Текст книги "Japan. A Land of Rising Sun (book 2)"

Автор книги: Kim Hang

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

стыдиться самого себя.

Ну, ничего не поделаешь. Каждый, бывает, оступается. Такова жизнь. Мне показалось, что это сказал кто-то из толпы на Гиндзе.

В начале июля как-то утром, когда я торопился на работу, позвонил Ёсида. Он сообщил мне, что на наше письмо пришел ответ, в котором сообщается, что представители фирмы завтра к трем часам приедут в N. Место встречи – дом М. Ёсида назначил сам, это как раз где-то посредине между двумя сторонами.

– В их ответе, – сказал Ёсида, – есть одна интересная фраза: «Шофер Сакияма на встрече присутствовать не будет в связи с его трагической смертью».

– Не пугайте меня.

– Я не шучу.

– Больше ничего не написано?

– Больше ничего.

– Они прислали письмо или открытку?

– Открытку. Авторучкой мелким почерком написана. Отправитель – Синноскэ Морита. Печати фирмы нет. Черт знает что!

Ёсида был служащим банка и хотел сказать, что ответ написан с недопустимой небрежностью. В голосе его явно звучало недовольство: «Да чего от них ожидать? Какая-то мелкая провинциальная контора». Новость, которую сообщил Ёсида, была настолько ошеломляющей, что я лишился дара речи. Из горла вырвался не то хрип, не то стон. Я положил трубку и стал думать. Как же так? Мы как раз собирались с этим шофером встретиться. Трудно даже представить себе, что он трагически погиб. Я физически ощутил, как лихорадочно заработала голова, пытаясь привести мысли в порядок. Не мог думать только об одном: как отнесутся к этой новой смерти остальные – адвокат, знакомые, мать М.? Мысли окончательно смешались. Ёсида произнес четко: «трагическая смерть». Что кроется за этими словами? Возможных вариантов так много, что трудно остановиться на каком-нибудь одном. Я могу поверить в карму: шофер, задавивший человека, сам сбит машиной. Но поделиться этим предположением с Ёсидой, родственником М., я не мог, не настолько близки мы были. А может быть, за словами «трагическая смерть» подразумевается самое настоящее самоубийство? Эта мысль пришла в голову не случайно: у меня перед глазами постоянно была спина шофера, какой я ее увидел в день похорон М. Что-то непреодолимое заставило шофера Сакияму прийти туда. Я думаю, это естественно. Да, он должен был быть готов к тому, что его вышвырнут вон. Легко можно представить себе, какой ужас им овладел в тот момент. Любой на его месте испытал бы то же самое. Но ведь он должен был быть взят под стражу. Как все-таки он смог прийти? Неужто полиция города отпустила его из сочувствия? Еще долго после похорон угрызения совести не давали мне покоя. На душе было скверно. Я шептал сам себе: а ведь, кажется, живу я, спрятавшись от взоров людей, украдкой, живу исключительно по своим собственным правилам. Я тайно сочувствую человеку, которого общество признало преступником, живу в обществе как трус, – это все наверняка навлечет на меня хулу, подобную той, которая однажды обрушилась на шофера.

Задумавшись об этом, я уже не мог подавить в себе такие мысли. Стыд обжигал меня все сильнее. Я живу в обществе с отлаженной шкалой ценностей добра и зла, но воспользоваться ею для логического оправдания своего поведения не могу. Внутри у меня пустота. Что-то во мне сломалось.

Странно: пока я еду на работу в электричке, в голове, как на черном экране, мелькают самые разные картины, под стать моему душевному состоянию. Вот я, пытаясь докопаться до причины гибели Сакиямы, еду в его фирму. Я могу это сделать: по работе мне уже приходилось бывать в этом городке с сорокатысячным населением, ехать туда поездом всего два часа. Прежде всего захожу в редакцию местной газеты, затем в контору фирмы, а потом в полицейский участок. Но до этого хорошо было бы встретиться с главой фирмы.

А что, если в моих действиях усмотрят какой-то особый смысл. Пожалуй, лучше появиться там в качестве уполномоченного семьи М. Разве не могу я, представляя потерпевших, навестить семью обвиняемого, тем более что она тоже стала потерпевшей, разве не могу я посочувствовать

им?

И потому, что во всем этом было что-то абсурдное, налет театральности, я не только не прогонял эти мысли, а наоборот, еще больше подхлестывал их.

Я понимал, что мои поступки выглядят по-деревенски, что ли, (потому что это свойство – лететь на огонь, как бабочка, – характерно для жителей деревни), но другого способа выразить сочувствие семье погибшего я не знал. Прийти с соболезнованием в семью обвиняемого – значит вместе сопереживать, а на это посмотрят косо. А если народ там буйный, то еще и поколотят.

Ну что ж. Я охотно приму наказание, пусть и самое тяжелое. Вот такие жестокие – другого слова не найдешь – мысли буквально преследовали меня.

Утром я позвонил в рекламное агентство и попросил найти местную газету за двадцать седьмое июня. Через пятнадцать минут мне позвонили и сообщили, что газету нашли. По моей просьбе отыскали заметку о трагическом происшествии.

– Большая заметка, – сказал мне мужской голос.

И я подумал: а когда погиб М. – о нем тоже много печатали? В доме М. в этот день газету, кажется, убрали куда-то… Я попросил прочитать мне заметку по телефону. В ней, в частности, было сказано, что током был убит находившийся на металлической башне человек по имени Сакияма.

– Это ваш знакомый? – деловито поинтересовались по телефону. В голосе мужчины звучала еще и шутливая интонация. – Тут уж постарались, расписали, аж на целых три столбца.

– Почему? Может быть, потому, что фирма крупная?

– Нет, не в том дело. На эту стальную башню прикрепляли зеленый флаг с белым крестом – готовились к неделе безопасности; да вот обернулось как раз наоборот.

«– Мышка укусила кошку… Что-то здесь не то», – подумал я и, подчеркивая каждое слово, сказал:

– Все произошло наверняка из-за небрежности.

– Да, конечно, он был слишком неосторожен…

Днем я пошел за газетой в агентство, еще раз внимательно прочитал заметку. По совершенно случайному стечению обстоятельств шофер Сакияма, виновный в гибели М., трагически погиб. Когда Сакияма поднялся на башню, чтобы прикрепить к ней флаг с символом безопасности, башня накренилась и задела висевшие совсем рядом провода высоковольтной линии. С утра я был так возбужден, что покрылся испариной, теперь она прошла, и мне стало зябко. За окном агентства сверкала умытая дождем улица. Собственная нервозность злила меня. А когда я подумал, что это смерть М. сделала меня таким раздражительным, я совсем вышел из себя.

Когда после похорон я вернулся в Токио, где жил вместе с братом, учеником средней школы, я побил его, собственно, из-за пустяка. Брат был близорук, а носить очки отказывался.

– Без очков ты попадешь под машину! – рассердился я и, не желая того, поднял на него руку. – Надень сейчас же! – Как мне показалось, мой приказ на брата (он на десять лет моложе) не подействовал, я ударил его.

Но что было истинной причиной? Отчего я сорвался? Не оттого ли, что у меня перед глазами постоянно была вызывающая жалость спина шофера Сакиямы и она меня мучила более, чем смерть М.?

Я поехал в N. дневным поездом. В вагоне было душно. Пассажиры сидели, изнуренные жарой.

У выхода я столкнулся с Ёсидой, который ехал в другом вагоне. В последнее время не раз я приезжал в дом М., но в обеденный час – впервые.

Пришли в дом М., сели передохнуть. Дом опустел, его собирались отремонтировать и сдать в аренду либо продать. Родные М. хотят, видимо, избавиться от него еще и потому, что слишком много неприятного с ним связано.

Мы вышли на веранду, и я стал есть купленные в Йокогаме сюмай. Ёсида к ним почти не притронулся.

Из дворика, где разросся бамбук, доносился шум веток и дождя.

– Ну, как будем вести разговор дальше?

– У Мориты есть земельные участки; банки, с которыми он имеет дела, – мы это проверили, – солидные. Начнем драться.

– Да, главное – начало.

Ровно в три, как и было условлено, пришли Морита из фирмы «Морита сэйсакудзё» и с ним еще один мужчина, которого Морита представил как своего зятя. Оба оказались несговорчивыми.

Как и в день похорон, Морита был в коричневой рубашке и обычных брюках, – создавалось впечатление, что это его повседневная рабочая одежда. Во время службы у гроба покойного именно она вызвала всеобщее возмущение. Когда его назвали убийцей и сказали, что на нем одежда, которая еще пахнет кровью, Морита сначала опешил, а потом пришел в ярость. Чистая, без единой морщинки, одежда, пустой карман на груди свидетельствовали о том, что у него это была выходная одежда.

В газетах писали, что Морите шестьдесят два года, но выглядел он старше. Заговорив об обстоятельствах гибели Сакиямы, он совершенно запутался и сам признался в этом.

– Сакияма готов был всю жизнь работать и платить семье пострадавшего. И потом, на могилу ходил… Нашел ее и тайком приходил. Так ведь умер уже он… Жена осталась, дети… Я был у них сватом. Такие вот дела…

От матери М. я тоже слышал, что шофер бывал в

храме, где захоронен М.

Я слушал этот поток слов, и во мне вскипало раздражение. Мне показалось, что Морита уводит разговор в сторону. Ёсида заговорил о старой матери М., просил подумать об остальных членах семьи. Зять Мориты, производивший впечатление человека мягкого, приветливого, но упорного, сказал:

– Мы хотели сначала выслушать ваше мнение, а потом обсудить вопрос в фирме. Затем и пришли сюда.

На этом беседа закончилась. Мы вели дело с помощью адвоката, и они, видимо, тоже наняли своего. Так что, собственно, эта встреча была ни к чему. Что бы мы ни пытались обсудить – каждый раз между нами возникала новая стена. Разговор шел туго, как мы и предполагали.

Мне лично нечего было сказать. Но уверенное спокойствие одного из противников заставило меня подумать о том, что, раз уж дело начато, надо его скорее завершить.

По небу быстро плывут тучи. Льет дождь. Все окутано дымкой. В это время дня шума волн не слышно.

Гости попрощались и ушли.

Я надеваю гэта и выхожу на улицу. Надо подумать немного, и хочется просто прогуляться.

За домом М. смотреть некому, он почти весь заколочен. Только Аки иногда приходит сюда.

Я опять думаю о Сакияме. Если бы он был жив и нас увидели вместе – чем бы это, интересно, кончилось? С новой силой вспыхнула ярость: почему Сакияма не остался жить? И почему, почему я так сильно сочувствую человеку, который, словно камень, отшвырнул своей машиной себе подобного?

В воротах появился Аки; он ходил домой за судаком и исааки, которого поймал позавчера, выпотрошил и разрезал на куски.

– Какая вам больше нравится? – спросил он меня и Ёсиду. Зная, что я люблю рыбу, Аки хотел сделать мне подарок. Ёсида тоже любил рыбу; когда мы, бывало, обедали вместе, он много рассказывал о ней. Я предложил Ёсиде выбрать первому.

– Большая рыбина. – Он приподнял исааки, как бы взвешивая его.

– Да и судак хорош, – похвалил я другую рыбу.

– Ну что, судака возьмешь? – спросил меня Аки.

– Давай.

Тут и Ёсида сказал:

– Бери судака, сейчас для него самое время.

Мне было приятно услышать это от Ёсиды. Да и Аки как будто с самого начала собирался подарить мне судака.

Я пошел к увязшим в песке воротам, и тут в голове мелькнуло: а вдруг Морита увидит меня сейчас с судаком под мышкой? И опять перед глазами, как живой, появился шофер. Вот тогда я впервые подумал, что никудышный я человек. Почему я не мог отказаться от подарка? Я пришел к выводу, что, хочу – не хочу, а должен принять сторону М. Хотя я живу в мире, где в любой момент все может повернуться на сто восемьдесят градусов…

Руки как будто налились свинцом. «Как тяжело», – пробормотал я и разжал пальцы, которыми держал судака.

В этом году, а точнее, примерно за неделю до смерти М., мне исполнилось тридцать лет. Прошло почти полгода.

1972

Yoko Shimada.

«Сад, с опавшей листвой»

I

Сюхэю Хираки шестьдесят девять лет. Жена его умерла три года назад, сын и невестка в позапрошлом году уехали к месту новой службы в район Тохоку, и теперь Сюхэй живет один. С молодых лет он приобщился к литературному движению, стал, можно сказать, профессиональным писателем, но в последнее время почти не пишет; он служит – редактирует, правит верстку, изредка публикует небольшие заметки и председательствует в районном Обществе охраны здоровья и быта… Сюхэй издавна питал слабость к животным, подбирал и кормил бродячих собак и кошек, но эти собаки и кошки тоже мало-помалу все перемёрли, и сейчас у него осталась только одна птичка, ручной самец рисовки. Она попала к нему случайно – птицу подарила соседка, приятельница покойной жены, когда летом прошлого года переезжала в новый жилой массив. В придачу она дала Сюхэю маленький стульчик: будет вам подставка для клетки… Сюхэй поставил клетку возле стенного шкафа в столовой и старательно заботился о пичужке; задавал корм, менял воду, устроил миниатюрную ванночку для купания. Вот только покупать для рисовки зелень было довольно хлопотно, и вместо зелени он поил ее молоком.

Так они и жили; постепенно птица совсем привыкла к Сюхэю. Когда по утрам он открывал раздвижные ставни в столовой или вечерами возвращался домой, она громко чирикала, перепрыгивая с жердочки на жердочку. Молоко он обычно давал ей после ужина, на большом, врезанном в пол котацу, заменявшем Сюхэю обеденный стол: открывал дверцу, звал: «Ну-ка, пожалуйте сюда!» – и рисовка, помедлив секунду-другую, как бы проверяя, что творится снаружи, тотчас же с легким шорохом крыльев вылетала из клетки и обязательно садилась Сюхэю на плечо, а то и прямо к нему на лысину, на макушку.

Стоял март. Уже отцветала сакура, но холод еще держался, дни тянулись пасмурные, с мелким моросящим дождем.

Покончив с несложным ужином собственного изготовления и облачившись сразу в два стареньких вязаных жакета, Сюхэй, греясь у котацу, рассеянно смотрел телевизор. Передавали программу «Песни и пляски родного края». Эту программу он считал более или менее занимательной. Правда, физиономия у ведущего была довольно-таки противная, какая-то похотливая, зато приятно было глядеть на оживленные лица зрителей, да и деревенские песни и пляски иной раз попадались прелюбопытные.

Но сегодня вечером Сюхэй чувствовал, что устал. Четыре дня он, не разгибаясь, работал над срочной рукописью. Стоило ему чуть-чуть переутомиться, как это сразу же сказывалось на самочувствии, – наверное, давали себя знать годы… Он даже поленился выпустить рисовку, которая давно уже щебетала и суетилась в своей клетке, сидел, курил, думал:

«– Выпить, что ли, рюмочку виски, да и лечь спать пораньше!»

Как вдруг раздался телефонный звонок.

Сюхэй медленно встал, сунул окурок в чашку, выключил телевизор, – передача совсем перестала его занимать, – и подошел к телефону, стоявшему рядом с телевизором на маленьком шкафчике с чайной посудой.

– Сюхэй-сан, вы? – Это я, Хацу. Я звоню из Хикари… – четко, несмотря на дальнее расстояние, послышался моложавый, с характерным акцентом голос его невестки, жены покойного брата, по-прежнему жившей на родине. Сюхэй удивился.

– Да, это я… – Неожиданный междугородный звонок заставил его невольно насторожиться.

– Здравствуйте, Сюхэй-сан! Понимаете, это вышло так неожиданно… В будущем месяце я приеду в Токио… Шестого числа…

– А что случилось? Почему вдруг? – спросил Сюхэй, все еще удивляясь этому внезапному звонку.

Невестка О-Хацу была четырьмя годами младше Сюхэя, в этом году ей исполнилось шестьдесят пять. Его старший брат, служивший в городском муниципалитете, скончался пятнадцать лет назад, а она по-прежнему жила на родине, в родном доме, в семье приемного сына Сигэру, работавшего на предприятиях компании Кудамацу. Трудолюбивая, работящая, она до сих пор выращивала овощи на довольно обширном участке, ступенчатыми террасами поднимавшемся за домом, и очень любила раз в год отправиться куда-нибудь путешествовать.

– На этот раз я приеду с отрядом УИД…

– Как, как? – не понял Сюхэй.

– Отряд по уборке императорского дворца…

– Ах, вот что! – наконец-то уразумев, о чем идет речь, сказал Сюхэй невольно более резким тоном.

– Сигэру говорит – вы будете недовольны, когда узнаете, но ведь приехать в Токио и не сказать вам тоже как-то нехорошо… – немного понизив голос и словно бы извиняясь, сказала невестка.

В конце концов выяснилось, что она приедет в Токио шестого числа, экспрессом «Сакура», прибывающим в одиннадцать тридцать, в составе Отряда по уборке императорского дворца. В Отряде около пятидесяти человек прямо с вокзала их на автобусе отвезут в гостиницу «Кудан-Кайкан», там они проживут всю неделю поэтому на сей раз ей, возможно, не удастся у него побывать, а ей хочется передать ему кое-какой гостинец. Не может ли он встретить ее на Токийском вокзале? Все это было так неожиданно, что Сюхэй на какое-то время почти опешил. Повесив трубку, он в растерянности несколько минут стоял неподвижно, потом снова присел к столу. Из груди невольно вырвался вздох.

Вскоре, несколько успокоившись, Сюхэй достал из шкафчика квадратную бутылочку, налил виски в чашку, разбавил водой и стал отпивать маленькими глотками.

«– Отряд по уборке императорского дворца»…

Эти слова напомнили ему одну встречу двадцатилетней давности.

Это случилось всего через два-три года после окончания войны, в самый разгар инфляции. На станции электрички Синдзюку часами стояли длинные очереди людей, дожидавшихся, когда наконец подойдет поезд – немногие уцелевшие, полуразрушенные вагоны. В этой толпе Сюхэй совершенно случайно столкнулся с Отрядом по уборке дворца, – в те годы его называли Отрядом служения родине… Группа состояла из одних женщин, по виду – крестьянок, лет тридцати пяти – сорока, мелькнули и молодые, девичьи лица. Женщин было десятка два, все из префектуры Тояма, все в рабочих куртках, в шароварах, с большими тяжелыми узлами за спиной.

Да, он точно помнит, они сказали, что приехали по указанию Женского общества. Билеты, питание – за все пришлось платить им самим. Разгневанный Сюхэй набросился на молодого мужчину с белой повязкой на рукаве, очевидно, распорядителя, встречавшего эту группу.

– Опять вы взялись за старое?! – в сердцах кричал ему Сюхэй…

Сюхэй вспоминал эту встречу, поразившую его двадцать с лишним лет тому назад, а перед его мысленным взором вставало скуластое, несколько упрямое, но добродушное, честное лицо невестки О-Хацу.

II

Нужно было ходить на работу, заседать на собраниях, а кроме того – покупать продукты, ежедневно готовить себе еду, иногда заниматься уборкой, стиркой. Незаметно летели дни.

Утро шестого числа, во вторник, выдалось туманное, насквозь пропахшее смогом, но вскоре робко проглянуло солнце. Погода стояла довольно теплая.

Справившись с железнодорожным расписанием, Сюхэй узнал, что экспресс «Сакура» прибывает в одиннадцать тридцать на девятый путь. Настроение у него было почему-то подавленное. Однако не пойти он не мог. Сидя за большим столом в рабочей комнате, он непрерывно курил сигарету за сигаретой и по мере того, как шло время, странным образом нервничал, не в силах обрести хладнокровие.

Было уже без десяти десять, До Токийского вокзала можно спокойно добраться за час, если ехать электричкой линии Одакю до станции Синдзюку, а там пересесть на скоростной поезд, идущий без остановок… Выходить было рановато, но Сюхэй решил, что ему лучше, пожалуй, побыть на воздухе, и начал собираться. Он долго разыскивал свой берет, который вечно где-нибудь забывал, пока наконец не вспомнил, что засунул берет в карман плаща.

Заперев входную дверь, Сюхэй неожиданно для самого себя зашагал в направлении, прямо противоположном станции электрички. В этом пригородном районе появилось много новых жилых домов, по узкой дороге непрерывно неслись машины. Сюхэй свернул во двор храма, прошел тихой сосновой аллеей, миновал несколько доцветающих деревьев сакуры и снова очутился на суматошном шоссе, где непрерывно грохотали автомобили.

Подождав несколько минут на остановке у почты, Сюхэй сел в автобус, идущий к Южному входу Токийского вокзала.

Автобус был наполовину пуст, маршрут еще только начинался. Опустив плату в ящичек, висевший рядом с водителем, Сюхэй уселся на одиночном переднем сиденье, сразу у входной двери. Уже больше двух лет не случалось ему ездить этим автобусом – Сюхэй вообще не любил шумных улиц и сам не мог бы сказать, почему сейчас решил ехать автобусом. Он взглянул на ручные часы – было уже почти десять минут одиннадцатого. Вскоре, миновав шлагбаум железнодорожной линии Тамагава, автобус выехал на проспект Сэтагая и очутился в потоке машин. То замедляя, то убыстряя ход вместе с этим потоком, он подъезжал к остановкам у тротуара, потом снова медленно полз вперед. Теперь в автобусе было уже полно пассажиров.

Через стекло водителя перед Сюхэем открывалась широкая панорама улицы. Появилось много новых пешеходных мостиков-переходов, высились многоэтажные жилые дома, – он давно не бывал здесь и теперь замечал, как сильно все изменилось. Особенно бросалось в глаза, как много стало машин, бегущих по мостовой, ширина которой осталась прежней.

У перекрестка Сангэндзяя образовалась настоящая пробка. Бесчисленные грузовые и легковые автомобили впритык один к другому выстроились двумя рядами на оживленной торговой улице и никак не могли сдвинуться с места. Видно было, как вдали, у перекрестка, над которым повис пешеходный мост, сплошным бурлящим потоком несутся крыши автомашин, мчащихся по проспекту Тамагава.

Не раз зажигался и снова гас зеленый глаз светофора, прежде чем автобус выехал наконец на проспект Тамагава. Трамвай здесь сняли, его сменило метро, проезжая часть улицы значительно расширилась. Вскоре посреди дороги замелькали опорные столбы скоростной надземной дороги.

Надземная дорога в этих местах была новостью для Сюхэя, он удивленно озирался по сторонам. Сперва двойным рядом тянулись могучие бетонные столбы, но по мере приближения к району Сибуя появились мощные железобетонные балки, словно нависавшие над узкой, запруженной машинами мостовой. По обеим сторонам проспекта тянулись высокие деловые здания и магазины, для пешеходов, среди которых попадались и дети, были устроены тротуары, и все же Сюхэю невольно думалось, что эти улицы приспособлены только для движения автомашин, а людям здесь места нет…

Чтобы добраться до перекрестка Догэндзака в районе Сибуя, понадобилось сорок минут.

«– Если и дальше так пойдет дело, как бы не опоздать… – забеспокоился Сюхэй, но при виде давки и толчеи на площади перед станцией электрички не решился выйти и остался сидеть на месте».

Теперь автобус ехал по проспекту Аояма. Сюхэй засунул руки в карманы плаща, закрыл глаза и, откинувшись на спинку сиденья, погрузился в смутные размышления. Ему вспомнилась газетная статья, прочитанная несколько дней назад. Токио самый загрязненный город в мире, писала газета, два миллиона автомобилей ежегодно выбрасывают здесь в воздух семьсот тысяч тонн углекислоты, а заводы отравляют атмосферу, вырабатывая семьсот пятьдесят тысяч тонн ядовитых газов… Когда Сюхэй открыл глаза, ему показалось, что он воочию видит эту картину.

Он почему-то устал и незаметно для себя задремал. Внезапно опомнившись, он увидел, что автобус застрял у перекрестка Хибия, в самой середине бесконечной вереницы машин. До прихода поезда осталось всего восемь минут. Вскоре автобус одолел перекресток и снова покатился вперед, но Сюхэй нервничал. То и дело поглядывая на ручные часы, он сердился на себя за то, что сел в этот автобус, ползущий, как черепаха. В квартале Юракутё автобус, теперь уже наполовину пустой, круто свернул под путепроводом влево и бежал теперь, очевидно, в районе Маруноути, потому что кругом тянулись новые высокие ультрасовременные здания. Сюхэю вдруг показалось, что он едет куда-то в неправильном направлении…

– Скажите, ведь мы подъедем к Южному входу, да? – приподнявшись, громко, взволнованно спросил охваченный тревогой Сюхэй у сидевшего наискосок от него шофера, как бы требуя подтверждения.

Усатый толстый шофер молча кивнул.

Наконец автобус прибыл к конечному пункту у здания Марубиру и подрулил к веренице других машин. По другую сторону площади виднелось старинное красное кирпичное здание Токийского вокзала. Сюхэй растерялся. Оказалось, что он ошибся – он был уверен, что Южный вход находится с другой стороны вокзала, в новом здании, выходящем на площадь Яэсугути. Часы показывали ровно одиннадцать тридцать.

Он прибежал на девятый путь, но опоздал. Поспешно вернувшись назад, спросил у шофера, как пройти ко входу Яэсугути, выскочил из автобуса и вместе с толпой пешеходов, расталкивая их на ходу, заторопился перейти широкую улицу, благо загорелся зеленый свет. Вчера он позвонил на вокзал в справочное бюро и на всякий случай удостоверился, что стоянка автобусов для пассажиров, прибывающих коллективно, находится на углу улицы Гофукубаси.

От Северного до Южного входа вдоль фасада вокзала расстояние было изрядное. Когда Сюхэй добрался до тоннеля, ведущего на площадь Яэсугути, он уже задыхался. Во рту пересохло, грудь так сдавило, что стало больно дышать. Он остановился, тяжело переводя дыхание, но стоять без движения тоже было немыслимо, и он снова медленно поплелся вперед. Идущие сзади обгоняли его, спешившие навстречу – толкали. Миновав тускло освещенный тоннель с низким, нависающим над головой потолком, он очутился наконец в светлом, огромном вестибюле Токийского вокзала, выходящем на площадь Яэсугути. После прибытия поезда прошло уже семь минут…

Это было необычное помещение, с откровенно обнаженными опорными столбами, подпиравшими верхние этажи, где расположился вокзальный универмаг. Огромное светло-бежевые четырехгранные колонны, за которыми виднелся проход к перронам, тянулись двумя рядами с интервалом в пять метров. Сюхэй осмотрел все вокруг, потом, волоча ноги, дошел до Центрального входа, но группы, похожей на Отряд по уборке императорского дворца, нигде обнаружить не удалось. Делать нечего, – он снова вернулся ко входу Яэсугути и, избегая толпы в проходах, остановился возле одной из колонн, поближе к выходу на стоянку Гофукубаси. Отсюда хорошо просматривались толпы людей, спешивших с поезда и на поезд со стороны Яэсугути, а вдали, за вереницей колонн, виднелись казавшиеся совсем крохотными фигурки людей, входивших через Центральный вход. Большие электрические часы на другом конце вестибюля показывали одиннадцать часов сорок одну минуту…

Прошло уже одиннадцать минут после прихода поезда, было от чего нервничать, но Сюхэй решил все-таки подождать здесь еще немного. Спина ныла, во рту пересохло. И сам он, с этой своей тревогой и беготней, вдруг показался себе каким-то жалким.

Вдруг он заметил группу людей, приближавшихся со стороны Центрального входа. Сперва дальнозоркий Сюхэй не разглядел хорошенько, куда именно идут эти люди, но, присмотревшись получше, увидел, что они и в самом деле направлялись сюда. Группа была довольно многочисленная.

«– Уж не они ли? – подумал Сюхэй и двинулся навстречу».

Чем ближе он подходил, тем отчетливее видел идущих впереди двоих мужчин с лиловыми флажками в руках. Все еще сомневаясь, Сюхэй

остановился в ожидании у одной из колонн.

Группа неторопливо приближалась, все несли громоздкие чемоданы.

Впереди, перекинув через плечо лиловый флажок на коротеньком древке, шел низкорослый, скуластый мужчина лет пятидесяти в черном пыльнике и фетровой шляпе. В левой руке он нес большой черный чемодан, на рукаве виднелась лиловая повязка. Такая же повязка была и у второго мужчины, шедшего рядом. Этот был крепкого сложения, лет сорока пяти, по виду – служащий. У него не было чемодана, в руке он держал флажок, выставляя его вперед. На лиловом полотнище выделялись две строчки иероглифов, написанных белой краской: «Отряд по уборке императорского дворца» и – маленькими иероглифами – «Префектура Ямагути».

Следом за возглавлявшими колонну мужчинами мимо Сюхэя неторопливой походкой один за другим стали проходить люди, специально приехавшие в Токио, чтобы навести чистоту во дворце императора. У Сюхэя вспотела шея, язык, казалось, присох к гортани. Он пришел сюда, чтобы встретить свою невестку, но невольно пристально вглядывался в каждого из проходивших мимо людей.

У всех без исключения на груди был приколот значок – большой лиловый искусственный цветок глицинии, все без исключения несли объемистую поклажу. Все пожилые, под шестьдесят. Женщин вроде бы большинство. Мужчины одеты по-европейски, женщины в праздничных кимоно.

Бесстрастные, морщинистые, загорелые лица, причудливо контрастируя со скромными выходными кимоно, безошибочно выдавали в них крестьянок. Попадались мужчины в кепках, в старомодных коротких пальто, некоторые в обеих руках несли узлы, завернутые в фуросики. Почти у всех были большие виниловые чемоданы и узелки. Сюхэй, ожидавший встретить группу, состоящую только из женщин, с удивлением увидел, что почти половину отряда составляли мужчины.

– Сюхэй-сан! – неожиданно послышалось рядом. Сюхэй опомнился. Перед ним, сощурив глаза в улыбке, низкорослая, в светлом кимоно, со значком на груди, стояла невестка О-Хацу с чемоданом в руках.

В последний раз он видел ее три года назад на похоронах жены.

Сюхэй почти силой вырвал у нее чемодан и зашагал рядом в конце колонны, извиняясь за опоздание и объясняя, что решил подождать ее здесь, по пути на автобус.

– А я уже беспокоилась, думала – не придете… Ведь я привезла вам моти… – Узелок с моти любезно согласился поднести один мужчина из их отряда. – Поскорее разберите их и сразу же положите в воду, ведь погода на дворе теплая… – говорила невестка. Сюхэй с состраданием глядел на невестку, тащившуюся в самом конце колонны, и ему чудилось, словно на него веет ароматом родной земли.

Отряд по уборке императорского дворца под водительством шагавшего впереди человека с флажком вышел к стоянке автобусов для групповых экскурсантов – унылое пространство, со всех сторон зажатое высокими зданиями, похожее на ущелье среди бетонных громад. У широкого тротуара ожидали три автобуса. Улица Гофукубаси, видневшаяся в конце ущелья, отчетливо отделяясь, казалась светлой, как будто смотришь на нее из тоннеля. Отряд все в том же порядке остановился у первого автобуса. Люди входили по одному через переднюю дверь, рядом с шофером. Мужчина с повязкой на рукаве стоял у двери, как бы проверяя входивших. В это время, пробравшись между автобусом и шеренгой людей, к Сюхэю и его спутнице подошел загорелый, бородатый коренастый мужчина лет пятидесяти пяти и опустил на тротуар узел в цветастом фуросики, нести который ему, как видно, не составляло труда.

– Ах, спасибо, спасибо, вы меня очень выру-чили! – поблагодарила невестка и представила мужчину Сюхэю: – Это тот самый человек, который помог мне нести моти…