Текст книги "Подонки. «Молись и проси» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц)

Глава 15

Сэйдж

Утром я открываю глаза и понимаю, что ночью чуть не умерла от стыда. Тело предательски помнит всё: его руки, губы, его пальцы внутри меня. На полу валяется изумрудный комок атласа, который ещё вчера был платьем, и я даже не помню, когда его сняла. Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку, и в голове одна мысль – как я вообще добралась до дома.

Вчера, когда я выбежала из сада, дождь уже стихал. Я неслась к воротам особняка босиком, в разорванной одежде, я обернулась в сторону, где был Нокс. Он стоял под деревом у дорожки и просто смотрел, молчаливо соглашаясь с моим побегом. Омываемый дождём, он казался чёрной статуей, частью этого сада. Я рванула к парковке, поймала такси и назвала адрес; водитель косился на меня в зеркало, но, к счастью, ничего не спросил.

Теперь я сижу на кровати в своей комнате, шторы раздвинуты, солнце заливает зелёную штукатурку на стенах. На мне любимая растянутая футболка и шорты, и я смотрю на запястье – там уже проступил фиолетовый след его пальцев, ещё одно напоминание об этой ночи. Медленно трогаю его подушечкой большого пальца, кожа под синяком слегка горит. Настроение с самого пробуждения паршивое. Я решаю, что нужно вылезти из этой чёрной дыры, пока я не съела себя заживо.

Вечером решаю позвонить Марку, он поднимает трубку сразу после первого же гудка.

– Мне срочно нужно развеяться.

– Сладкая моя, ты жива? Голос как у привидения.

– Хочу в кино, – говорю я без предисловий. – Сейчас.

– Десять минут, и я уже в тачке буду. Только надену что-нибудь, в чём я не постесняюсь показаться с тобой на публике.

Я усмехаюсь, бросаю трубку и надеваю джинсы, белую футболку, кроссовки. Волосы собираю в хвост, на лицо наношу каплю тонального и тушь.

Спустя время Марк сигналит у главных ворот, вальяжно развалившись за рулём своей тачки, и выскакивает из неё, как только увидел меня.

– Привет, дурында, – он хлопает меня по плечу и тут же замечает рукав футболки, съехавший вниз, открывая сине-фиолетовый след на коже. Взгляд задерживается на секунду, вопросов не задаёт, только кивает на моё запястье, и я отмахиваюсь.

– Долгая история! – И он понимает, что не нужно задавать лишних вопросов. Как же я обожаю его за это!

Марк одет стильно, как всегда: чёрные брюки, водолазка, сверху лёгкий плащ, волосы уложены гелем. Мы похожи на картинку из журнала – если не считать, что у меня под глазами синяки и тот самый фиолетовый отпечаток на руке.

Дорога до кинотеатра занимает несколько считаных минут. И он встречает нас музыкой и запахом свежеприготовленного попкорна. Подойдя к кинобару, мы покупаем колу и попкорн, и продавец – парень лет двадцати пяти с рыжими волосами и россыпью веснушек, разглядывая меня своими ярко-зелёными глазами, – улыбается мне и выдаёт порцию бесплатно.

– Для красивой девушки скидка, – говорит он с ирландским акцентом.

Я улыбаюсь в ответ, он красивый, но в голове сразу всплывает лицо Нокса – острые скулы, холодные глаза. Этот ирландец вызывает во мне только вежливый интерес, никакой дрожи в коленях. Закрыв глаза на секунду, передо мной всплывает лицо Нокса, и я понимаю: я боюсь не его – я боюсь, что внутри меня проснулось что-то, что требует эту опасность, эту грань между жизнью и смертью. Та ночь в саду была ошибкой – слишком хорошо, слишком жёстко, всё слишком.

Мы заходим в зал и выбираем какой-то хоррор, новинку про маньяка в маске, который выслеживает подростков. Я сижу, жую попкорн и смотрю на экран без интереса, потому что моя собственная жизнь превратилась в фильм ужасов, и режиссёр у него – психопат, который вырезает моё имя на своей руке. Вспоминаю старую ленту «Охотник на людей» – там маньяк тоже не отставал от жертвы, только у меня нет толпы полицейских за спиной. Да и представить, какова будет реакция родителей на всё это, я не хотела. Да, они однозначно бы попытались меня оградить от него. Но какими жертвами?

Марк толкает меня локтем:

– Ты куда улетела? – и я отвечаю:

– В свои мысли, не мешай.

Он пожимает плечами и возвращается к экрану.

После фильма мы выходим в фойе, Марк смотрит на телефон и кривится.

– Слушай, у меня тут встреча через полчаса. Ты не против, если я слиняю?

Я бью его по плечу, играючи дразню его лицо, которое выражает печаль. Увидя озабоченность, я хихикаю, давая понять, что я всего лишь его разыграла:

– Конечно, иди, я сама доберусь.

– Точно? – он смотрит с сомнением.

– Точно, не маленькая.

Мы обнимаемся, и он исчезает в толпе.

Я выхожу на улицу, наступил уже глубокий вечер, почти ночь, но народу полно – парочки, компании, кто-то курит у входа.

И всё равно меня не отпускает ощущение, что за мной следят; я оборачиваюсь несколько раз, но ничего не вижу. Паранойя, сказала бы моя мать. Инстинкт, шепчет внутренний голос.

Я достаю телефон, делаю вид, что проверяю сообщения, и медленно иду к остановке общественного транспорта. В этот момент передо мной вырастает симпатичный парень – невысокий, кудрявый, с открытой улыбкой и ямочкой на щеке, и протягивает руку.

– Привет, меня зовут Алекс. Ты знаешь, очень красивая. Я хотел бы угостить тебя кофе?

Я собираюсь вежливо отказаться, но тут затылок обдаёт холодком – знакомым холодком, кожа покрывается мурашками, и я замираю. Алекс тоже замирает, его взгляд смещается куда-то за мою спину, рука опускается, а его красивое лицо теряет улыбку.

– Ладно, я понял, – бормочет он. – Не дурак. – И быстро ретируется в сторону метро.

Я резко разворачиваюсь. Нокс стоит в метре от меня, руки в карманах чёрной куртки, волосы мокрые после недавнего дождя, на плечи накинут капюшон, почти закрывающий лоб, и из-за этого он кажется ещё более угловатым и тёмным, будто тень материализовалась.

– Какого хрена? – выплёвываю я. – Что ты забыл? Опять следишь за мной, как сталкер?

Он пожимает плечами, не отвечая, и это бесит. Меня накрывает волной злости – той самой, что копилась с самой первой минуты.

– Слушай, Нокс, вали из моей жизни. У нас был секс, и он был хорош, но это ошибка. Я не собираюсь продолжать эту идиотскую игру.

Его лицо меняется очень медленно, едва заметно, в уголках глаз появляется что-то жёсткое.

– Нет, – говорит он коротко.

– Что значит нет? – я повышаю голос. – Ты получил, что хотел. Трахнул меня в саду под дождём. Зачем тебе ещё что-то?

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за руку – крепко обхватывает запястье, как стальной обруч. Я выдёргиваюсь и шиплю:

– Я не твоя вещь, понял? Ты не можешь так со мной обращаться.

– Какого хрена ты тут делаешь? – спрашиваю я ещё раз, уже не скрывая раздражения.

Нокс отвечает спокойно, будто речь идёт о погоде:

– Охраняю своё.

Я замираю на секунду, а потом меня прорывает нервным смехом. До меня доходит: его стриггернуло то, что какой-то парень подошёл ко мне и попытался познакомиться. Он ревнует, или нет – он скорей охраняет, как он считает, свою собственность, как пёс любимую кость.

– Я тебе не машина, не сумочка и не кусок мяса, – говорю я, чеканя слова. – И если ты думаешь, что собственничество меня заводит, то ошибаешься. Это бесит.

Он молчит, только склоняет голову чуть набок, как делают хищники перед прыжком – без всякой спешки. В этот момент я замечаю, что Алекс вернулся. Он стоит в пяти шагах, сжав кулаки, и смотрит на Нокса с вызовом – конечно, решил побыть рыцарем, увидел, как мужик пристаёт к девушке, и припёрся спасать.

– Ты не слышал? – говорит Алекс, обращаясь к Ноксу. – Она просит тебя свалить. Мне он показался подозрительным, и я не мог оставить тебя одну с этим психом, – говорит он, уже обращаясь ко мне.

Нокс переводит взгляд на него и улыбается – улыбка как трещина во льду, которая предвещает обвал.

– Вали отсюда, – говорю я парню быстро.

Но Нокс уже сделал выбор. Его кулак врезается в лицо Алекса с такой силой, что парень отлетает на асфальт, словно тряпичная кукла. Воздух моментально наполняется запахом железа. Кровь Алекса смешивается с влажным асфальтом и бензином от припаркованных машин. Железный привкус как будто оседает на языке, горло сжимается в спазме, и я сглатываю, чтобы не вырвало.

– Ты сумасшедший! – кричу я.

Нокс не слышит, он уже вошёл в раж. Подходит к Алексу и прямым ударом ноги вбивает его голову в бетонную плиту; кровь брызжет на серый камень, и я слышу хруст, кажется, сломанного носа или челюсти. Краем глаза замечаю парня в толстовке, который снимает всё на айфон; его подружка уже строчит в соцсети. Завтра видео разлетится, и все увидят меня рядом с ним.

– Ты моя, – говорит Нокс сквозь удары, каждое слово как заклинание.

– Я не твоя! – ору я. – И никогда не буду! Остановись, ты бьёшь человека, который ничего не сделал! Ты псих!

Нокс замирает, нависнув над телом, его нога приподнята для нового удара – на этот раз он целится в висок. Алекс что-то мычит, закрывая лицо руками, кровь течёт сквозь его пальцы. Где-то вдалеке слышится полицейская сирена, приближающаяся с каждой секундой, но я знаю – они не помогут. Нокса не арестуют, его семья – деньги, связи, адвокаты, он выйдет через час, а Алекс останется с разбитым лицом, если не инвалидом.

– Я остановлюсь, – говорит Нокс, не глядя на меня. – Если ты скажешь, что ты – моя.

Я смотрю на Алекса, потом на Нокса – на его пустые глаза, на эту жуткую улыбку, на капюшон, съехавший набок.

– Ты решил меня шантажировать? – мой голос звучит хрипло, почти безразлично, хотя внутри всё кипит. – Поставить перед выбором: его жизнь или моя гордость?

Он не отвечает, только приподнимает бровь, и эта его молчаливая уверенность бесит больше любых слов.

Он ждёт моего ответа, застыв с поднятой ногой в воздухе. Смотрю на Алекса, на его дрожащие плечи, и чувствую, как внутри поднимается что-то тёмное – то самое, что в саду. Я почти хочу сказать «да» не ради спасения этого парня, а ради того, чтобы снова оказаться в этой власти, снова почувствовать этот страх, смешанный с желанием. Я ненавижу себя за это, но дыхание сбивается, и я открываю рот, чтобы дать ответ, который скорей всего погубит меня.

Глава 16

Нокс

Я стою над телом этого кудрявого идиота, приподняв ногу над его головой, и смотрю на Сэйдж. Внутри ни капли сомнения – она скажет то, что я хочу услышать. Её страх, её злость, её сопротивление всегда заканчиваются одним: она вынуждена сдаться. Но в этот раз она просто смотрит на меня, и в её глазах разгорается что-то дикое, почти животное.

– Да твою ж мать! – выкрикивает она, и её голос режет воздух, как нож. Быстрыми шагами подходит ко мне, и я внутренне готовлюсь к пощёчине – сейчас она точно врежет. Вместо этого она хватает меня за ухо, сжимает мочку и дёргает в сторону.

Я делаю шаг назад, опуская ногу, словно меня отдёрнули за поводок. Её пальцы цепко держат ухо, и это не больно, а скорее унизительно и до странного приятно. Она оттаскивает меня от распростёртого на асфальте Алекса, одновременно бормоча сквозь зубы:

– Ты придурок, ты совсем охринел, так нельзя, вообще нельзя, ты что, с ума сошёл.

Я замираю, потому что внезапно чувствую себя мальчишкой, которого отчитывает мать. Никто никогда не дёргал меня за ухо, даже когда я был ребёнком. Отец предпочитал палку и угол, а мать… у меня её, по сути, и не было. Той, которая бы так хватала за ухо, стыдила, заставляла слушаться.

Она умерла, когда я был маленьким, и единственное, что я помню от неё, – это запах духов и ласковый голос.

А тут эта девчонка, которая меня боится, вдруг и командует мной, и я, блядь, слушаюсь. Из-за чего в груди разливается странное, почти сладкое чувство – будто меня впервые не бьют, а просто останавливают, и это кажется таким правильным.

Она отпускает моё ухо, встаёт напротив моей фигуры и поднимает палец. На пальце короткий розовый ноготь, и я смотрю на него, как заворожённый, ощущая, как пульс бьётся в том месте, где её пальцы только что сжимали кожу. Когда она трясёт этим пальцем перед моим носом, у меня перехватывает дыхание от того, что я хочу, чтобы она делала это снова и снова.

– Стой здесь, на этом грёбанном месте, – говорит она чеканно, каждое слово как гвоздь, который она забивает прямо в моё сердце. – Я сейчас вернусь. И если ты хоть раз тронешь его ещё или кого-то ещё, то между нами, даже если что-то и было возможно, не будет дано света. Ты понял?

Я киваю.

Мне нравится, что она командует мной. Блядь, да меня все боятся, все, кроме неё, как выяснилось. Все эти девчонки в клубе раздвигали ноги и дрожали, стоило мне нахмуриться, – а она хоть и дрожит, но идёт вперёд.

Она резко разворачивается и идёт по направлению к Алексу, который лежит на асфальте и тихо мычит. Я дёргаюсь, чтобы остановить её, но она резко поворачивается, видно услышав, и сверкает глазами, и я застываю как вкопанный. Как пёс, которого приструнили. Это бесит и заводит одновременно.

Она подходит к Алексу, хмурит брови, приседая рядом с ним на корточки. Её голос становится тихим, почти ласковым, но в нём слышится сталь, которая мне так знакома.

– Прости, он совершенно не может себя контролировать. Ты не виноват, это я виновата, что втянула тебя. Скорая сейчас приедет, её вызвали, и полиция тоже. Позволь, я всё улажу.

Парень что-то мычит, закрывая лицо руками, и в этот момент из-за поворота вылетает машина скорой помощи с мигалкой, а за ней – полицейский седан. Синий свет кружится по деревьям, по лицам зевак, которые уже собрались в плотную толпу. Я стою в стороне, наблюдаю, как Сэйдж выпрямляется и направляется к полицейскому.

– Что здесь произошло, мисс? – спрашивает полицейский. Это мужчина лет сорока, с усталым лицом и бляхой на груди. Он вылезает из машины, смотрит на меня, потом на неё, потом на тело Алекса.

Сэйдж встаёт между мной и полицейским, словно щит, уверенно вздёрнув подбородок.

– Мой друг немного переборщил. Этот парень приставал ко мне, и он заступился. Всё уже закончено. И мы готовы оплатить лечение.

– Фамилии? – Полицейский достаёт блокнот.

– Уэбб, – отвечает она спокойно. – И Восс.

Я вижу, как меняется лицо копа. Его взгляд задерживается на мне чуть дольше положенного, и я замечаю, как он сглатывает. Его рука, которая уже тянулась к рации, замирает, палец зависает над кнопкой вызова, и он всё же решает не нажимать на неё. Он нервно отводит взгляд на Сэйдж и переступает с ноги на ногу.

– Восс? – переспрашивает он тихо, и в его голосе проскальзывает что-то похожее на усталую покорность. – Ладно, разберёмся.

Он отходит к напарнику, они о чём-то шепчутся. Потом возвращается и говорит, что скорая заберёт парня, а мы пока можем быть свободны. Я знаю, что это моя фамилия сыграла роль – Воссы в этом городе неприкасаемые. Сэйдж, кажется, даже не удивлена. Она просит у полицейского ручку и листок бумаги, и он даёт ей всё, что она попросила, не глядя, только кивнув в сторону своего напарника.

Она быстро пишет что-то, отрывает листок и суёт в карман куртки Алекса, который уже приходит в себя и пытается сесть. Потом поворачивается к медикам, которые загружают его на носилки. Говорит им чётко так, что каждый звук был прекрасно слышен:

– В больницу «Сент-Мэри». Запишите его на моё имя. Счёт пришлите по этому адресу, который я оставила в кармане его куртки.

Врач кивает, поглядывая на меня, и косится на мои руки, сжатые в кулаки. Листок с номером телефона, который она сунула Алексу, на самом деле нужен, чтобы он не молчал, если станет хуже. Это на неё похоже: даже когда вокруг хаос, она думает о мелочах.

Я стою в стороне, наблюдаю за всем этим и чувствую восхищение. Никогда не видел женщин, похожих на неё. Все они были либо слишком жалкими, либо слишком расчётливыми. А эта... она делает то, что должна, и ей плевать, что я стою сзади и смотрю или что кто-то её осудит.

Она заканчивает с медиками, подходит ко мне почти вплотную. Я смотрю на её лицо – в свете фонарей оно кажется бледным, почти прозрачным, но глаза горят адским пламенем. Мне чертовски сильно хочется впиться в её губы, и я едва сдерживаюсь, чувствуя, как тяжелеет в штанах, как каждый мускул напрягается в ожидании её близости.

– Нам нужно поговорить, – говорит она, и я молча киваю. – Но прежде всего я хочу, чтобы ты понял: то, что ты сделал, непростительно и ужасно. И я хочу, чтобы ты понял: если ты будешь честен со мной и мы сможем поговорить как адекватные люди, то сможем наконец разобраться с тем, что происходит между нами.

Я молчу, смотрю на неё, на её губы, на то, как она закусывает нижнюю. Потом медленно поднимаю руку и кладу ей на затылок, притягивая её лицо к себе, наклоняюсь и целую. Она устало выдыхает мне в рот и отвечает на поцелуй. Её пальцы вцепляются в мою куртку, и на секунду я снова чувствую ту власть, которую она дарит мне своим телом. Я провожу языком по её нижней губе, ощущая, как она дрожит, и понимаю, что это голод.

Я уже думаю, как оттащу её под то дерево, вон там, за углом, и трахну на виду у всех – пусть смотрят, пусть знают. Но она вдруг отстраняется, гладит меня по щеке, проводит большим пальцем по моей скуле медленно, словно изучая каждый миллиметр. И протягивает другую руку.

– Пошли, выпьем кофе.

Я смотрю на её ладонь – узкую, с длинными пальцами, и без раздумий беру её. В голове смеюсь про себя: тот парень, Алекс, хотел угостить её кофе, а она сейчас пойдёт пить его со мной. Я иду за ней, и впервые в жизни мне не нужно быть впереди. Она ведёт, а я смотрю на её затылок, на то, как ветер играет с выбившейся прядью. Я знаю, что она ведёт меня не туда, куда бы я хотел в данный момент. И это самое интересное во всей этой нашей игре. Её нежная рука в моей, и я чувствую, как медленно, очень медленно, что-то внутри меня сдвигается с мёртвой точки.

Глава 17

Сэйдж

Мы заходим в круглосуточную кофейню через дорогу от кинотеатра. Внутри пахнет жареными зёрнами и ванильным сиропом, столики пластиковые, на стенах висят постеры с итальянскими пейзажами. Я выбираю место у окна, сажусь на жёсткий стул и кладу сумку на колени. Нокс садится напротив, откидывается на спинку и смотрит на меня так, будто я единственный человек в этом зале.

– Какое кофе будешь? – спрашиваю я, беря меню, и я уверена, что он не станет его читать.

– Без разницы.

– Ну у всех есть то, что им нравится, – говорю я, листая страницы.

Он кивает, и его губы изгибаются в лёгкой улыбке.

– Мне нравишься ты.

Я закатываю глаза, но внутри всё переворачивается. Вместо ответа я поворачиваюсь к стойке и заказываю два капучино с корицей. Бариста кивает, я возвращаюсь на место и чувствую, как его взгляд скользит по моему лицу и останавливается на шее. Он даже не скрывает столь наглое разглядывание. Я решаю взять инициативу в свои руки, пока эта атмосфера не съела меня целиком.

– Нам нужно расставить все точки над i, поэтому честность очень важна.

Нокс наклоняется через столик, приближая своё лицо к моему так, что я ощущаю его дыхание. На его лице появляется дерзкая улыбка, от которой у меня по позвоночнику пробегают мурашки.

– Из нас двоих врёшь обычно ты, особенно любишь врать себе. Да, Сэйдж?

Я прикусываю губу, чтобы не нагрубить, и говорю сквозь зубы:

– Я и не собираюсь врать.

Он удовлетворённо откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди и жестом предлагает мне продолжать. Его глаза блестят, словно он знает что-то, чего не знаю я. Я нервно кручу в руках салфетку, собираясь с мыслями, и выпаливаю:

– Зачем ты убил котёнка?

Его лицо становится серьёзным, улыбка исчезает, и он отвечает спокойно, без тени сомнения:

– Я его не убивал.

Я приподнимаю бровь, продолжая комкать бумажную салфетку, пальцы становятся влажными от волнения.

– Но ты же прислал ту коробку.

– Да, – просто отвечает он.

Я замолкаю, пытаясь переварить эту информацию.

– Я хотела бы понять, как это – ты его не убивал, но подарил мне его труп.

Нокс ставит локти на стол, подпирает подбородок сложенными пальцами и смотрит мне прямо в глаза. В его взгляде нет ни капли смущения или раскаяния, только холодная прямота.

– Я следил за тобой.

– Я в курсе, – говорю я сухо.

– Я увидел тебя по камерам на заправке. Ты была такая интересная в тот момент, вся такая взволнованная и чертовски красивая. И захотел проверить, что же тебя там так привлекло. Вскоре ты уехала. И я рванул туда, ведь добраться туда не составило никакого труда.

Я сглатываю, чувствуя, как сердце начинает колотиться быстрее. Волнение смешивается с ужасом от того, что он говорит так буднично, словно речь идёт о погоде.

– Я подошёл и увидел этого маленького уродливого котёнка, – продолжает он.

– Он не уродливый, – перебиваю я.

– Не суть. Он посмотрел на меня и продолжил есть. Признаться, он не вызвал во мне никаких чувств, я посчитал это неинтересным и скучным и направился к мотоциклу, чтобы свалить оттуда. Но этот маленький клок шерсти побежал за мной и попал под колёса выезжающей с заправки машины. Я оглянулся и увидел, что его тельце переехало. И я думаю, ты не захочешь узнать всех подробностей.

Я прикрываю рот рукой, чувствуя, как к горлу подступает тошнота от того, как легко он это произносит.

– Но зачем ты прислал мне его труп? – выдавливаю я. – Это совершенно ненормально, Нокс.

Он пожимает плечами, и в этом жесте сквозит искреннее недоумение, будто он действительно не понимает, почему я так реагирую.

– Нуууу хз... Я подумал, что ты не должна видеть его в таком виде, и решил привести в порядок.

До меня доходит: тот самый запах, химический и резкий, который я почувствовала, когда открывала коробку. Он вымыл его, обработал и упаковал.

– Я привёл его в нормальный вид, удалил всё, что могло тебя шокировать.

– Но зачем? Почему просто не похоронить? – мой голос звучит хрипло, и я откашливаюсь, чтобы выровнять его.

Нокс смотрит на меня, и в его глазах мелькает что-то, чего я раньше не замечала, – растерянность.

– Он принадлежал тебе. Я посчитал, что его хозяйка должна решать, что делать с телом. Может, ты захотела бы сделать чучело.

Я закатываю глаза, не веря своим ушам.

– Чучело? – переспрашиваю я, ожидая, что он пошутит.

– Да. Мой отец заказывал чучела доберманов, когда те умирали. Они до сих пор стоят в нашем доме. Думаю, если бы это было приемлемо, он сделал бы чучело и из моей матери. Из нашего дома никогда бесследно не исчезали вещи, которые принадлежали ему, они всегда оставались в нашем доме рядом со своим хозяином.

Ужас сковывает мои лёгкие. И я, кажется, не могу дышать и судорожно начинаю хватать ртом воздух от услышанного.

– В смысле – чучело матери? – спрашиваю я почти шёпотом.

Нокс смотрит на меня пустым взглядом, который я так хорошо знаю, и говорит ровным голосом:

– Отец убил мать, когда мне было четыре.

Я замираю, не в силах произнести ни слова. В голове проносится вихрь догадок, пазл его личности начал складываться в моей голове. После его признания я смотрю на него и вижу не монстра, а ребёнка, которого нещадно ломал отец.

– Нокс, а где ты был в тот момент? – мой голос дрожит, но я не могу не спросить.

– Я был рядом, как всегда в подобных моментах.

Мне становится плохо от его слов, и я пытаюсь прийти в себя, мысленно считая до десяти и стараясь ровнее дышать.

Официантка ставит перед нами две чашки капучино с корицей, и я машинально беру свою, обжигая пальцы о горячий фарфор. Нокс отодвигает свою чашку в сторону и смотрит на меня так, будто разговор окончен и он сказал достаточно.

– Теперь твоя очередь говорить правду, – говорит он, и в его голосе звучит холодная решимость.

Я смотрю на него, и в голове крутится одна мысль: что же ты пережил, Нокс. Теперь я понимаю, откуда взялась вся эта жестокость, его пустые глаза, его манера говорить о смерти как о чём-то обыденном. Он просто не умеет по-другому. Его научили, что боль – это норма, а жизнь – это вещь, которую можно забрать.

Нокс снова наклоняется через стол, сокращая расстояние до нескольких сантиметров, и его голос становится тише, но от этого только опаснее.

– Так что, Сэйдж, что ты ко мне испытываешь? И главный вопрос: ты хочешь меня? Я уже знаю ответ, но хочу, чтобы ты сказала это вслух. Словно сама себе призналась в этом открыто. Поверь, тебе это нужно.

Я перевожу дыхание, чувствуя, как пульс стучит в висках. Пальцы сжимают край чашки так сильно, что костяшки белеют. Я смотрю в сторону, на постеры с итальянскими пейзажами, на витрину, за которой проходят люди, – куда угодно, только не на него.

– Я не знаю, у меня смешанные чувства к тебе, – говорю я быстро и очень тихо, почти проглатывая слова, – но да, я безумно тебя хочу, и меня тянет к тебе.

Он наклоняется ещё ближе, и я чувствую его запах – горький и опьяняющий, как полынь, от которого у меня слабеют колени.

– А теперь повтори это, смотря мне в глаза.

Я вспыхиваю, и щёки моментально начинают гореть.

– Ну уж нет.

– Нет, Сэйдж. Ты скажешь это, глядя мне в глаза, или ты трусиха.

Меня задевает это слово. Я никогда не была трусихой, я всегда говорила то, что думала, и не стеснялась этого. Так почему сейчас я мямлю, как школьница на первом свидании? Сердце колотится так сильно, что кажется, оно выпрыгнет из груди и упадёт прямо в кофе.

Я резко поворачиваюсь к нему, приняв этот вызов, и смотрю прямо в эти бездонные глаза, в которых нет ни страха, ни сомнения, и говорю чётко, громко, чтобы он услышал каждое слово:

– Я безумно хочу тебя, Нокс... Но мне кажется, что это всё чертовски неправильно.

В этот же миг в его глазах мелькает удовлетворение, почти торжество. Он откидывается на спинку стула, но взгляд не отпускает, словно продолжая смотреть прямо в мою душу.

– А ты не думала, что, возможно, мне нужно то, что никто не мог дать никогда?

– И что же? – спрашиваю я, облизывая пересохшие губы.

– Любовь, – говорит он, глядя мне в глаза, и его лицо абсолютно серьёзно. – И мне кажется, всё, что нас связало, и всё, что было между нами, правильно.

Я замираю. Смотрю на него и пытаюсь понять, шутит он или нет.

Он не похож на человека, который нуждается в чём-то подобном. Он похож на того, кто уничтожает всё, что попадает в его руки. Но сейчас, в этой дешёвой кофейне, при тусклом свете ламп, он выглядит почти уязвимым. Я не знаю, верить ли ему. Я не знаю, хочу ли я верить. Мысли путаются, и я просто сижу, глядя на него, и не могу вымолвить ни слова.