Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц)

Услышав это, я почувствовал, как напряглись нервы. Зажигательные бомбы сбрасывали обычно ночью, и когда они летели вниз, возникало мистическое чувство, будто кто-то аккуратно разбрасывает вокруг искорки. Тем нелепее казалось то, что черные железные глыбы зверски разрывали все в клочья, это вызывало ярость и отвращение.

– Фугасками!

Я вдруг почувствовал, что конец совсем близок. Девочки на следующий день уезжали к родным. Я оставил их и вышел из школы. Я словно окаменел

По дороге домой я зашел в больницу Комагомэ.

Учительница Фукацу умерла. Как живая, стояла она у меня перед глазами – толстушка в очках без оправы. Она была одинокой.

Выйдя из больницы, я огляделся. Везде видны были следы недавних разрушений. Зияли огромные воронки с вывороченной черной свежей землей. Во все стороны расходились от холма пожарища. Лишь кое-где уцелели трубы, что придавало этой печальной картине вид еще более унылый. Откуда-то просачивался запах газа. Я вдыхал его, разглядывая развалины, и вдруг заметил на противоположном холме Уэно пятиярусную пагоду. Ее свежесть и красота поразили меня. До сих пор она была скрыта от взоров, но после уничтожения целых кварталов стала видна. Я стоял не шелохнувшись, с трудом подавляя в себе желание немедленно отправиться к этой пагоде.

Сильно уставший, я добрел наконец домой, как раз когда отец куда-то собрался уходить.

– Схожу по делу, – бросил он.

– В университет?

Отец помолчал, взглянул на часы.

– Нет, тут в одно место неподалеку. К вечеру, пожалуй, вернусь.

Тон отца почему-то вызвал у меня беспокойство.

– Если задержусь, поешь без меня, не жди. Впрочем, нет, к ужину непременно вернусь.

Я стоял, не в силах пошевелиться.

Уже надевая в прихожей ботинки, отец обернулся ко мне:

– Смотри будь осторожен со светом и хибати. В случае налета беги в храм, там безопаснее, чем в убежище.

– Ага, – только и мог сказать я, – ком застрял в горле. Отец был чем-то взволнован, и его волнение передалось мне.

После ухода отца в доме как будто стало еще темнее и холоднее. Я все сильнее и сильнее тревожился, чувствуя себя как узник в одиночной камере. Я улегся рядом с хибати, на котором кипел чайник, с силой выбрасывая пар. Наблюдая за тем, как пар поднимается вверх, я терялся в догадках, куда пошел отец. Уж не в полицию ли? Эта мысль целиком завладела мною и очень быстро переросла во все усиливающуюся тревогу. Я не был очень близок с отцом, но мне всегда казалось, что он не такой, как все взрослые, которых я знал, что он будто из другого мира. Быть может, это чувство рождала постоянная слежка полиции за нашей семьей? Налеты американской авиации все учащались, становились все ожесточеннее, военная обстановка складывалась неблагоприятно для Японии, но говорить об этом было строго-настрого запрещено. Отец же твердил, что надо потерпеть еще немного. Но ради чего терпеть? Меня не покидало мучительное чувство, что над нашей семьей сгущаются тучи, и причиной тому был «тип». Неужели отец снова вернется с распухшим лицом? Меня захлестнул гнев. Против отца? Против «типа»? Этого я сам не знал. Вдруг я подумал о матери. Подумал с нежностью.

Отец вернулся поздно и не один, а со студентом-корейцем, который прежде жил у нас. Я уже спал, не раздеваясь, завернувшись в одеяло, утомленный потоком сумбурных, самых невероятных мыслей. Я услышал голоса, но никак не мог окончательно проснуться. А отец со студентом, видимо, пришли давно и уже успели поесть. На столе стояла посуда. Отец разливал чай, заваренный из морской капусты. Лю Мёнчже был высокого роста. Он сидел у хибати, скрестив руки. Волосы его были теперь коротко острижены. Лицо осунулось.

– Жаль, что вопрос с квартирой у тебя так и не решился. Но ты можешь пожить здесь. В следующем месяце я останусь в доме один.

Лю Мёнчже ничего не ответил, потом спросил:

– Учитель… Зачем всех заставили произнести эту клятву?

Отец молча пил чай.

– «Мы – верноподданные империи, будем преданно служить государю и стране», – тихо и совершенно бесстрастно начал Лю Мёнчже. – «Мы, верноподданные империи, будем крепить сплоченность, веря друг другу и объединяя усилия… Мы, верноподданные империи, будем воспитывать в себе стойкость и выносливость и

тем самым восславим путь императора…»

Лю Мёнчже взял щипцы, поворошил в хибати золу.

– Тысячу раз заставили повторить эти слова…

Снова наступило молчание. Лю Мёнчже потянулся к чашке и вдруг застонал.

– Больно?

– Да нет, не очень.

– Лю-кун! – Некоторое время отец сидел задумавшись, потом сказал: – Теперь уже недолго. Мне один человек говорил, еще немного терпения. Главное – сберечь здоровье. Во что бы то ни стало выжить. Понял?

– А клятва… тверди ее хоть десять тысяч раз, все равно останешься корейцем. Тебе надо как можно скорее вернуться домой.

Тут я понял, что значит «еще немного терпения». Эти слова отца походили на страшное пророчество и в то же время оставляли луч надежды на выход из зыбкого нынешнего существования, которое становилось все более невыносимым из-за голода и воздушных налетов. «Какое счастье, что отец жив и здоров», – с радостью подумал я и встал.

– Проснулся? А я, видишь, привел Лю-куна.

Отец пристально посмотрел мне в глаза.

– О, как вырос, Кадзуо-сан.

– Лю-ю-сан! – Произнося это имя, я всегда тянул

«ю».

– Вот опять причиняю вам хлопоты. – Лю Мёнчже широко улыбнулся. Я заметил, что лицо у него распухло, все понял, и сердце у меня сжалось. Но выглядел Лю Мёнчже не очень удрученным, и это немного меня успокоило. Успокаивало и то, что отец вернулся домой, – значит, все обошлось. Правда, я подумал, что «тип» теперь наверняка зачастит к нам.

В это время в тишину ворвались воющие звуки сирены. Отец включил радио, сказал:

– Опять начинается…

Один за другим рвались зенитные снаряды, глухо, без отзвука, снова завыла сирена. По переулку пробежал кто-то с криком:

– Воздушный налет! Воздушный налет!

Отец погасил свет.

Так начался беспрецедентный массированный налет на Токио в ночь с девятого на десятое марта. Свыше трехсот бомбардировщиков «В-29» бомбили город до самого рассвета.

С веранды второго этажа было видно, как за чернотой крыш полыхает огнем небо. Казалось, весь Токио объят пламенем. Лишь в тех местах, где властвовал ночной мрак, небо, смыкаясь с ним, было темно-лиловым. Напрасно запускали ввысь трассирующие пули, вокруг и так было светло от зарева пожаров. Сверкали серебряные, отливающие синевой, корпуса «Б-29». Некоторые из них летели на бреющем полете. Это было впервые и производило жуткое впечатление. Рев моторов заглушал грохот рвущихся снарядов.

Эшелон за эшелоном самолеты снижались над бушующим пламенем, делали разворот и направлялись к полуострову Босо.

– Похоже, район Кото сильно пострадал.

Голос у отца сильно дрожал, может быть, от холода. Я с головой закутался в одеяло.

– Как там мама и Ёко?

Отец не ответил.

«– Только бы остались в живых, только бы не погибли, – повторял я, тяжело вздыхая».

Вдруг что-то засвистело резко и пронзительно, и в воздухе рассыпались оранжевые огоньки, разбрасывая вокруг искры. Это были зажигательные бомбы. Они падали на землю через равные промежутки времени, с удивительной точностью. Над главной улицей за храмом взвились вверх языки пламени.

– Здесь становится опасно!

Мы быстро приготовились к тому, чтобы в любой момент покинуть дом.

– Если бомба упадет поблизости, накрывайте голову одеялом и бегите в храм!

Совсем рядом начался пожар, мы даже слышали шипение и треск огня. А тут еще поднялся сильный ветер. Вот и конец, последние минуты. Крыша главного здания храма Китидзёдзи блестела словно вымытая, в ней отражались то синева неба, то зарево пожара. Самолеты медленно снижались, совершали вираж и улетали. Затаив дыхание, я смотрел на разворачивающуюся передо мной картину, трагическую и в то же время прекрасную, – по крайней мере, так я ее воспринимал.

Крохотная часть улицы, где мы жили, в том числе и наш дом, чудом уцелели. На следующий день я, отец и Лю Мёнчже, совершенно измученные, спали до обеда. С улицы проникали какие-то странные запахи. Не было ни электричества, ни газа, не работал водопровод.

Проснулись мы трое почти одновременно, но почти все время молчали. Лю Мёнчже, волоча правую ногу, собрал в переносную печку остатки углей из хибати, вынес ее во двор, развел огонь, вскипятил воду и предложил отцу умыться. Потом с унылым видом стал поджаривать соевые бобы, медленно помешивая их. Я наблюдал за ним с веранды, и печаль его передалась мне. И снова мною овладела тревога за мать и сестру, граничащая со страхом.

После обеда отец отправился узнать, что с ними, и мне ничего не оставалось, как терпеливо ждать его возвращения. Но когда он придет? Я буквально не находил себе места. Скорее всего ничего хорошего ждать не приходится. Воображение рисовало мне трупы, которые я видел не раз, и я тотчас же представлял себе мать и сестру убитыми. Это было как дьявольское наваждение. Я не ждал больше другой, какой-то

лучшей жизни.

Я поднялся на второй этаж. В заваленной вещами комнате по-прежнему стояли праздничные куклы, которые в тот день расставила мать. Алая ткань покрылась толстым слоем пыли, принесенной вчерашним ветром. Будто кто-то неведомый грубо ворвался в нежный, прекрасный мир, наследил и ушел. Я сел, прислонившись к стене, прямо перед куклами, и сразу почувствовал, как спине стало холодно. Но я не уходил, я смотрел на куклы, на белые руки трех придворных фрейлин, на их крохотные, изящно изогнутые пальчики, которые, казалось, вот-вот шевельнутся, и они живо напомнили мне руки матери и сестры.

Скрипнула лестница, и на пороге появился Лю Мёнчже.

– Не замерз? – спросил он, медленно прошел на веранду и сел там на плетеный стул.

– Эти куклы расставила Ёко-сан?

– Нет, мать, – ответил я. – Впрочем, они вместе их расставляли.

Мне стало невыразимо грустно. Только бы не погибли! Только бы вернулись! Комок подступил к горлу. Я едва сдерживал рыдания.

– На родине у меня остались мать и замужняя старшая сестра, – тихо произнес Лю Мёнчже. – Так хочется поскорее их повидать.

Я быстро вытер слезы, взглянул на Лю Мёнчже. Губы его были сурово сжаты. Отец вернулся лишь на следующий день, под вечер, изнуренный, осунувшийся, в испачканной чем-то белым одежде. Казалось, он даже стал меньше ростом. Мы с Лю Мёнчже встретили его мрачным молчанием.

– Так и не нашел… – хрипло произнес он, снял ботинки, пошатываясь, прошел на кухню, резким движением зачерпнул воды из кадушки и стал жадно пить. Такая резкость была несвойственна отцу.

Я сразу понял, что случилось непоправимое, и почувствовал, как во мне волной поднимается гнев.

– Не могли они погибнуть! Куда-нибудь убежали! Спрятались!

Отец, стоявший ко мне спиной, вдруг ухватился обеими руками за раковину, выплюнул воду и прерывисто задышал.

– Прилягте, учитель, вам надо отдохнуть, – сказал Лю Мёнчже.

– Да, да.

Он взглянул на нас красными, воспаленными глазами, пошел в комнату и лег.

– Как это случилось, отец? Дядю с семьей тоже не удалось найти? – Я спросил так, будто укорял отца.

– Я искал, искал, все обошел, но тщетно.

Говорил отец с трудом. Видимо, не только глаза, но и горло его было изъедено дымом.

– Кадзуо! – Отец немного приподнялся, закрыл глаза. – Дай, пожалуйста, чаю.

На лице его было страдание, он держался за живот. Я взял чашку матери, налил чаю из морской капусты, который отец так любил, и подал ему. Отец отпил глоток, с благоговением держа чашку в руках. Я молча ждал, когда отец заговорит.

– Все сгорело. Укрыться было негде. Столько народу погибло. Канал в окрестностях прямо завален трупами. Даже не разберешь, где мужчины, где женщины. Кошмар какой-то!

Отец говорил, стараясь подавить в себе волнение, тяжело вздыхая.

– Нельзя было их отпускать, – голос его дрогнул от слез.

Я не в силах был слово вымолвить. Они погибли! Погибли! Нет! Они живы! Спаслись! Эти мысли, словно обгоняя друг друга, терзали мне душу.

– Пусть война, самая жестокая, но ведь нельзя допустить, чтобы люди вот так погибали. Нельзя, нельзя! – горестно воскликнул отец и в изнеможении лег.

Я не плакал. Мне почему-то даже не было грустно. Я вышел из дому и долго смотрел в окутавшую переулок непроглядную тьму.

На следующее утро отец написал объявление с просьбой сообщить, если кто-нибудь знает о судьбе семьи дяди из Сиракана, а также матери и сестры, и ушел. Вернулся он под вечер, совершенно измученный. Тянулись длинной чередой дни, пустые, тоскливые. И вот однажды глубокой ночью сгорел и наш дом. В него попало несколько зажигательных бомб. Мы едва спаслись. О том, чтобы взять какие-то вещи, не могло быть и речи. Лю Мёнчже почему-то замешкался, – он спал на втором этаже, лестница уже полыхала, и ему пришлось прыгать с крыши на каменную ограду и уже с ограды спуститься на землю. Все трое мы побежали в храм Китидзёдзи. Я смотрел, как пожирает пламя наш дом, в котором прожил всю жизнь. Вмиг от него ничего не осталось, одни столбы.

Настало утро, холодное утро. Спасшиеся в храме люди стали постепенно возвращаться к своим пепелищам, чтобы хоть немного согреться.

– Ну-ну, вот и очистились!

– Все сгорело! Дотла!

Вместо приветствия все обменивались этими полными отчаяния словами.

– Учитель, что вы намерены теперь делать? – спросил Лю Мёнчже, с трудом волоча больную ногу. Он, видно, ушиб ее, когда прыгал с ограды. Отец лишь хмыкнул в ответ, глядя куда-то в пространство.

– Кадзуо-сан, вот возьми! – Лю Мёнчже протянул мне что-то, завернутое в пестрый платок. Этот платок я сразу узнал. Сверток оказался легким. В нем был деревянный ящичек с праздничными куклами. Теперь я понял, почему Лю Мёнчже замешкался, когда начался пожар. Я опустился на колени, с бьющимся сердцем развернул платок, раскрыл ящичек и увидел кукол – императора с императрицей в парадных одеждах, сверкавших в лучах утреннего солнца…

Шел мелкий снег, с шорохом ложился на крышу, и этот шорох легким отзвуком отдавался в моей обретшей покой душе. Как-то сейчас живет Лю Мёнчже, думал я. Вернулся ли он в Корею? Если вернулся, то куда – на север или на юг? Сражался ли во время корейской войны? Да и, наконец, жив ли он? Мысли о нем не покидали меня.

Жена принесла мне чай, сказала:

– Смотри, простудишься! – Она закрыла распахнутые настежь двери на веранду, села рядом. – Попей чайку.

Исполненный чувства благодарности, я принялся медленно, с наслаждением пить чай, грея о чашку руки.

– Ты всегда так аппетитно пьешь чай. Правда, – сказала жена. Потом заглянула мне в глаза и, немного помолчав, тихо спросила: – Твоей сестре было бы сейчас сорок, да?

– Сорок! Матери в то время было меньше. Сердце сжалось от боли. Я живо вспомнил сестру такой, какой видел ее в последний раз, когда она махала мне рукой, тоненькой и длинной. Вспомнил, как, прощаясь с матерью, смотрел на ее нежное белое лицо и думал: «– Какая она

красивая».

За четверть века куклы утратили былой блеск, но смотрели на меня своим неподвижным взглядом, напоминая о тех, кто погиб в ту мрачную зиму.

Нет уже и отца, который без волнения не мог смотреть на старые куклы.

1971

Hiroshi Sakagami.

«Сто дней после похорон»

Как-то, – это было в начале июля, а дожди все шли и шли и никак не кончались, – я получил в подарок судака. Со мной тогда происходило что-то странное, Я и сам до конца не понимал, что, но судак этот был и не к месту, и не ко времени.

Судака мне подарил один молодой человек из приморского городка N. Звали его Аки. Он был наполовину рыбак, наполовину рабочий. То есть я хочу сказать, что он, как и все его толковые сверстники в тех местах, начав работать на строившемся там небольшом, но весьма приличном заводике, не оставил и рыболовства.

Судак был очень хорош. Белая, хищного вида, рыбина сантиметров на семьдесят. Когда я привез его домой, жена даже удивилась:

«– Ну и великан!» – и побежала в рыбную лавку, чтобы его успели разделать до закрытия.

Увы, тонкие сырые ломтики свежайшей рыбы припахивали нефтью. Не думаю, впрочем, что этот запах был связан с судоходством в Токийском заливе, потому что городок N. находился довольно далеко от залива. Мне было обидно за Аки: старался, ловил, и на тебе… С другой стороны, мы давно уже не ели судака и были рады полакомиться.

Но вот запаха нефти я с тех пор забыть не могу. Возможно, оттого, что он вызывает у меня ассоциации с чем-то другим, тоже имеющим дурной привкус. Так мне сейчас кажется.

В этом приморском городке у моего друга М. был дом. Семья его обосновалась в N. еще во время эвакуации. Я несколько раз ездил к ним летом на море. N. тихий городок. Вырос он постепенно из поселка в дни войны. Помню, как в первый приезд меня удивила привокзальная площадь. Стоят в ряд лавчонки с наструганным льдом (его еще продавали тогда), с дешевыми сластями под пыльными стеклами – точь-в-точь как в деревне. Все вокруг настолько маленькое, тесное, что подъезжающие автобусы возвышаются над домами, а когда они разворачиваются, то пешеходы не знают, куда деваться.

М. был старше меня на шесть лет. И не было для меня, тогдашнего студента, ничего приятнее, чем наши совместные наезды в N., в его родное «беззаботное гнездо».

Но обычно я приезжал туда со своими друзьями и М. прихватывал с собой кого-нибудь – сестер, друзей. Один я никогда не ездил, не хотел, чтобы семья М. хлопотала из-за одного меня. Я, кроме того, недурной пловец. А худенький М. едва ли плавал так хорошо, как сам о себе говорил…

Короче говоря, я всячески старался быть ему ненавязчивым и надежным другом.

С вокзала к шоссе я прохожу мимо длинной бамбуковой изгороди, какой обычно окружают усадьбы. По другую сторону дороги – рыбацкий поселок. Плоские жестяные крыши освещены фонарями, похожими на белые круглые шары, облепленные мошкарой. Все слышнее море. В обувь то и дело набирается песок.

Дом М. стоит на самом берегу: словно бы не надо уходить со двора – вот уже и пляж! Помню, как перед калиткой я остановился на миг и глубоко вздохнул, хотелось вобрать в себя всю свежесть моря и плеск волн.

Славные вечера проводили мы в доме М., веселились, как на пикнике.

Пятна света с веранды ложатся на кусты хаги, а может быть, это прибрежный бамбук.

На ночь закрывают ставни. Шум прибоя слишком сильно отдается о стены дома. Мы перебираемся на второй этаж в комнату М., именуемую кабинетом. Здесь мы усаживаемся перед огромным книжным шкафом, и начинаются разговоры. Скромный наш жизненный опыт не дает пищи для сколько-нибудь необычных бесед. Но сумерки в кабинете сгущаются, и темнота, насыщенная личностью нашего хозяина, обволакивает нас…

Я помню, что М. говорил обо мне, о моих успехах, просчетах, как он успевал помочь мне, когда я спотыкался. Теперь-то мне кажется, что студенческие мои годы были самыми беззаботными.

В то время я как раз начал жить вместе со своей будущей женой. Чтобы поддержать нас, М. предложил мне работу в журнале, который он

выпускал с друзьями. Многое я вспоминаю, думая об М. Вспоминаю день, когда я после шестилетней (вместо четырех лет) учебы в университете нашел работу и М. подарил мне пиджак. Вспоминаю Новый год, когда он принес нам все, что нужно для скияки и мы вместе обедали. Была у него такая черточка в характере: к своим бедам он относился вполне легкомысленно, зато чужие трудности принимал близко к сердцу. Когда мы собирались у М., там непременно появлялся Аки-тян – помочь по хозяйству, а заодно повеселиться с нами. Аки-тян был рослый, крепко сбитый юноша, Выглядел он намного старше и меня, и хрупкого, похожего на подростка М. Тот часто подшучивал над Аки, из чего я сделал вывод, что они с ним ровесники. Несмотря на мощное телосложение, храбростью этот Аки не отличался, что нередко было предметом шуток М. Вот М. рассказывает о плавании в открытом море, о пучинах – морских кладбищах: забросишь туда сети, а назад не вытащишь, кто-то их держит мертвой хваткой; даже рассказы о «морских девах» – детские сказки, собственно, – пугали Аки. Он слушает М., широко раскрыв рот, так что видны десны, и приговаривает: «– Вот жуть-то!»

Наверно, так у них было заведено еще с детства: один пугался, второй нарочно пугал. Аки был немного робок с М., а М. относился к нему с уважительным дружелюбием. Я знал, что М. таков со всеми; он всегда старался быть полезным другим, избегая при этом назойливости.

Как-то Аки принес свежую рыбу. М. чуть шутливо

и одновременно несколько покровительственно сказал, указывая на меня:

– Этот мужичок – молодо-зелено, а в рыбе толк знает.

Я от этих слов, признаться, даже заважничал. Аки-тян же проникся ко мне почтением, и с тех пор, уезжая из N., я частенько увозил с собой сушеную рыбу. С Аки и его семьей я потом еще не раз встречался. Прошло восемь лет. В автомобильной катастрофе недалеко от станции N. погиб М. Вся семья Аки помогала готовить похороны. Я, правда, не знал, кто – кто, и даже не был уверен, все ли они действительно его родственники. (М. мне рассказывал когда-то, что его семья еще с военной поры помогала родным Аки.) Что до меня, то никто не сделал для меня столько, сколько М. Поэтому буквально на следующий день я примчался в N. и снял номер в ближайшей гостинице. Я беспокоился, смогу ли оказаться полезным семье друга, но еще более угнетала меня горечь утраты. У меня были плохие предчувствия, – какие, я не мог пока осознать, и от этого тревога моя все росла. Время от времени мне начинало казаться, что это какое-то представление и что его разыгрывают специально для меня, – может быть, потому, что из всех собравшихся здесь я, кроме, пожалуй, детишек, привязанных к спинам родителей, был самым молодым. Хотя сам я не считал себя таким уж юным. Дело, наверное, в том, что мне до сих пор не приходилось сталкиваться со смертью родных, и сейчас, когда она впервые была рядом, я не

смог взять себя в руки.

Во время заупокойного бдения – я присутствовал на нем до поздней ночи – от меня не было никакой пользы. Нервы не выдерживали, когда я видел гроб с телом покойного в той самой комнате, где мы прежде так веселились.

Рано утром пришли выразить соболезнование двое – глава фирмы, которой принадлежит сбившая М. машина, и с ним еще какой-то человек. Естественно, поднялся шум, кто-то приступил было к ним с кулаками. Я слышал, с какой твердостью успокоила всех мать М.:

– Теперь уж ничем горю не поможешь. Будьте только внимательнее впредь.

Тот, кто пришел с главой фирмы, – и был шофер злополучной машины. Бросилась в глаза его огромная сутулая спина.

На следующий день родственники Аки были заняты на кухне. Я время от времени заходил к ним туда. Мы быстро подружились. (Должен сказать, что в представлении Аки я был по-прежнему тем самым неудачливым студентом, обожавшим М.) Я сразу почувствовал, какие это милые люди. Всё они делали быстро и ладно, от этого вокруг них возникала атмосфера доброты и сердечности. Аки, его братья, пожилая загорелая женщина, вероятно, их мать, – все они улыбались мне, и взгляды их словно говорили: «– Ужас, сколько работы!» Другие сидели себе по комнатам и молча переживали несчастье, а семейство Аки действовало на меня ободряюще. И говорили они как-то непринужденно, искренне. «Угораздило его попасть под машину! Я бы обязательно увернулся». Это сказал младший брат Аки, и сказанное не звучало в его устах кощунством. И в самом деле: смерть произошла с такой обыденной внезапностью, что трудно было сразу в нее поверить. А если бы на месте М. действительно оказался кто-нибудь другой? Да нет! Машина ведь была доверху нагружена металлическими конструкциями, тормоза были неисправны, к тому же она шла с огромной скоростью…

М. очень любил автомобили, хотя сам и не водил. Я пытался поставить себя на его место: наверняка ему и в голову не могло прийти, что какая-то машина способна загрести его под свои колеса. Сначала чувствовал я, как во мне вскипает злость, потом она сменилась страшной усталостью, а за ней пришла и вовсе нелепая мысль: М. только скрылся из виду. Ведь бывает же, что смерть человека воспринимается просто как его дальнейшее неприсутствие.

Ночью, во время заупокойной, я, по просьбе его матери, пошел в таксопарк, чтобы найти водителя, который отвозил в больницу умирающего М., и поблагодарить его. Там мне сказали, что М. увезли в больницу сразу же. Это немного утешило ее:

– Хорошо. А то ему было бы очень неприятно, если бы он чувствовал, что лежит израненный на виду у всех. – Когда я зашел на кухню, Аки сказал мне:

– М. похож на Лунную Маску.

Со вчерашнего вечера я не раз слышал это сравнение. У М. была сильно повреждена голова, в больнице ее забинтовали, да так и не сняли бинты после смерти. Все лицо было забинтовано, только для глаз и носа оставались прорези. Это было очень страшно. Не удивительно, что Аки и все другие возвращались с похорон с красными от слез глазами.

Чтобы написать объявление о панихиде, понадобились бумага, кисть и тушь. Я надел гэта (так было удобнее ходить по песку) и пошел в гостиницу. Хозяин гостиницы не спеша растер тушь. Видя, как привычно он это делает, я попросил его написать объявление.

– Вы, наверное, в курсе дела? – спросил я.

– Да, слышал.

– Панихида завтра.

– Я не пойду. У меня самого сын недавно погиб под колесами. По нашему шоссе стало опасно ходить.

На обратном пути я вспомнил свои прогулки с М. И мне вдруг показалось: он знает, что я здесь, и смотрит на меня. Я остановился, стал с ним говорить. Шум прибоя усиливал это ощущение. «Пока тебя не было, столько всего произошло! Вчера вечером, например, заявился шофер и…»

Дома я встретил Аки и хотел ему рассказать, что сейчас разговаривал с М., но ничего не сказал, потому что боязливый Аки мог воспринять это как

глупую шутку.

Судака я получил в подарок, когда в очередной раз приехал в N., это было уже после поминальной службы сотого дня. Лил дождь, и ему не видно было конца…

Родные и знакомые М. собрались, чтобы решить все вопросы, связанные с компенсацией. Достаточно практичных и к тому же не слишком занятых людей среди нас было немного, поэтому позвали и меня, но, думаю, так, на всякий случай. Правда, М. однажды полушутя заметил, что я, как служащий фирмы, пользуюсь особенным доверием семьи. Но я понятия не имел, какой от меня прок в данном случае. Семья решила нанять толкового надежного адвоката. Друзья М. такого нашли. Казалось, он-то все и распутает, но… Мне, обыкновенному служащему, приходилось заниматься обыкновенными делами, а тут я понимал только, что дело будет долгое и семье М. придется запастись терпением. Я слушал все эти разговоры и чувствовал себя совершенным тупицей. Мало того, я заметил, что мысли мои совершают какой-то неожиданный и дурацкий поворот.

Если в двух словах, то из объяснений адвоката я уловил следующее. С самой компанией все ясно, так как обстоятельства сложились явно не в пользу ответчика, но поскольку размер компенсации должен быть по закону значительным, то дело сейчас идет о том, какую приемлемую для обеих сторон сумму следует определить, исходя из возможностей фирмы.

Тут и была загвоздка, ибо никто в точности этих возможностей не знал. Допустим, фирма (а она, вероятно, небольшая) обяжется выплатить компенсацию в течение нескольких десятков лет. Нетрудно себе представить, во что это практически может вылиться. Ведь у любой фирмы забота одна: избежать проторей. А если фирма обанкротится – какой с нее тогда спрос? Ну, а если, и того хуже, она возьмет и смошенничает, – дескать, мы обанкротились, а сама продолжит свои дела, только под другим названием?

Ответчика представлял некто Морита. Чем дальше, тем чаще к нему обращались, словно он проходимец или преступник: не «Морита-сан», а просто «Морита».

К моему удивлению, оказалось, что настроен я совсем не так, как надлежало бы в подобных обстоятельствах. Ведь я не только должен был требовать у ответчика выплаты компенсации, но и вообще ненавидеть его, не так ли? Однако, – да не прозвучит это несколько выспренне, – все дело было в моральных основаниях, коими я руководствовался в своих отношениях с обществом. Они заметно расшатались. Я бы и хотел укрепить их, но… Не расшаталось ли мое внутреннее «я»? Кажется, порядком расшаталось. Я с пристрастием допрашивал сам себя. И не мог принять ни ту, ни другую сторону, и это меня мучило. Я ставил себя на место жертвы, на место преступника – тщетно! Я ведь был уже не тот молоденький студент. М. полагал, что, определив шись на службу, я сделаюсь прагматиком. Но ведь он не мог знать меня теперешнего, не мог предвидеть, какие пять лет после окончания университета я проживу.

Нередко я задумывался: получится ли из меня практический человек? Но что такое практическое дело? Нечто вроде покоробившейся старой проволоки, путающейся в живой траве. Я, как служащий фирмы, принадлежу к некоей системе. Это я знаю. Как знаю и то, что, хотя служба в фирме вовсе не делает меня богаче, я неотъемлемая принадлежность этой некоей системы. Но вот у меня появляется противник (противная сторона, ответчик и т. д.), и я тут же начинаю представлять себе, каков он, и в конце концов не могу уже отделить себя от него. Это никуда не годится. Противник – это противник. Трус вроде меня только и может полагать, предполагать, а практических шагов не делает.

Мне было поручено одним из первых встретиться с ответчиком. Вот как во мне ошибались!

Стараясь говорить веско, адвокат сказал родственнику М., человеку очень спокойному:

– Итак, господин Ёсида, вам предстоит сделать первый шаг, встретиться с ответчиками и прозондировать почву.

На что Ёсида ответил:

– Мне бы хотелось, чтобы ко мне присоединился господин Ямадзаки. Я от неожиданности согласно кивнул головой и про себя отметил: а ведь никто

не хочет еще раз встречаться с этим шофером.

Да, действительно, спина шофера меня с самого начала поразила, даже испугала. Но почему? Я сам себя боюсь – пугливого, нерешительного… Однажды, – это было после смерти М., – в хороший, ясный день я вышел из офиса прогуляться по Гиндзе. И тут понял, что меня пугает: эта самая спина не позволяет мне встать на сторону справедливости. В день похорон у ворот дома М. остановились двое – Морита и шофер. В руках у них были деньги – традиционное приношение семье покойного. Их приход ошеломил всех. Накануне я встречался с ними и знал их в лицо, поэтому вышел к воротам. Надо было заставить шофера уйти. Я подошел к нему, я ободряюще взял его за локоть и внушительно сказал: «Уходите. Вам не надо быть здесь. Пожалуйста, уходите». С застывшими лицами, не говоря ни слова, оба ушли. Гости, подходившие к дому, с недоумением оборачивались им вслед. Не помню, как долго я смотрел на удаляющиеся фигуры. Не думаю, что очень долго. Был миг, когда они как будто хотели вернуться, но в этот момент как-то столкнулись друг с другом, потом обреченно пошли дальше. Эта сцена прокручивалась в моей памяти, как кадры замедленной съемки. Мне стало неприятно, как будто я сделал что-то нехорошее. В первую неделю после смерти М. дорожное происшествие было предметом оживленных разговоров. Кто бы что ни говорил об этом, казался мне неправым. И это, и прежде всего то, что в день похорон я проводил шофера как друга, заставляло меня