Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 22 страниц)

Ёко вернулась к полуночи. Тетя давала ей на карманные расходы вполне достаточно, но она все равно подрабатывала по вечерам. Впрочем, нередко это был лишь предлог, чтобы не приходить домой допоздна. Она встречалась с мальчиками, приучилась к виски с содовой. Вот и сегодня пришла раскрасневшаяся, довольная.

– Добрый вечер!

– Наконец-то. Проголодалась?

– Ага. Ничего не ела, только нигири. Ужасно вкусные были. Я две штуки съела, вот таких здоровых. Все прямо рты поразевали.

Даже не заметив, в каком состоянии находится тетя, Ёко прошла в свою комнату. Некоторое время было слышно, как она напевает себе под нос модную песенку и чем-то громыхает, потом все стихло. Ёко всегда легко засыпала, а сейчас она была еще и под хмельком, и ее мгновенно сморило.

Масаё поднялась, пошла на кухню, порыскала в холодильнике и буфете. Аппетита не было, но Ёко сказала что-то про нигири, и это навело ее на мысль перекусить: что-нибудь в этом роде она еще, пожалуй, съела бы. Убедившись, что рис в плошке еще не остыл, она сполоснула руки и посолила его. Острые приправы к рису были ей не по вкусу; отвергнув даже обычный листочек сушеной водоросли нори, она ограничилась тем, что достала приготовленный на завтрак маринованный огурец и положила его на тарелку. Но приготовленные своими руками нигири показались ей невкусными. Масаё без всякого аппетита пережевала зернышки риса, которого не пробовала уже несколько месяцев, почистила зубы, стерла косметику и легла. Когда свет погас, стало видно, как в аквариуме, вспыхивая, плавают неоновые тетры.

Следующие три дня Масаё жила как слабоумная. Она не сознавала, что делает, двигалась машинально. Из нее словно воздух выпустили, и Масаё содрогалась при мысли, что это уже старость. Ёко, разумеется, тоже заметила, как переменилась тетя, но когда та объяснила ей, что потеряла рубин, она просто-напросто расхохотала

сь.

– Всего-то? И из-за этого вы так расстроились? На вас не похоже!

– Да ведь я этот камень любила, Ёко-сан, лет двадцать с ним не расставалась. И стоит он дорого, сказать сколько – ты тоже нос повесишь. Восемьсот тысяч иен.

– Ого! Дорогая вещь рубины.

Цифра, однако, не произвела на Ёко особого впечатления. Наверное, она просто не ощущала как следует ее масштаба: всего, что ей на сегодняшний день хотелось иметь, можно было вдоволь накупить и на десятую часть этой суммы. Масаё решила не говорить Ёко, что рубин предназначался ей. Тогда бы она скорее всего действительно расстроилась.

– Тетя, а я вот что хотела спросить: вы знаете такого Тоояма-сана?

– Тоояма? Кто это?

– Имени он не назвал, а фамилию, он сказал, тетя знает. Пучеглазый такой, с виду совсем мальчишка, но он говорит, ему уже двадцать восемь.

– А откуда ты его знаешь?

– Подруга познакомила. Шепнула мне, что он порядочный негодяй. А вы-то откуда знаете?

– Да так просто, а что он тебе говорил?

– Все намекал на что-то.

– На что же именно?

– Ваша тетушка, говорит, красавица, но вы, мол, тоже ничего себе, и так пристально на меня посмотрел. Вы думаете, это все? Он потом вот еще что говорил: я, говорит, люблю, когда женщины не красятся, потому что это опрятно, но все-таки гораздо больше люблю, когда красятся, это так женственно. Ах, думаю, нахал. А он говорит, – вы бутон, а цветком будьте красным. И когда провожал меня, положил мне руку на плечо и говорит: поклонись тетушке, но знаешь, ты расцветешь в чудесный красный цветок. Противный какой-то.

– Нечего тебе с ним встречаться. Впрочем, если еще раз увидишь его, можешь пригласить сюда.

– То есть как? То не встречайся, то пригласи! – рассмеялась Ёко, не подозревая, что творится в душе у тетки. Откуда ей знать, что рыбка гуппи получила прозвище Дзиро-тян в память об этом самом Тоояме.

Когда Масаё услышала от племянницы имя Дзиро Тооямы, она моментально вышла из своего полузабытья и долго не могла найти себе места. На следующий день, побывав в ювелирной лавке и в мастерской, она в одиночестве отправилась бродить по Гиндзе. Утомившись, она зашла в кафе, отдохнула, потом пообедала в ресторане и снова пошла бродить. Когда загорелись огни рекламы, она почувствовала страшную усталость. Собравшись с силами, Масаё зашла в ближайший бар. Не только бары, где она бывала с Дзиро, но и любые заведения вызывали у нее в эти дни какой-то странный трепет предчувствия, и сейчас она страстно хотела, чтобы в этом баре ей случайно встретился Дзиро. Она уселась в углу и заказала бренди. Официантка и бармен с любопытством поглядывали на пожилую даму, которая не пила, а только тихо смаковала аромат напитка. Масаё с независимым видом, не торопясь, разогрела бокал ладонями и втянула сильный запах бренди сразу через нос и рот. Сегодня это был уже не первый бар, и ей достаточно было запаха, чтобы раскраснеться и опьянеть. Ожидая мужчину, который не придет, она с горьким облегчением убеждалась, что ей больше нечего ждать от жизни.

Когда она вернулась домой, Ёко, видимо, только что пришедшая, принимала ванну. Дверь ванной комнаты была распахнута настежь. Был двенадцатый час, и горничная, конечно, уже ушла.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, тетя. Что это вы так поздно сегодня? – как ни в чем не бывало отозвалась Ёко, ничуть не стесняясь своей наготы. Она была аккуратного сложения, с тоненькой талией. Сквозь мыльную пену проступала загорелая кожа. На животе пена застыла большими хлопьями. Энергично намыливая бедра резиновой губкой, Ёко напевала танцевальную мелодию. Очевидно, она сегодня много танцевала, и возбуждение еще не улеглось.

Масаё и не думала отчитывать племянницу, она лишь молча смотрела на нее. Простодушная молодость. Теряет голову от избытка сил. Подобно тому как опытный гранильщик видит в грязном куске породы будущий блеск драгоценного камня, Масаё угадывала в грубоватом облике Ёко обещание женственности. Через два десятка лет и эта девочка воспоет свое тело. При этой мысли Масаё вдруг почувствовала щемящую нежность.

– Ёко, – позвала она.

– Что такое, тетя?

Ёко растянулась в ванне и смывала с себя пену, но голос тетки заставил ее удивленно привстать: Масаё в первый раз назвала ее просто по имени.

– Нет-нет, ничего. Ты такая веселая, вот и я как-то так…

– Уф. Я что-то пьяная совсем. Бренди пила, в первый раз. До чего крепкое.

Ёко подняла руку, чтобы привести в порядок волосы, и на пальце сверкнуло что-то красное. Девушка с плеском поднялась, потянулась за банным полотенцем, завернулась в него и вылезла.

– Ёко-сан! Что это за кольцо?

– Это мне подарили. Рубин, говорят.

Прозрачный красный камень выглядел карат на семь. Если это настоящий рубин, он стоит не меньше миллиона иен. Пока Ёко снимала кольцо, чтобы показать тете, Масаё успела оценить его. Искусственный камень, к тому же золото от силы четырнадцатой пробы.

– Что, тетя, дорогой, наверно?

Хоть Ёко и жила у тетки-дизайнера, но драгоценностями совершенно не интересовалась. Разве что знала, сколько стоил пропавший рубин.

– К сожалению, имитация.

– A-а, стекляшка.

Ёко ничуть не огорчилась. Даже напротив, отставила руку и стала любовно разглядывать камень на пальце.

– Ёко-сан, кто тебе его подарил?

– Не скажу! – Глаза племянницы лукаво заблестели. Но Масаё уже настаивала, охваченная мучительным подозрением:

– Говори! Это Тоояма-сан, да?

– Тоояма-сан? – удивленно переспросила Ёко. Дзиро Тоояму она с тех пор не видела и даже фамилию эту почти забыла.

Ёко так и не сказала, кто подарил ей кольцо. Она объяснила тете, что это просто один знакомый мальчик и что ничего такого тут нет. И недоуменно спросила, почему тетя вспомнила про Тоояму. Масаё убедилась, что Дзиро Тоояма тут ни при чем, и, устыдившись собственных подозрений, скрылась от любопытства Ёко у себя в комнате. Один из аквариумов выглядел пустым. Она подошла поближе: в нем плавали мальки жемчужных гурами. Их было штук двадцать. Очень мало для такого количества икры. Тут Масаё вспомнила, что все это время она совсем не смотрела за рыбками. Сегодня полагалось ожидать наставника, но в ее отсутствие он, судя по всему, не приходил. Наверное, если хозяин рыбок перестает о них заботиться, то и наставнику незачем проявлять особое рвение. Рыбки двигались медленно, были какие-то вялые. Вода заметно помутнела: очевидно, в ней расплодился планктон. Разноцветная галька на дне тоже была грязная, вся в экскрементах и остатках корма.

Завтра надо будет наконец почистить аквариумы, а то рыбки без хозяйского глаза совсем истоскуются. Но мысль о завтрашних хлопотах не доставила ей радости. И ведь не пила, только нюхала, а совсем опьянела, и до сих пор рукой не шевельнуть – что же это было за бренди? Сил едва хватило, чтобы снять косметику; даже не приняв ванны, она рухнула на постель. Когда на следующее утро Масаё, как обычно, проснулась на рассвете, в комнате что-то было не в порядке. Старческий дальнозоркий взгляд ясно видел, что дальняя стена, которой положено быть голубой, сделалась какой-то беловатой. Не в порядке были аквариумы. Она немедленно вскочила и, как была, растрепанная, подбежала к ним. Рыбки уже не просто вяло двигались: они явно были больны. Некоторые вдруг перевертывались вверх брюшком. Часть рыбок окрасилась в белесый цвет. Сомнений не было: рыбки заболели ихтиофтириасом. Телефона у наставника не было. Старичок разводил своих рыбок на воле, за городом, связаться с ним можно было разве что телеграммой. В качестве первой помощи Масаё сумела придумать только одно: сменить воду в аквариумах и добавить в нее немножко соли. Но по утрам вода сильно пахла хлоркой. Кроме того, быстрое перемещение в холодную воду могло оказаться для рыбок смертельным. Масаё вся в слезах побежала на кухню, зажгла газ и начала кипятить воду.

Между тем ихтиофтириас делал свое дело: рыбки умирали прямо на глазах. Первыми погибли суматранские барбусы. Эти маленькие желтые рыбки с черными полосками, носившиеся по аквариуму, словно регбисты в форме, переставали двигать жабрами и всплывали кверху брюшком. Одна за другой погибли все шесть.

Остальные рыбки уже давно вызывали тревогу, было заметно, что им не по себе; барбусы же погибли мгновенно. Масаё вынимала рыбок сачком, и они окончательно переставали понимать, что происходит.

Она разводила рыбок уже почти три года, но все это время ей помогал наставник; если рыбки заболевали, он обнаруживал это немедленно, и все шло хорошо. Бывало, конечно, что какие-нибудь рыбки заболевали и умирали, но чтобы все аквариумы сразу за одну ночь охватил ихтиофтириас – такого еще не случалось. Впрочем, нет, вовсе не за одну ночь. Если бы она была внимательнее, болезнь можно было бы предотвратить еще три-четыре дня назад.

Все кастрюли и банки были мобилизованы на кипячение воды. Пока вода остывала, Масаё встревожилась за жемчужных гурами: рыбки явно мучились. Потом и ярко разукрашенные в золотую и синюю полоску зебры-данио стали терять чувство равновесия. Петушки, обессиленно выпучив хищные глаза, начали опускаться на дно и цепляться за гальку.

– Доброе утро.

– А, это ты. Налей сюда воды. Скорей. Поставишь на плиту. Потом пойди в аптеку и купи сернокислого хинина.

– Сернокислого чего?

– Хинина. Если нет, можно красной настойки. Быстрей, быстрей.

На охлаждение воды ушел весь лед из холодильника. Масаё решила измерить температуру воды, сунула в нее градусник и загнала ртуть на самый верх. Горничная принесла настойку и тут же была отправлена за термометром.

Тазики, блюда, вазы – все сосуды, какие были в доме, пришлось вытащить из кухни и расставить на полу в комнате Масаё. В них остывал кипяток. В аквариумах в красной от настойки воде беспокойно плавали рыбки.

– Ух ты, что творится! – вырвалось у Ёко, когда она заглянула в комнату. Возглас был не столько испуганный, сколько заинтересованный.

– Барбусы погибли. Ох, и гурами тоже!

– А что случилось, заразились чем-то?

– Да. Видимо, ихтиофтириас.

Ёко, не выказав к болезни рыбок особого интереса, потребовала у горничной завтрак.

– Вчера так напилась, а сегодня хоть бы что. Голодная только очень, наверно, потому что не ужинала. Поскорей, ладно?

– Понимаете, ваш завтрак еще не готов.

– Черт-те что. Рыбки, значит, важнее. Ну ладно. Обойдусь тетиными сухариками. Потерплю.

Горничная была занята: мыла освободившийся аквариум. Ёко, поворчав, сама достала молоко, масло, начала резать хлеб.

Раздался вскрик и звонкий грохот бьющегося стекла. Ёко задела широкую спину горничной, и огромный аквариум полетел на пол.

– Что еще у вас там такое? – взвилась Масаё.

– Простите, сударыня…

– Что «простите»? Что мне проку в твоих извинениях? Аквариум я ими не склею. Неужели не видишь, что я тороплюсь? И ты тоже, Ёко-сан, как можно быть такой невнимательной? Ну, не позавтракала бы разок, от этого не умирают.

Ёко вдруг взорвалась.

– А рыбки вот умерли?

– Да, ты же видела.

– И хорошо, что подохли! Что рыбки, что камни

ваши: роскошь жуткая, а толку-то что? Пользы от них никакой. Пускай все подыхают, все равно никому не нужны.

Масаё побелела как полотно, у нее задрожали губы. Ёко пришло в голову, что она еще не видела тетю такой непричесанной и совсем без косметики. Смотреть на останки ее красоты было страшно. Ёко, затаив дыхание, проскользнула мимо тети, влетела к себе в комнату, сбросила ночную рубашку и стала натягивать первый попавшийся на глаза костюм. Сначала ей захотелось тут же навсегда уйти из этого дома, потом подумалось, что было бы жестоко оставлять и без того одинокую тетку; она то дрожала от страха, то снова закипала гневом и никак не могла прийти в себя.

Когда она выглянула в дверь, Масаё сидела на кровати с безучастным видом.

– Тетя, я пошла.

– A-а, счастливо.

Дверь закрылась, шаги пробежали по коридору. Масаё не прислушивалась, но слышала их, и ей вспомнился стеклянный рубин, сверкнувший на пальце Ёко. Поддельный камень, безусловно, шел ей, такой молодой. Он был на своем месте. Ёко не привыкла прощаться, когда уходила, и Масае поняла, что, заглянув к ней, девушка как бы просила прощения за недавнюю резкость, но она расслышала в словах Ёко и кое-что еще: желание поддержать и утешить старую тетку. Она ощутила это желание девушки всем своим телом.

Словно стряхнув с себя все происшедшее, Масаё поднялась. В воде, багровой от красной настойки, большая часть рыбок по-прежнему почти не подавала признаков жизни, и только маленькие гуппи почему-то были полны энергии: такие же смешные, как и всегда, они подрагивали хвостиками и все мельтешили, мельтешили перед глазами.

1959

Shotaro Yasuoka.

«Жена Ростовщика»

Помню тот день, когда я впервые пошел к ростовщику. Приятель научил меня, как это делается, и однажды вечером я переступил порог лавки, расположенной в глубине квартала. Когда, поднырнув под свисавшую с навеса бамбуковую штору, я отворил решетчатую дверь, меня охватило чувство, будто я совершаю страшный грех – я стану уже не таким чистым и непорочным, каким был до этого. На моем лбу будет выжжено клеймо: пропащий человек.

Сняв с руки часы, я положил их на дубовый прилавок.

Дали пятнадцать иен. Когда я выходил из лавки, приказчик и стоявший за его спиной мальчишка-рассыльный поклонились: «Спасибо», – я удивился.

В тот момент я никак не мог взять в толк, почему меня еще и благодарят, когда сами же дали мне деньги. Не прошло и полугода, как я уже наловчился вести дела с ростовщиком, и теперь самоуверенно наставлял приятелей, к каким махинациям прибегать, чтобы избежать грабительских процентов, что и когда выгоднее всего закладывать. Недалеко от нашего дома, возле станции частной железной дороги, находилась лавка ростовщика с бетонным хранилищем. Но, несмотря на то, что эта лавка была совсем близко от нас, туда я ни разу не заходил. Больше всего я боялся, что если буду туда ходить, то мать, с которой мы жили вдвоем, обо всем узнает.

Мать делала вид, будто ей невдомек, чем я занимался, когда не бывал дома. Я делал вид, будто она не догадывается, что я не хожу в университет, и все дни провожу у приятеля, который снимает комнату, и пишу что-то несусветное; будто не догадывается, что ночую в Ёсивара или Таманои, хотя говорю ей, что поехал на экскурсию… И все же время от времени она вытаскивала кое-какие предметы, в беспорядке валявшиеся в ящике моего стола, и с невинным лицом раскладывала их на видном месте. Я, правда, не знал, нарочно она это делала или просто так.

В такие минуты я старался не встречаться глазами с матерью, а в душе возмущался ее поведением. Разумеется, я понимал, что чем больше я буду злиться, тем хуже будет мне самому, и это еще сильнее раздражало меня.

В тот день на радиоприемнике в столовой я обнаружил письмо от F., которому следовало бы лежать в моей комнате. F. – мой приятель, но мать его ненавидела. Я с ним уже давно не поддерживал отношений. Сколько раз говорил об этом матери, – кажется, могла бы уж понять. Но ссориться с ней не хотелось. Когда я высказывал ей свое недовольство, она лишь удивлялась.

– Да, в самом деле? – и все. А если разговор заходил дальше, начинала нудно выговаривать:

мол, чем я тебе не угодила с этим F.?

На этот раз я нарочно на глазах у матери положил письмо в карман и поднялся в свою комнату на втором этаже. Внутри у меня все клокотало… Тогда-то у меня и возникла идея взять денег у ростовщика и куда-нибудь сходить. Пусть мать помучится от подозрений, уж это ей точно будет не по душе.

Открыв дверь, я удивился.

За прилавком лицом к двери сидела женщина в кимоно, поверх которого был надет фартук. Только и всего, но мне почему-то стало не по себе, и я растерялся.

– Заходите, пожалуйста.

Женщина неожиданно улыбнулась… Лицо ее, без всякой косметики, просветлело.

– Знаете, я здесь впервые… – сказал я, испытывая какую-то неловкость. Но она в ответ сказала, все еще улыбаясь:

– Вы живете, видимо, поблизости. Нас это весьма устраивает.

Сначала я никак не мог понять, что она имеет в виду. Может быть, считает меня еще ребенком, который никогда не был у ростовщика?

Я подумал так только потому, что сам, несомненно, хотел, чтобы она видела во мне такого ребенка. Но я напрасно беспокоился. Она просто имела в виду, что мы можем обойтись без формальностей, необходимых для тех, кто еще

никогда не закладывал вещей.

Спасибо еще, что с первого взгляда поняла, что я не какой-нибудь проходимец.

Я протянул ей толстое зимнее пальто. Я уже говорил, что, выходя из дому, я был так зол, что, не таясь, схватил эту громоздкую вещь. Но, как я сейчас понимаю, мне все-таки было немного стыдно.

– Зимнее, – сказала она.

Потом расстелила пальто на коленях и, поглаживая его, сказала:

– Пальто прекрасное.

– Сколько дадите? – спросил я.

– Даже не знаю… – Женщина снова улыбнулась. – Надо спросить у папаши.

Она поставила меня в глупейшее положение. Если она не оценивает вещей, чего ради я так волновался. Но главное другое – меня покороби-ло сказанное ею слово «папаша».

Женщина встала, чтобы позвать «папашу». Из-под черного кимоно выглянули белоснежные носки. Не по возрасту скромное кимоно, гораздо скромнее того, что носит моя мать. Значит, «папаша» ей не отец – это ясно. Но в то же время женщина не была похожа и на замужнюю хозяйку лавки.

Вышел «папаша». Это был мужчина могучего телосложения. Маленькая женщина доходила ему лишь до плеча. Когда этот толстяк, шурша своим огромным коричневым кимоно, сел напротив, мне показалось, что передо мной бык или бурый медведь. Ему было под пятьдесят. Между ним и женой разница, наверно, лет двадцать.

– Хорошее пальто, – сказал и он и, покачиваясь, добавил: – Ну что ж, себе в убыток – пятьдесят иен, пойдет?

Я изумился. Он предлагал намного больше, чем я рассчитывал. Время было военное, и цены на старые вещи непрерывно росли, но все равно эти пятьдесят иен показались мне непомерной суммой. Разумеется, я сказал, что сумма меня устраивает. Хозяин расправил пальто на огромных коленях и вдруг сказал, подняв ко мне заплывшее жиром медвежье лицо:

– Ух ты. Я и не заметил. Воротник-то порядком потерт.

«– Крышка, – подумал я. – Я и сам знал, что воротник пообтрепался».

– Да, здесь уж ничего не поделаешь. Самое большее могу дать половину.

Это тоже было неплохо. Но мне почему-то показалось, что и мое человеческое достоинство срезали наполовину.

Женщина (сейчас, рядом с «папашей», она выглядела настоящей хозяйкой) достала из сейфа деньги и, отсчитывая их, снова взглянула на меня с улыбкой. Чувствуя, что совершаю нечто постыдное, я взял деньги. На что я употребил эти деньги – не помню. Помню только, что прошло лето, прошла осень, наступила зима, а у меня не возникало желания выкупить пальто.

Я вносил проценты, закладывал вещи, выкупал заложенные в других местах и относил их в эту лавку.

Каждый раз жена ростовщика, улыбаясь украдкой, разговаривала со мной. В лавке было тихо и уныло, как в храме. В глубине виднелась толстая железная, как у сейфа, дверь, которая вела в хранилище. Оттуда тянуло холодом и затхлостью мертвечины, смешанной с запахом плесени. Но стоило ей улыбнуться, и сразу же все вокруг оживало, точно зажигали светильник, и лавка сразу приобретала жилой вид, становилась уютной.

Я понимал, что мне нужно быть осторожным. «Папаша» почти никогда не показывался, но мне не следовало забывать, что каждый раз, когда я любуюсь ее улыбкой, где-то за ее спиной маячит верзила – то ли чересчур великодушный, то ли чересчур лукавый – не понять.

Может показаться, что я влюбился в жену ростовщика. Нет, ничего подобного не случилось. Правда, если бы меня спросили, что такое любовь, я бы не смог ответить, но, так или иначе, я почему-то теперь неизменно пользовался только этой лавкой. Можно сказать, видимо, так: «Тот, кто занимает деньги, непроизвольно стремится завоевать доверие того, кто их дает, и поэтому всегда снедаем желанием понравиться ему, а это уже движение сердца, близкое любви». Бывая в

лавке, я всегда поражался этому.

Когда кончались летние каникулы и я пришел в лавку, чтобы выкупить свою форму, женщина сидела, за прилавком, подперев щеку рукой. Она была бледна.

– Вы в кого-то влюблены? – спросила она участливо.

– Почему вы так думаете?

– Зачем бы вам столько денег, не будь любимой девушки?

Захваченный врасплох, я не знал, что ответить. Женщина сказала, что, не иначе, я где-то прячу любовницу, если по дороге из родительского дома в университет так часто забегаю к ростовщику. А у меня никакой любовницы не было, и я решительно тут же заявил, что она ошибается.

– Но женщин вы, наверно, уже знали?

– Разумеется.

– Вам не следовало бы доставлять столько беспо-койства своим родителям.

Меня прямо передернуло. «Вам-то какое дело», – хотел я ей сказать.

Взглянув на нее, я увидел, что ее бледное лицо покрылось капельками пота. Мне стало не по себе. Наверно, она вся такая потная, до белоснежного воротничка, выглядывающего из-под кимоно. И в ее склоненной фигуре, во всем ее облике я вдруг ощутил Женщину со мной такого прежде никогда не бывало.

Начался новый семестр, но в моей жизни ничего не переменилось. Я по-прежнему и от учебы отлынивал, и беспутничал, но без всякого удовольствия. Мать все беспокоилась, что у меня такие приятели, как F., но к тому времени все они уже покинули меня. Я не был столь отчаянным, как они, мне не хватало храбрости без оглядки идти «дорогой беспутства». Был у нас один дальний родственник, который никогда в жизни не работал, не женился и в конце концов, растеряв все свое имущество, умер факельщиком на похоронах.

– Ты тоже хочешь стать таким же? – без конца повторяла мать и обращалась со мной так, будто я и в самом деле похож на этого родственника. Она махнула на меня рукой и была бы, наверно, довольна, если бы из меня и в самом деле ничего путного не вышло. В общем, жена ростовщика зря меня упрекала. Во всяком случае, я был не таким уж плохим сыном.

В конце концов я даже перестал ездить на «экскурсии». Мне уже и в голову не приходило тащиться через весь город на окраину, чтобы потом, усталым и измученным, добираться домой. Намного приятнее было сидеть в лавке ростовщика и разговаривать с хозяйкой.

Она, видимо, решила, что на своих «экскурсиях» я заразился дурной болезнью и теперь лечусь. Она спокойно рассуждала об этом и даже сказала, что прекрасно понимает меня – с ней, мол, тоже когда-то случилось такое же.

– Вот почему я не могу иметь детей. Сейчас успокоилась и не так уж хочу ребенка, а прежде…

Мне очень хотелось узнать, чем она занималась раньше, но спросить я не решался.

О ее муже (а может быть, совсем и не муже, а хозяине) мне было известно и того меньше. Видимо, у него было много разных лавок, разбросанных по городу, и он каждый день бывал то в одной, то в другой, но так ли это на самом деле, я точно не знал.

Однажды женщина предложила мне билет в кино:

– Ну что я за недотепа. Вот купила, а пойти не могу.

Я подумал, что она имела в виду не только свое нынешнее положение, но и прошлое тоже, и, чтобы подбодрить ее, сказал:

– Почему не можете? Разве нельзя попросить, чтобы кто-нибудь присмотрел за лавкой?

– Но одной идти… Вы же не составите мне компании?

– Отчего же, я охотно пошел бы.

Но женщина, как и следовало ожидать, улыбаясь, покачала головой. Я не сомневался, что так и будет. Она верна своему мужу, мне это было приятно, но в то же время и обидно, что не смогу пройтись с ней по улице.

В мире становилось все неспокойнее. Однажды в кино я был поражен, услыхав «Песню фашистов», запрещенную правительством Бадольо, а когда вышел на улицу, там продавался экстренный выпуск, в котором сообщалось о капитуляции Италии и новом приходе к власти Муссолини.

Казалось бы, все оборвалось на полпути, а тут снова начинается.

Чтобы с помощью ускоренной подготовки срочно восполнить нехватку младших офицеров армии и флота, началась мобилизация студентов. Как раз в это время в лавке ростовщика мне поручили необычную работу: предложили привести в порядок книги, оставленные в закладе студентом, которого внезапно отправили на фронт.

Сначала я отказался, честно признавшись, что плохо разбираюсь в книгах.

– Но лучше, чем папаша, – сказала женщина, – и в конце концов я решил согласиться.

Так я впервые попал в хранилище. Его каркас был сделан из толстенных бревен, между которыми была натянута металлическая сетка от мышей – как в тюрьме, подумал я.

Книг было всего двести – главным образом переводная художественная литература, но были и японские, всё новые и тщательно подобранные, так что я понял: мне предстоит не особенно обременительная работа – сложить их в ящики. Собрание сочинений Бальзака, Собрание сочинений Жида, Собрание сочинений Достоевского, Собрание сочинений Гёте, Собрание сочинений великих мыслителей – все тома без единого пропуска. Надо же такое – одни собрания сочинений, восхитился я, недоумевая. О чем думал этот призванный в армию студент, заложив все свои книги ростовщику? Может быть, он никогда в жизни так и не узнает, что его библиотеку приводил в порядок такой беспутный человек, как я.

Я вдруг отчетливо представил себе этого студента: как и я, он то и дело появлялся в лавке ростовщика и перетаскал сюда одну за другой все свои книги. Я даже почувствовал вдруг расположение к нему: он не читал и не продавал книг, а закладывал их, чтобы когда-нибудь выкупить, уплатив проценты, на полученные им деньги снова покупал книги, которые опять закладывал. Но в то же время я не мог не ощутить неприятное чувство, будто к телу моему прилип злобный призрак – человека, который механически повторял одно и то же и не собирался делать ничего иного, – мне казалось, что он неотрывно следит за мной в этом хранилище, затянутом металлической сеткой.

– Простите, что помешала.

С этими словами вошла хозяйка. Сквозь решетчатую дверь стоявший внизу закладчик, освещенный со спины, виднелся черным силуэтом. Она приставила к стене лестницу и, поднявшись на несколько ступенек, достала пакет, аккуратно завернутый в бумагу. Движения ее были профессионально ловкими.

– Осторожно! – сказал я, сидя на полу и глядя на женщину, стоявшую на лестнице.

В нос ударил запах нафталина и лежалой материи, в глаза бросилась белизна носков, выглядывавших из-под подола черного кимоно.

– Ничего. – Сказав это голосом беспечной девчонки, женщина, глядя на меня сверху вниз, на мгновение застыла на лестнице. Затем с пакетом в руке она неуверенно спустилась вниз.

– Противный, – коротко бросила она и вышла.

А я заметил, что только сейчас освободился от прилепившегося ко мне призрака, «повторявшего одно и то же».

В тот вечер женщина сказала, чтобы я пришел ужинать. Я отказался. И не потому, что намеренно отвергал ее радушие – мне просто было неприятно, чтобы меня угощали в благодарность за работу.

– Очень жаль, – огорченно сказала она.

– Не беспокойтесь. Это было не так уж трудно…

– Правда, очень жаль.

Она нахмурилась и чуть ли не с мольбой смотрела на меня. А я непроизвольно вспомнил того огромного, точно медведь, верзилу. Сегодня он куда-то ушел. Но я не сомневался, что это он распорядился покормить меня, когда я кончу работу.

Она снова повторила тихонько:

– Очень жаль. Право, очень жаль.

Мне вдруг захотелось прижать к себе эту женщину, стоявшую потупившись передо мной.

«Но если я это сделаю, она, чего доброго, еще рассердится», – подумал я, с трудом сдерживая порыв. Меня неотступно преследовала мысль о ее профессии в прошлом, – женщины, которые занимаются этим, строго блюдут себя, они охраняют свое тело из профессиональных соображений.

Неужели она рассердится? Всерьез рассердится? Чувствуя с раздражением, как все мое тело напряглось, я без конца, точно листая страницы книги, повторял эти слова. А может быть, я не столько опасаюсь, что женщина рассердится, сколько трушу? Я наклонился и неловко положил руку на ее плечо… Плечо у нее оказалось неожиданно мягкое. А тело – как налитое. В следующее мгновение ее лицо прижалось к моей груди. Я окунулся в терпкий запах ее волос, запах ее горячего тела.

Я вернулся домой, когда уже совсем стемнело. Голова горела, в горле пересохло.

– Где тебя носит, ночь уже, – сказала мать, буравя меня взглядом.

Не все ли ей равно? Мне не хотелось отвечать, и я, пройдя мимо стоявшей у меня на пути матери, прямиком направился в свою комнату.

– Постой… – окликнула она меня. – Посмотри, пришла сегодня вечером.

Она протянула мне призывную повестку. В ней было указано, что двенадцатого декабря мне надлежит явиться в казарму пехотного полка, расквартированного в Такадзаки. Впереди были еще неделя.

Но неделя пролетела, и я ничего не успел сделать. Каждый день, сменяя друг друга, в доме появлялись все новые и новые люди, – откуда у меня взялось столько родственников и знакомых в городе?

За день до явки в казарму у матери совсем опустились руки, и она безучастно наблюдала, как приходят родственники, как они готовят еду и делают еще массу всяких дел. Я мечтал только об одном – поскорее вырваться из этой суеты.