко подняла покрасневшие веки и тут же их опустила.

– Нет, лучше в Токио. Жаль оставлять папу.

Я понял, что сестра имеет в виду. Еще немного, и семья наша разлетится по свету. Мы с матерью уедем в Иватэ, на родину отца. Старший брат – в летном училище в Кумамото. Сестру отправят неизвестно куда. И отец один останется в Токио.

– Я так люблю наш дом, мне не хочется уезжать…

Мы умолкли. Нам постоянно внушали, что надо все стойко переносить, тогда победа в войне обеспечена. Что нельзя бояться смерти. И я вдруг ощутил, насколько зыбко наше существование, – ведь неизвестно, что будет дальше, даже завтра, что, вероятно, близок конец.

– Пойди сюда, Ёко. И ты, Кадзуо-тян! – услыхали мы. Мы вздрогнули и подняли голову. Это звала нас со второго этажа мать. В голосе ее я уловил волнение. Ёко встала и пошла наверх. Бросилась к матери, схватила ее за плечи.

– Ох, мамочка!

– Осторожнее, Ёко.

Алела ткань на ступенчатой подставке для кукол. Сестра и мать смотрели на них с радостным оживлением, будто перед ними в утратившем

краски мире вдруг расцвели яркие цветы.

– В любой момент они могут превратиться в пепел. Вот и захотелось все устроить по-праздничному, хотя нет ни белого сладкого сакэ, ни хисимоти.

Говоря это, мать поставила куклу-императора на верхнюю ступеньку, предварительно сняв с нее мягкую бумажную обертку. А когда сестра установила золотые створчатые ширмочки, мать торопливо поместила на подобающее место и куклу-императрицу. Чувствуя себя обиженным, что про меня забыли, я в то же время любовался тем, как мать с сестрой изящно расставляют куклы.

– Спасибо, мама.

Глаза сестры наполнились слезами радости. Она вообще часто плакала, но сейчас я вполне разделял ее чувства. И правда, если бы не мать, ни я, ни сестра сейчас даже не вспомнили бы о куклах. А ведь на пороге был март.

– Эти куклы – императора с императрицей отец купил на радостях, когда родилась Ёко. Я говорила ему, что Ёко еще ничего не понимает, но отец и слушать не стал.

Мать не раз рассказывала об этом, но сейчас в голову мне пришли какие-то неясные мысли о смысле и цене жизни. Помолчав, мать сказала:

– Если выйдешь замуж, возьми их с собой.

Сестра чинно сидела в глубокой задумчивости, глядя куда-то в пространство.

Вокруг было необычно тихо. Рассеянно глядя на куклы, я думал о том, что скоро и они, и наш дом сгорят дотла. Это еще не изведанное мною чувство было вызвано пепелищами, которых с каждым днем становилось все больше, оно походило на чувство ожидания.

Погода и та была необычной. Весь следующий день валил снег. Но после обеда меня вдруг потянуло на улицу. Надев противовоздушный капюшон и форменную шинель с блестящими пуговицами, я отправился к храму Китидзёдзи.

Прямо от ворот до внутреннего двора тянулась аллея гингко. Покрытая плотным слоем снега и подернутая дымкой, она напоминала рисунок тушью. Крыша главного храма и колокольня тоже были покрыты снегом. Во дворе было безлюдно, лишь изредка тишину нарушал звон трамвая, проходившего по главной улице. В этот день обильный снег выпадал дважды, ничего подобного я никогда не видел и потому считал это еще более необычным, чем ежедневные налеты, которые вызывали в моей детской душе, жаждавшей приключений, сильное возбуждение. Итак, не в силах побороть в себе волнение, бродил я по заснеженному двору храма. Дорожки между могильными плитами так переплелись, что образовали своего рода лабиринт. А снег все валил и валил, укутывая ветви и стволы деревьев. Когда я возвращался обратно, следов моих на аллее почти не было видно. И мне страстно хотелось, чтобы снег этот никогда не прекращался, чтобы под его глубоким покровом исчезли и пепелища, и грязные улицы. Волнение мое все росло и росло. Я вспомнил О-Сити Яоя, – мать как-то рассказывала о ней сестре. Девушка укрылась от пожара в Китидзёдзи и полюбила мальчика-прислужника из храма. А когда возвратилась в новый дом, то подожгла его, чтобы снова укрыться в Китидзёдзи и увидеться с любимым. О-Сити приговорили к сожжению на костре, а перед казнью провели с позором по всему Эдо. Ей было шестнадцать лет. Помню, как сестра слушала затаив дыхание рассказ матери, каким бледным было у нее лицо. Я же старался тогда представить себе пламя пожара. Сейчас весь Токио объят пожарами. Поглощенный своими мыслями, я шел и шел по колено в снегу.

Домой я вернулся только под вечер, совершенно выбившись из сил. Сапоги промокли насквозь, и, сняв их, я почувствовал, как замерзли ноги.

– Что случилось? Почему ты весь мокрый? – строго спросила мать. И в самом деле, снег налип даже на края рукавов и капюшона. – Говорят, трамваи не ходят. Ёко с трудом добралась домой.

– Как же папа доберется? – спросил я, сбрасывая в прихожей пальто.

– Отец сегодня ночует в университете. Ешьте побыстрее и ложитесь спать. А то опять начнется тревога.

Мать вытирала полотенцем мое пальто. Рядом лежало пальто сестры. В дальней комнате под лампой, обернутой черной тряпкой, была постлана постель. Сестра, сидя у котацу, читала.

– Какой сильный снег, а? – Услышав мой голос, сестра положила книгу рядом с собой, словно пряча ее от меня.

– Что ты читаешь?

– Да так. Взяла у отца в кабинете. Если узнает, рассердится.

Я никогда не брал книг у отца. Однажды в наш дом ворвались «типы». Они перерыли все книжные полки и увезли отца в полицию. Вернулся он на следующий день с распухшим лицом. Помню, вернувшись из школы, я увидел в прихожей его черные ботинки и успокоился. Но в следующий момент почувствовал, как поднимается во мне негодование против отца. Не снимая ранца, я вбежал в кабинет. Отец улыбнулся мне, и я сразу заметил, как сильно распухло у него лицо.

– Как же это? – только и мог сказать я, к горлу подступил комок, и я лишь смотрел в глаза отцу.

Через несколько дней за ужином, после чашечки сакэ, отец рассказал о случившемся. Оказывается, арестовали корейца – студента университета, где служил отец, обвинив его в том, что на трудовой повинности он вел себя «пассивно». Одно время этот студент снимал у нас угол. Тогда я понял, за что избили отца в полиции.

До сих пор помню, как однажды отец в разговоре с матерью сказал:

– В последнее время участились так называемые

«экономические преступления».

Помню, как брат, тогда еще живший дома, резко спорил с отцом.

После налета полицейских отцовский кабинет привели в порядок, но я избегал заходить туда. Я знал, что и о случае с полицией, и о «типе», следившем за нами, надо молчать. Я не сердился больше на отца. Во-первых, потому, что помнил, каким добрым был студент-кореец, во-вторых, потому, что поверил отцу, а главным образом потому, что ненавидел и боялся «типов», избивших отца.

– Пойду положу на место, – сказала, вставая, сестра и добавила: – Смотри никому не говори!

Когда она вышла из комнаты, я положил ноги на деревянный навес над котацу, укутался одеялом и вдруг почувствовал во всем теле необычайную усталость. Я стал припоминать, как звали студента-корейца, и вспомнил: его звали Лю Мёнчже.

Наступил март. Но было еще холодно.

Сестра получила мобилизационное предписание явиться в пошивочные мастерские в Хондзё и очень обрадовалась, что останется в Токио. Правда, ездить в Хондзё было опасно из-за воздушных налетов.

– Придется тебе пожить у дяди в Сиракава, – сказал как-то отец за завтраком.

– Нет, не хочу, – возразила сестра, прежде никогда не перечившая отцу.

– Напрасно, – сказала мать, – ты там никого не стеснишь. Да и нам спокойнее.

Дядя, живший в Сиракава, старший брат матери, служил в управлении столичного водопровода. У него была дочь Аяко, годом младше меня.

Мы как раз закончили завтрак, когда зажужжал зуммер радио.

«– Сообщение Восточного военного округа! Сообщение Восточного военного округа! Вражеские самолеты приближаются с юга в направлении полуострова Идзу».

– Что-то рано сегодня, – произнес отец.

В тот же момент противно завыли сирены, и снова прерывисто зажужжал зуммер радио.

«– В районе Канто воздушная тревога. В районе Канто воздушная тревога. Говорит штаб военно-морского округа Ёкосука…»

Мы затаили дыхание. Сейчас опять заревет сирена, потом с грохотом начнут рваться снаряды зенитной артиллерии, позиции которой находились в Касуга.

Отец поднялся, раздвинул сёдзи, распахнул дверь на веранду. Потом спустился во двор и открыл вход в убежище. Холодный утренний воздух ворвался в комнату. Мать тоже вышла во двор и положила мокрый соломенный мат на противопожарную бочку.

– Ну-ка, дети, идите.

Мы с сестрой, надев капюшоны и прихватив одеяла и матрацы, спустились в убежище. Мать пошла вслед за нами. Никто не произнес ни слова. Тишину нарушали лишь прерывистые звуки сирены, которая то умолкала внезапно, то снова начинала зловеще выть, держа нас в напряжении. В зимнем небе с грохотом рвались снаряды зенитной артиллерии. Последним в убежище спустился отец. Он закрыл вход толстой, обитой жестью крышкой и в темноте, пахнувшей плесенью, зажег свечу, после чего уселся, скрестив ноги.

– Беда! Еще немного, и на месте Токио останется один пепел, – отрывисто сказал отец, – все сгорим.

Мы с сестрой завернулись в одно одеяло. Дрожа, она обняла меня, и ее дрожь передалась мне.

– Ужас, что творится, – дрогнувшим голосом произнесла мать.

– Говорят, противник высадился на острове Иогасима. И если падет Окинава, бои начнутся уже в самой Японии, – сказал отец, и обратился к сестре: – Ёко!

Сестра молча посмотрела на него.

– Завтра же поезжай к дяде в Сиракава. Я сегодня позвоню ему на работу. Там все же безопаснее. Сейчас главное – выжить. Теперь осталось уже недолго.

– Хорошо, отец, – ответила сестра, судорожно стиснув мое плечо.

– Мама с Кадзуо в конце месяца уедут в Иватэ. Надо как-то пережить это трудное время. А потом снова будем все вместе. Я же пока поживу в университете.

– Да, как-то надо продержаться, – тихонько всхлипнув, сказала мать.

– Не надо, мама! – воскликнула сестра.

Мать вздохнула и перестала плакать.

– Посмотрю, что там делается. – Отец открыл крышку. – Все тихо!

На следующий день, когда я собрался в школу, мать сказала:

– Я съезжу к дяде в Сиракава. Мы ведь уезжаем, надо попрощаться. У него и заночую, а утром вернусь. Отец сегодня дома, так что, надеюсь, все будет в порядке.

– Ладно. Передай привет Аяко.

Мать ласково улыбнулась и кивнула.

«– Какая мама красивая, – вдруг подумал я».

Я шел вдоль ограды Китидзёдзи, стараясь ступать по снегу, – там, где падала тень от ограды, снег еще не растаял. Возле служебного входа в храм, рядом с огромным деревом гингко, я остановился. Выложенная камнем дорожка, которая вела во двор храма, была очищена от снега, но по обеим сторонам ее, словно неодолимое препятствие, лежали сугробы. Деревья рядом со звонницей в лучах утреннего солнца казались белыми, будто покрытыми снегом.

– Кадзуо-тя-ян! – донесся до меня голос сестры. Я оглянулся. Стоя у дома, сестра махала мне рукой. Видимо, прощалась со мной, поскольку на какое-то время мы должны были расстаться. Издали сестра казалась совсем маленькой, а рука ее тонкой и очень длинной. Свет бил мне в глаза, и я не мог разглядеть выражение ее лица. Я тоже махнул ей рукой несколько раз и побежал, все время оглядываясь.

Я уже был у трамвайной линии, когда меня словно пронзило предчувствие, что, быть может, мы больше никогда не увидимся с Ёко. Я остановился, чтобы еще раз посмотреть на сестру, но ее уже не было у дома, и мною овладела печаль, какой я еще никогда не испытывал. Предстоящая разлука показалась мне самой смертью. Я не стал садиться в трамвай. Пройти мне надо было всего две остановки. И пока шел, ощущал пустоту в сердце.

До народной школы Комамото, где я учился, от трамвайной остановки надо было идти вдоль кирпичной ограды по дороге, покрытой клинкером. Там все сплошь было застроено, так что самого здания школы и не разглядишь. Говорили, что школа эта была построена в период расцвета после реформы Мэйдзи. Я любил и эту кирпичную ограду, и эту покрытую клинкером дорогу, куда не проникало солнце.

Я вошел в школьный вестибюль, тихий и темный, поднялся на второй этаж. В коридоре у окна стояли две девочки и о чем-то разговаривали. В классе не было ни души. Я походил там немного, потом сел за парту своего друга Одзаки, погибшего во время недавнего воздушного налета. Вспомнил его лицо, тонкие белые руки. Из-за болезни сердца он не эвакуировался. Трудно было представить себе, что его нет в живых. Но в живых его не было. Смерть теперь подстерегала каждого. Однако ощущение ее неизбежности не вызывало страха. Я снова осмотрел класс, невольно останавливая взгляд на партах тех, кто погиб.

В класс вошли девочки, беседовавшие в коридоре. Они рассказали, что нашу учительницу Фукацу, тяжело раненную накануне во время воздушного налета, отвезли в больницу.

– В какую?

– Кажется, в Комагомэ.

– Говорят, весь район, от Дангодзака и дальше разбомбили фугасками.