Текст книги "Подонки. «Молись и проси» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Глава 23

Нокс

Я еду слишком быстро. Сэйдж молчит рядом, и это раздражает сильнее её обычного трёпа. Я привык к её голосу, к язвительности, к тому, как она лезет туда, куда нормальные люди не суются даже под дулом пистолета. Сейчас она сидит тихо и держит пакет с печеньем на коленях, будто эта вещь может спасти нас от всего, что бабушка вытащила на свет.

Мать хотела уйти. Эта мысль бьётся в черепе ровно, как пульс. Мать хотела забрать меня.

Пальцы сильнее сжимают руль. Машина режет мокрую дорогу, фары цепляют разметку, лес, редкие дома. Я вижу всё – скорость, поворот, расстояние до грузовика впереди, свет в боковом зеркале. Тело работает правильно, голова нет.

Отец говорил, что она предала его, что слабые женщины ищут чужие руки, когда рядом с ними мужчина сильнее их страха. Он говорил это спокойно, сидя напротив меня после тренировок, пока я глотал кровь и учился держать спину прямо. Он говорил, что мать была грязью. Я верил, потому что был маленьким, потому что на полу была кровь, потому что он стоял с катаной, а она уже не могла сказать правду.

– Ты сейчас прожжёшь дыру в лобовом, – говорит Сэйдж.

– Молчи.

– О, отлично. Он снова разговаривает как человек с нехваткой словарного запаса.

– Сэйдж, я сказал молчи.

Она шумно выдыхает. В салоне пахнет её волосами, кожей сидений и этим печеньем. Бабушка сунула пакет ей в руки так, будто передала не сладкое, а часть дома – часть нормальной жизни, которая прошла мимо меня и даже не притормозила.

– Я могу молчать. Ты ведёшь так, будто решил уехать от собственного детства.

Я резко перестраиваюсь. Сэйдж хватается за ручку двери.

– Нокс!

Вот теперь лучше: страх в голосе, злость, живая реакция. С ней так проще, чем с этим молчанием.

– Пристегнулась?

– Да.

– Тогда не кричи.

– Ты псих.

– Ты знала.

– Я знала общий диагноз. Детали всё ещё удивляют.

Я хочу сказать ей заткнуться, хочу прижать к обочине, развернуть к себе, впиться в её рот и заставить перестать смотреть на меня так, будто она видит трещины. Я ненавижу этот взгляд – в нём нет жалости, от которой проще избавиться. В её взгляде злость за меня. С этим сложнее.

Я сворачиваю к отелю, когда понимаю, что дальше ехать нельзя. Не из-за усталости, а из-за мыслей, которые становятся слишком громкими.

– Мы останавливаемся? – спрашивает она.

– Да.

– Ты спрашивать умеешь?

– Умею.

– Просто считаешь это слабостью?

Я паркуюсь у входа.

– Считаю это лишним.

Она закатывает глаза и выходит первой. Пакет с печеньем всё ещё у неё.

На ресепшене девушка узнаёт меня по фамилии не сразу – сначала смотрит на лицо, потом на карту, потом снова на лицо. У людей всегда одинаковая реакция: деньги пугают меньше, чем власть, которая стоит за ними.

– Один номер, – говорю я.

Сэйдж напрягается.

– С двумя кроватями.

– Нет.

– Да.

Девушка за стойкой замирает. Сэйдж улыбается ей.

– Один номер. Две кровати.

– Одна.

– У него травма характера. Не обращайте внимания.

Я наклоняюсь к Сэйдж.

– Ты хочешь спать одна?

Она смотрит на меня снизу вверх. В глазах злость и что-то ещё – тёплое, опасное.

– Я хочу, чтобы ты иногда слышал слово «нет» без желания кого-то прикопать.

– Я слышу.

– И?

– Не всегда считаю полезным.

Она открывает рот, потом закрывает. Девушка выдаёт ключ-карту. Номер и кровать – одни. Сэйдж видит это, когда мы заходим, и смотрит на меня с ненавистью, которую я уже почти считаю лаской.

– Ты невыносим.

– Ты устала.

– Это не ответ.

– Зато правда.

Она бросает пакет на стол и садится на край кровати. Куртка съезжает с плеча, волосы растрёпаны после дороги, на губах злость. Я знаю, как она выглядит подо мной, как дышит, когда перестаёт спорить словами и начинает спорить телом. Сейчас я не трогаю её.

Снимаю куртку, проверяю окно, замок, расстояние до пожарного выхода, камеру в коридоре. Отец говорил, что комната безопасна только тогда, когда знаешь, как из неё убить и как выйти. Он говорил много, слишком много.

– Ты сейчас весь номер глазами вскрыл, – говорит Сэйдж.

– Привычка.

– Плохая?

– Полезная.

Она молчит, потом тише:

– Что сказала тебе бабушка?

Я останавливаюсь у окна.

– Ты слышала.

– Не всё.

– Достаточно.

– Нокс.

В моём имени на её языке слишком много жизни. Она произносит его так, будто имеет право. Хуже всего то, что я ей это право дал.

– Мать хотела уйти, – говорю я. Слова выходят сухими, чужими. Сэйдж не перебивает. – Она готовила документы на развод и опеку, а мужчина, которого отец называл её любовником, был юристом.

Я смотрю на город за стеклом. Огни расплываются после дождя.

– Он убил её за попытку уйти.

– И соврал тебе.

– Да.

Это короткое слово режет сильнее, чем должно. Ложь можно использовать и управлять ею – я сам лгал, когда было нужно. Но отец лгал не врагам, а мне, пока строил из меня то, что хотел видеть.

– Он заставил меня ненавидеть её.

– Ты был ребёнком.

– Удобное оправдание.

– Это факт.

– Факты тоже удобны, когда людям нужно спать по ночам.

– А тебе что нужно?

Я поворачиваюсь к ней. Вопрос простой, но ответа нет. Раньше всё было понятно: отец был началом, правилом и голосом, который звучал даже в тишине. Наказывать слабость, не верить женщинам, владеть тем, что можешь потерять, бить первым, терпеть боль, не просить. Я жил по этому коду и считал его своим. Теперь в нём чужие пальцы на каждом слове.

– Я не знаю, – говорю я.

Сэйдж замирает. Её лицо меняется на секунду.

– Это пугает больше, чем твои угрозы.

– Боишься?

– Да.

– Хорошо.

– Нет, нихрена не хорошо. Ты стоишь посреди дешёвого номера, смотришь как маньяк в окно и впервые за всё время похож на человека, который не знает, куда деть руки. Это жутко.

Я опускаю взгляд на свои руки. Они умеют многое: ломать, душить, держать нож, держать руль на скорости двести, держать её за горло так, чтобы она злилась и хотела одновременно. Что делать с правдой, они не знают.

– Он должен был умереть раньше.

– Твой отец?

– Да.

– Ты хочешь убить его?

Я смотрю ей в глаза.

– Хочу.

– А потом?

– Потом он будет мёртв.

– Это не ответ.

– Для меня ответ.

Она подходит ближе, медленно. Знает, что резкие движения рядом со мной заканчиваются плохо. Всё равно подходит.

– Ты думаешь, если он умрёт, то заберёт с собой всё, что вложил в тебя?

Я молчу. Она кивает, будто сама себе.

– Не заберёт.

– Ты эксперт?

– Нет. Просто я не идиотка.

Мой взгляд падает на её рот.

– Спорное утверждение.

– Иди к чёрту.

Вот она. Снова моя Сэйдж. Злая, живая, с внутренним жаром. Я поднимаю руку, но останавливаюсь до касания. Она замечает.

– Почему ты не трогаешь меня?

Потому что если трону, захочу держать сильнее, чем нужно. Потому что отец учил: всё ценное надо запирать. Потому что бабушка обняла меня, и я не знал, куда деть руки. Потому что мать хотела забрать меня, а я всю жизнь думал, что она хотела уйти от меня.

– Не хочу.

– Вrёшь паршиво.

– Ты тоже.

– Я филолог. У меня профессиональная солидарность с правдой.

– Ты врёшь постоянно.

– Да, но красиво.

Я почти улыбаюсь. Почти. Она видит и делает вид, что не видит.

Позже она идёт в душ. Я слышу воду, её шаги, шорох полотенца. Обычные звуки – они должны успокаивать. Вместо этого я думаю о ванной в доме отца, где вода всегда была слишком горячей, потому что холодную он считал жалостью к телу.

Когда Сэйдж выходит в футболке, купленной на ресепшене, я уже лежу на кровати поверх покрывала.

– Ты так и будешь лежать, как труп с дорогими часами?

– Ложись.

– Какая нежность.

– Сэйдж.

– Да поняла я.

Она ложится рядом, оставляя между нами небольшое расстояние. Я мог бы убрать его одним движением. Не убираю.

В темноте её дыхание долго остаётся неровным.

– Нокс?

– Что?

– Твоя мать хотела тебя забрать. Это важно.

Я смотрю в потолок.

– Она не успела.

– Но хотела.

В груди становится тесно. Я закрываю глаза. Отец убил её катаной, а потом убил её во мне. Девятнадцать лет я носил в голове женщину, которую придумал убийца, ненавидел призрак, созданный его голосом, повторял его слова, его правила, его жестокость. Думал, что выбираю сам.

Сэйдж молчит. Не лезет, не гладит, не говорит, что всё будет хорошо.

Через минуту её пальцы касаются моей руки – легко, почти невесомо. Я мог бы сделать вид, что не заметил. Я замечаю. Не двигаюсь.

– Я не жалею тебя.

– Хорошо.

– Я злюсь.

Я открываю глаза.

– На кого?

– На него. На твоего отца. На тебя немного тоже, потому что ты невыносимый. На всю эту историю.

Её пальцы остаются на моей руке. Я мог бы сказать, что её злость ничего не меняет, что прошлое мертво, что мать мертва, что отец жив, пока я не решу иначе. Вместо этого я лежу рядом с ней и впервые за много лет не знаю, чей голос звучит у меня в голове – отца, матери, бабушки или её.

– Спи.

– Ты тоже.

– Я не сплю в незнакомых местах.

– Конечно. Забыла, что ты вампир с доступом к банковским счетам.

Её голос становится сонным. Пальцы с моей руки не уходят. Я смотрю в темноту, пока она засыпает.

Мать хотела забрать меня. Эта мысль больше не бьётся – она лежит внутри, тяжёлая и горячая. Отец сделал из меня оружие, мать хотела сделать сыном. И я не знаю, какая часть во мне ещё способна понять разницу.

Глава 24

Сэйдж

Утро пахнет дешёвым мылом и кофе из автомата. Волосы растрёпаны, глаза злые, а футболка с ресепшена сидит как мешок. Нокс за ночь почти не двигался: лежал рядом, смотрел в потолок и делал вид, что у него внутри не идёт реконструкция ада с заменой главного злодея. Я спала плохо, а он, кажется, вообще не сомкнул глаз.

Когда выхожу из ванной, Нокс уже у двери – чёрная рубашка, куртка в руке, лицо спокойное, будто ничего не случилось.

– Едем, – бросает он, даже не глядя на меня.

Я останавливаюсь, складываю руки на груди и жду. Он наконец поворачивается.

– Доброе утро, Сэйдж. Как спалось? Не хочешь ли кофе? – цежу я.

– Не хочешь, – отвечает он и тянется к ключ-карте на столе. – Кофе возьмём по дороге.

– По дороге куда?

– Домой.

Я смотрю на него в упор, он выдерживает.

– К тебе или ко мне?

– Ко мне.

– Конечно. Зачем спрашивать женщину, куда она хочет после ночи в отеле с психом.

Он чуть склоняет голову, и в его глазах мелькает что-то знакомое – не насмешка, скорее проверка.

– Ты хочешь домой?

Да. Нет. Хочу в душ без его взгляда за дверью. В свою кровать. К Марку, к нормальной еде, к жизни, где максимум угрозы – дедлайн по эссе. И ещё я почему-то хочу остаться рядом с ним, потому что после вчерашнего Нокс выглядит так, будто может исчезнуть внутри собственной головы. Ненавижу себя за это.

– Я хочу кофе, – говорю я, отворачиваясь.

– Значит, сначала кофе.

Он открывает дверь и пропускает меня в коридор, жестом указывая вперёд. Ковролин глушит шаги, стены пахнут пылью и лимоном. Нокс идёт сзади, и я чувствую его взгляд на своих лопатках. В лифте он встаёт у двери, плечом перекрывая проём.

– Боишься, что сбегу? – спрашиваю я, рассматривая собственное отражение в зеркальной панели.

– Рассчитываю варианты, – отвечает он.

Двери открываются, мы выходим в холл. Девушка на ресепшене краснеет и давится улыбкой.

– Хорошего дня, мистер Восс.

– Угу, – бросает он, даже не сбавляя шага.

На улице холодно и сыро после ночного дождя. Асфальт тёмный, парковка почти пустая. Машина стоит у края, рядом с низкой стеной и мусорными баками. Я тянусь к дверце.

Звук приходит раньше боли. Короткий хлопок – сухой, злой. Нокс сбивает меня с ног, накрывает своим телом. Моя щека взрывается огнём, я врезаюсь в его грудь, и только тогда понимаю, что что-то горячее течёт по лицу.

– Вниз! – рычит он, прижимая мою голову к асфальту.

Я смотрю на свои пальцы – на них кровь. Земля уходит из-под ног, и я успеваю подумать: как глупо умирать без кофе.

Второй выстрел бьёт в стену позади, крошка сыплется на нас. Нокс открывает дверь, запихивает меня на сиденье и захлопывает. Сам садится через секунду, двигатель ревёт.

– Пригнись.

– Нокс…

– Пригнись, блядь.

Я сгибаюсь, прижимая ладонь к щеке. Боль накрывает так, будто кто-то провёл раскалённой проволокой от скулы к губе.

Машина срывается с места, шины визжат на мокром асфальте. Я бьюсь плечом о дверь и матерюсь бессвязно.

– Он попал? – голос Нокса ледяной, но в нём слышится то, что он пытается скрыть.

– Я не знаю!

– Убери руку.

– Иди нахер.

– Сэйдж.

Я убираю ладонь. Кровь сразу ползёт ниже. Нокс бросает быстрый взгляд на моё лицо, потом на дорогу. Его челюсть каменеет.

– Скользящая, глубокая.

– Ты врач?

– Нет. Но я видел много ран. Прижми сильнее.

Он перестраивается так резко, что машина проскальзывает между грузовиком и седаном. Водитель сигналит, Нокс не моргает. Я смотрю на его профиль – руки на руле, спокойное лицо, этот жуткий контроль – и понимаю, что он проверяет, не плыву ли я.

– Ты водишь как человек, которому запретили американские горки в детстве, – говорю я, чтобы отвлечься.

– Ещё.

– Твоя машина пахнет дорогим кожаным гробом.

– Ещё.

– Если у меня останется шрам, ты купишь мне крем. Очень дорогой. Чтобы от цены у тебя заболело эго.

– Куплю.

– И будешь виноват.

– Я уже.

Эта короткая фраза выбивает из меня воздух. Я замолкаю, смотрю на него, не зная, что сказать.

– Я сказала это не для того, чтобы ты включал трагичного мужчину, – выдавливаю я.

– Молчи и дави на рану.

– Ты сам сказал говорить.

– Уже жалею.

Вот теперь лучше. Если он огрызается, значит, я всё ещё здесь. И он тоже.

Боль пульсирует под тканью. Я смотрю в боковое зеркало – только дорога, машины, серое утро. Где-то там человек нажал на спуск и почти попал мне в лицо. Почти. От этого слова мутит.

Больница возникает слишком быстро. Нокс тормозит у входа резко, охранник вскакивает. Нокс выскакивает, открывает мою дверь и вытаскивает меня наружу. Не грубо, но крепко, и я чувствую, как дрожат его пальцы на моём локте – хотя лицо остаётся спокойным.

– Я могу идти, – говорю я.

– Иди, – отвечает он и ведёт меня через стеклянные двери, не отпуская.

В приёмном отделении пахнет антисептиком и кофе. Медсестра поднимает глаза, видит кровь и Нокса – и её рука замирает над клавиатурой.

– Огнестрельное? – спрашивает врач, появляясь через минуту.

– Нет, – говорит Нокс, глядя ему прямо в глаза. – Когда выезжали с парковки, из-под колёс грузовика вылетел камень. Он разбил боковое зеркало, и осколок порезал ей щёку.

Врач переводит взгляд на меня, на повязку, на Нокса. Он явно не верит – я вижу это по тому, как дёргается его бровь, как он сжимает губы. Но он не спорит. Молча кивает и жестом приглашает следовать за собой в процедурную.

Меня сажают под лампу, обрабатывают щёку. Я шиплю и хватаюсь за край кушетки.

– Тише, – говорит Нокс, стоя рядом.

– Ещё раз скажешь, и я укушу врача назло тебе.

Врач прочищает горло.

– Три шва. Шрам будет минимальный, если ухаживать.

– Слышал? – поворачиваюсь я к Ноксу и вытягиваю губы в кривую улыбку. – Крем.

– Слышал.

Игла входит в кожу. Я закрываю глаза. На третьем стежке меня начинает трясти уже не от боли – организм догоняет, что пару минут назад мне могли снести половину лица. Нокс кладёт руку на мою коленку и просто держит, не гладя и не успокаивая. Тяжёлая, горячая ладонь – и это помогает.

Когда всё заканчивается, мне дают рекомендации и наклеивают повязку. Нокс слушает врача так внимательно, будто тот диктует инструкцию по обезвреживанию бомбы.

На парковке у больницы я останавливаюсь, набираю воздух в лёгкие.

– Мне нужно домой.

– Нет, – отвечает он, даже не думая.

– Нокс.

– Ты едешь ко мне.

– Я не вещь, которую можно перевозить после повреждения.

Он поворачивается ко мне лицом. В его глазах нет вчерашней пустоты – там тихая ярость, убранная глубоко под кожу.

– В тебя стреляли.

– Я заметила.

– Стрелок жив.

– Тоже заметила.

Он делает шаг ко мне, сокращая расстояние до полуметра.

– Значит, ты будешь там, где я могу закрыть двери, камеры и всех, кто входит.

Ветер цепляет повязку на щеке, и боль снова напоминает, как близко прошла пуля. Я хочу спорить из принципа, из злости, из страха, что его дом станет клеткой. Но вижу, как побелели костяшки его пальцев на ключах.

– На одну ночь, – сдаюсь я.

Он открывает дверь машины.

– Конечно.

– Ты даже не собираешься делать вид, что веришь.

– Нет.

– Мудак, – говорю я, но уже без злости.

– Садись, Сэйдж.

Я сажусь. Он захлопывает дверь, обходит машину и, ещё не сев за руль, достаёт телефон.

– Подними камеры у отеля, – командует он. – Все выезды, все номера. Мне нужен стрелок.

Я слышу голос Хантера на том конце, но слов не разобрать.

– Нет, Хантер. Она жива.

Пауза. Нокс смотрит через лобовое стекло, лицо спокойное – слишком спокойное. Потом его взгляд падает на мою повязку.

– Но кто-то решил, что может пустить ей кровь.

Он убирает телефон, садится за руль и молча заводит двигатель. Я отворачиваюсь к окну и вижу своё отражение: бледное лицо, повязка, глаза шире обычного. Рядом Нокс – человек, который выглядит так, будто уже выбрал место, где будет копать. И я не знаю: кто меня спас, а кто теперь будет охранять?

Глава 25

Сэйдж

Дом Нокса оказывается именно таким, как я и представляла. Не потому, что я фантазировала на эту тему – просто он всегда выглядел как человек, который живёт в бетонном бункере с доступом по отпечатку пальца. И я не ошибаюсь.

Мы заезжаем через высокие кованые ворота, которые открываются без звука. Перед нами дом из тёмного стекла и серого камня, квадратный, тяжёлый, с плоской крышей. Никаких цветов, никаких заборчиков, никаких признаков жизни. Только камеры на каждом углу, чёрные глаза, которые следят за каждым шагом.

Нокс паркуется у входа, выходит и открывает мою дверь. Я не ждала, что он это сделает, но после утреннего выстрела его манера держаться стала другой – более жёсткой, более внимательной. Он не спрашивает, хочу ли я сюда, не предлагает выбор. Просто привозит, и я молчу, потому что в виске до сих пор пульсирует память о том хлопке, а щека горит под повязкой.

– Выходи, – говорит он.

– Ты умеешь приглашать или только командовать?

– Сейчас я умею только закрывать двери.

Я вылезаю из машины и иду за ним. Внутри дом ещё более пустой, чем снаружи: высокие потолки, чёрный полированный пол, стены из бетона. Мебели мало, но та, что есть, выглядит дорогой и неудобной – кожаные диваны, стеклянные столы, светильники, похожие на хирургические инструменты. В воздухе пахнет чистотой, как в операционной.

Нокс проходит вперёд, и я вижу, как он сканирует пространство: взгляд на окна, на углы, на дверной проём. Он проверяет, заперты ли замки, включены ли камеры. Я замечаю, что его плечи напряжены сильнее обычного.

– Ты всегда так встречаешь гостей или только тех, в кого стреляли?

– Не было гостей до тебя.

Я не знаю, что ответить. Эта фраза повисает между нами, тяжёлая и слишком откровенная для Нокса. Он отворачивается и идёт на кухню, жестом показывая, чтобы я шла за ним.

На стене в коридоре я замечаю фотографии. Сначала просто прохожу мимо, потом останавливаюсь. Чёрные рамки, чёрно-белые снимки. Мужчина с катаной – его отец, я узнаю по жёсткой линии челюсти. Женщина с тёмными волосами – его мать, та самая с фотографий у бабушки. И мальчик. Маленький, с тёмными глазами и пустым лицом.

Я смотрю на это фото и не могу отвести взгляд. Мальчику лет семь или восемь. Он стоит у стены, руки по швам, взгляд прямо в камеру. Ни улыбки, ни страха, ни вызова – просто ровная, спокойная пустота. Я уже видела эти глаза. Не на фотографии – вживую. Много лет назад.

– Нокс, – зову я, не оборачиваясь.

Он подходит, встаёт рядом. Я чувствую его тепло за спиной.

– Что?

– Сколько тебе здесь?

– Восемь. Или семь. Я не помню.

– А где это сделано?

– Дома. Отец любил снимать после наказаний. Говорил, что так видно прогресс.

Меня передёргивает, но я продолжаю смотреть на мальчика. В моей голове всплывает картинка: заброшенный стадион, яркое солнце, мокрая трава, двое парней на земле, и мальчишка со стеклом в руке, занесённым над лицом. Патлатый, злой, пустой. Тот самый, который посмотрел на меня сквозь длинные волосы и сказал: «Пошла вон». А потом я ляпнула ту самую идиотскую фразу про любовь, чтобы отвлечь его от убийства.

– Это ты, – говорю я.

Он не отвечает. Я поворачиваюсь к нему и вижу, как его лицо каменеет.

– Тот мальчик на стадионе. Который чуть не зарезал того парня стеклом. Это был ты.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я была там. – Мой голос звучит хрипло, я сама не узнаю его. – Я спряталась за стеной, смотрела, как ты их избиваешь. А потом выбежала и сказала… боже, Нокс, я сказала, что люблю тебя. Мне было семь, и это была самая глупая идея в моей жизни, но она сработала. Ты остановился.

Он молчит. Смотрит на меня, потом на фотографию, потом снова на меня.

– Я не помню твоего лица.

– Ещё бы. Ты меня даже не разглядел, просто схватил за руку и повёл к калитке. Сказал, что я лишила тебя удовольствия убить того выродка, но не тронешь меня, потому что я забавная.

Нокс переводит дыхание. Я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются.

– Тот стадион был рядом с моей школой. Я часто убегал туда, потому что дома было хуже.

– Что было после? – спрашиваю я.

– Через несколько месяцев отец отправил меня в интернат. Сказал, что я слишком мягкий. Что нужно жёсткое воспитание.

– Мягкий?

– По его меркам. Я не смог убить того парня. Ты меня остановила. Он узнал об этом от кого-то из свидетелей и пришёл в ярость.

Я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается злость. Не на Нокса – на его отца. На то, что этого мальчика, который ещё мог быть другим, отправили туда, где из него вытравили всё человеческое и оставили только оружие.

– В интернате я научился не останавливаться, – говорит он. – С тех пор никто меня не останавливал. До тебя.

– Мне семь лет было, я не знала, что делаю.

– Значит, у тебя природный талант.

Я усмехаюсь, хотя внутри всё сжимается.

– Значит, мой вкус на мужчин был сломан ещё в семь лет.

– Уже тогда ты выбрала психопата.

– Я не выбирала. Я просто сказала первую попавшуюся чушь, чтобы ты не убил человека.

– И это сработало.

– И это сработало, – повторяю я. – А теперь я стою в твоём доме с тремя швами на щеке и понимаю, что моя жизнь – это чёрная комедия без возможности выключить звук.

Нокс смотрит на меня. В его глазах нет жалости, но есть что-то другое – тёплое, опасное, то, чего я боюсь больше, чем его угроз.

– Ты сказала это тогда. Семь лет. Дурацкое «я люблю тебя».

– Я была ребёнком.

– А сейчас?

Вопрос повисает в воздухе. Я не отвечаю, потому что сама не знаю ответа. Или знаю, но не готова произнести это вслух.

Нокс поднимает руку и касается края моей повязки. Легко, почти невесомо. Его пальцы замирают на пластыре, но он не убирает руку. Я чувствую тепло его кожи, и моё дыхание становится глубже. Потом он убирает ладонь, резко, будто обжёгся.

– Заживёт, – говорит он.

– Ты это про шрам или про остальное?

– Про всё.

Я смотрю на него и понимаю, что наша связь началась раньше, чем я думала. Не в душевой, не в саду, не в библиотеке – а на том старом стадионе, когда маленькая девчонка в порванных колготках посмотрела на перепачканного мальчика и сказала первую глупость, которая пришла в голову. И он её послушал.

От этого становится только страшнее. Потому что если он слушал меня тогда, значит, он вообще способен слушать. И если я могу на него влиять, то что я должна с этим делать? Остановить его? Спасти? Или просто стоять рядом и смотреть, как он сгорает?

– Нокс, – говорю я.

– Что?

– Та девчонка с дырявыми колготками была дурой.

– Ты и сейчас дура.

– Но ты всё ещё меня слушаешь.

Он медленно моргает, и его горло дёргается – я вижу, как двигается кадык, как он сглатывает. Он не отвечает. Просто стоит рядом, и в бетонной тишине его дома я hear, как бьётся моё собственное сердце – слишком громко и слишком честно.