Текст книги "Подонки. «Молись и проси» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Глава 29

Нокс

Сознание возвращается через боль – сначала гул в черепе, потом вкус крови на языке и холод пола под щекой. Оружейная комната пахнет маслом, кожей, деревом и сталью. Я знаю этот запах с детства.

Отец стоит у стойки с катанами. Чёрный костюм, седина у висков, лицо спокойное. Он смотрит на клинки, но не трогает – разглядывает, как свои трофеи.

– Проснулся, – говорит он.

– Ты постарел.

Он поворачивает голову, в глазах удовольствие.

– А ты стал разговорчивым.

– Плохое влияние американок.

Она лежит в трёх метрах, волосы рассыпались, повязка сбилась, на белой ткани расползлось красное пятно. Грудь поднимается – жива.

– Она дышит только потому, что я хотел с тобой поговорить.

– Так говори. Без рук.

Он подходит, бьёт ногой в живот. Лёгкие сжимаются, я хватаю ртом пустоту, тело сгибается.

– Всегда одна ошибка, – говорит он. – Эмоция раньше расчёта.

Я кашляю, поднимаю голову.

– Ты притащил мою женщину в оружейную, чтобы учить меня расчёту?

Он садится на корточки. На руке часы, которые я видел в детстве – тогда они казались частью его тела. Отец поправляет манжету, стряхивает невидимую пыль с колена.

– Твоя женщина? Ты говоришь как мальчик, который нашёл игрушку.

– Это ты любишь игрушки. Я видел, что ты сделал с матерью.

– Ты видел наказание.

– Я видел убийство.

Он бьёт ладонью по лицу. Голова уходит в сторону, во рту кровь. Я облизываю разбитую губу и улыбаюсь.

– Слабее стал.

Отец хватает за волосы, заставляет смотреть на себя.

– Я растил тебя не для дерзости.

– Ты растил меня для себя.

– Я дал тебе имя.

– Ты отнял у меня мать.

Пальцы сжимаются сильнее, боль стягивает кожу на черепе – чистая, с ней проще, чем с тем, что лежит между нами девятнадцать лет.

– Твоя мать выбрала предательство.

– Она выбрала развод.

Впервые его лицо дёргается – мало, почти незаметно, но достаточно.

– Бабка успела открыть рот.

– Она сказала правду.

– Старики любят правду, когда от них уже ничего не зависит.

– Она хотела забрать меня.

Отец отпускает волосы, встаёт, но не отходит от меня.

– Женщины хотят многое, пока не понимают цену.

– Юрист готовил документы.

– Юрист лез в мой дом.

– Он помогал ей уйти от тебя.

– Никто не уходит от меня с моим сыном.

Я упираюсь коленом в пол, сажусь. Комната плывёт по краям, перед глазами чёрные пятна, но я моргаю, удерживая фокус на его лице. Она тихо стонет.

– Она заняла слишком много места в твоей голове.

– Больше, чем ты.

Отец усмехается.

– Твой дом? Мои люди вошли за восемь минут, камеры ослепли за три, охрана в подвале. Всё, что у тебя есть, стоит столько, сколько я позволил.

– Тогда почему не убил сразу?

– Потому что ты мой сын.

– Удобно вспоминать, когда я перестал слушаться.

Он бьёт кулаком в скулу. Перед глазами плывут круги, но я не падаю. Смеюсь – выходит хрипло.

– Ты всегда бил, когда ответ не нравился.

– Потому что слова до тебя доходили хуже.

– Слова ты тоже выбирал паршиво.

Отец наклоняется, дышит мятой. В детстве я ненавидел этот запах – он всегда был перед болью.

– Я сделал тебя сильным.

– Ты сделал меня удобным.

– Я вытащил из тебя слабость.

– Ты вложил в меня свою.

Его кулак снова летит к моему лицу. Я перехватываю взгляд, не закрываюсь. Губа разбита сильнее, боль вспыхивает. Она бы сказала: «У тебя череп как у тупого быка, но мозг там всё же есть». Я сглатываю кровь.

– Мать хотела сделать меня сыном. Ты сделал оружием.

– Оружие живёт дольше сыновей.

– Оружие ломают, когда оно целится в хозяина.

Тишина становится густой. Она шевелится на полу, её пальцы царапают половицы, пытается сфокусировать взгляд. Ещё не знает, где находится, но уже ищет меня. Пусть лежит, не встаёт, не видит его.

– Она испортила тебя.

– Она увидела меня.

– Она увидела то, что ты показал. Женщины любят думать, что чудовище станет ручным.

– Ты судишь по себе. Тебя никто не любил.

Он бьёт ногой в грудь. Я падаю на спину, воздух рвётся из лёгких, на секунду всё темнеет. Отец ставит подошву мне на грудь и давит.

– Любовь – слово для слабых мужчин.

– Тогда почему ты убил её из ревности?

Он замирает. Я улыбаюсь кровавым ртом.

– Юрист, документы, опека. Ты знал, что она уйдёт законно, что суд мог оставить меня с ней. Ты не наказал предательство – ты испугался.

Давление усиливается, рёбра ноют.

– Повтори.

– Ты испугался.

Он убирает ногу, хватает меня за ворот, рывком поднимает на колени. В лице впервые злость без лака – настоящая, живая.

– Я держал семью.

– Ты держал клетку.

– Я защищал имя.

– Ты защищал своё эго.

– Я дал тебе всё.

– Ты забрал всё раньше, чем я понял, что оно было.

Его кулак останавливается у моего лица на секунду – я вижу, что попал. Отец медленно опускает руку.

– Ты говоришь её словами.

– Своими.

– У тебя нет своих слов. Я учил тебя молчать.

– Плохо учил.

– Я вырастил тюфика, – произносит он тихо, с какой-то усталой брезгливостью. – Ты не оправдал ничего.

– Я не хотел оправдывать.

Он поворачивается к ней спиной, даже не глядя.

– Я нашёл тебе партию в Японии. Кобаяси, чистая кровь, правильные связи. Девушка воспитана так, как должна быть воспитана женщина рядом с мужчиной.

– Не хочу.

– Что?

– Не хочу.

Простые слова – два удара по всей его власти. Отец подходит ближе.

– Ты забыл, кто принимает решения.

– Ты.

– Верно.

– В своей голове.

Кулак срывается раньше, чем я успеваю подумать – мой кулак. Челюсть отца дёргается, он качнулся, но не упал. Удивление мелькает в его глазах. Он не ждал, что я ударю в ответ.

– Выбор – роскошь для тех, кто удержит последствия, – говорит он, трогая пальцами разбитую губу.

– Я удержу.

– Ты не удержал даже её лицо от пули.

Внутри всё застывает. Её щека. Кровь на моей руке. Я сжимаю зубы, чтобы не закричать – не от боли, от этой правды.

– Твой человек промахнулся.

– Твой человек умрёт.

– Ты тоже.

Он почти улыбается.

– В тебе ещё есть польза.

– Во мне есть ненависть.

– Её можно направить.

– Больше не твоими руками.

Отец стоит прямо передо мной, лицом ко мне, не отходя ни на шаг. Я смотрю на него, но краем глаза вижу её. Сэйдж уже на коленях. Рука тянется к стойке. Пальцы смыкаются на рукояти катаны.

– Смотри, Нокс, – говорит отец, не оборачиваясь. – Ты выбрал её. А она лежит на полу и ждёт, пока мужчины решат.

– Она ждала, когда ты отвернёшься.

Он хмурится, не понимая. Я смотрю через его плечо. Сэйдж снимает клинок с подставки.

– Вот тут ты ошибся.

За его спиной тихий металлический звук. Катана в её руке дрожит, но хватка крепкая. Отец ещё не понял, что за его спиной уже не лежит жертва.

Глава 30

Сэйдж

Катана тяжёлая. В кино такие вещи поднимают красиво, а на деле пальцы сразу болят, рукоять давит в ладони, и металл тянет руку вниз, будто хочет вернуться на подставку и оставить меня лежать там, где, по мнению этого мужчины, я должна быть – на полу, без голоса, без выбора.

Я стою на коленях и пытаюсь дышать. Голова раскалывается, в висках стучит так громко, что я почти не слышу их разговор, только обрывки: мать, развод, юрист, оружие, моё имя из его рта звучит грязно, потому что для него я вещь, помеха, девка, которая залезла туда, куда ей не положено.

Нокс стоит напротив. Кровь на губах, бровь рассечена, рубашка сбилась, дыхание тяжёлое, но он держится так, будто если упадёт, этот мужчина снова станет богом. Я видела, как они били друг друга: сначала всё было мутно, я открывала глаза, теряла фокус, снова проваливалась в темноту, потом увидела отца Нокса над ним, его ногу на груди, руку в волосах Нокса, удары, пощёчины, слова, от которых Нокс каменел сильнее, чем от боли.

Я раньше думала, что Нокс ничего не боится. Враньё. Он боялся этого человека так глубоко, что страх уже стал частью его костей. Он мог бить в ответ, мог рассечь ему губу, мог подняться после каждого удара, но в глазах иногда мелькал мальчик – тот самый со стадиона, с кровью на костяшках и пустотой вместо детства.

Меня тошнит, я стискиваю рукоять крепче.

Отец Нокса стоит ко мне спиной и говорит спокойно, будто читает приговор за ужином.

– Она ждала, когда ты отвернёшься, – хрипит Нокс.

Мужчина замирает, и я понимаю, что сейчас он обернётся. Нужно двигаться. Ноги слушаются плохо, я поднимаюсь, пол уходит в сторону, катана тянет руку вниз, я делаю шаг, второй, плечом задеваю край стойки, и тихий металлический звук режет комнату.

Отец Нокса поворачивает голову. Его глаза находят меня. Сначала в них раздражение, потом удивление – не страх, он всё ещё не верит, что я могу быть опасной, для него я девушка с разбитой щекой, которая слишком долго лежала на полу.

– Американская шлюха, – произносит он и разворачивается резко.

Я не успеваю ударить, просто выставляю катану перед собой двумя руками, потому что он идёт на меня, а тело выбирает единственный понятный вариант – поставить между нами металл. Я не думаю. Тело знает: если он дойдёт до меня, мы оба мертвы.

Он делает шаг и натыкается на клинок. Звук выходит странный, мокрый, тихий – чавканье, как нож в переспелый плод. Этот звук останется со мной навсегда.

Его лицо меняется сразу. Глаза раскрываются шире, рот приоткрывается, но крик не выходит. Он смотрит на меня так, будто я нарушила правило, которое все вокруг знали с рождения. Мои пальцы всё ещё держат рукоять, клинок входит в грудь не до конца, но достаточно, чтобы кровь пошла по белой рубашке.

– Сэйдж, – говорит Нокс, и его голос возвращает меня в тело.

Я отпускаю рукоять. Отец Нокса смотрит вниз, потом снова на меня, и в его взгляде впервые появляется что-то живое – злость, недоверие, боль, очень человеческая боль.

– Недооценил, – выдыхает он, делает полшага назад, но катана не отпускает его сразу.

Я слышу, как металл двигается внутри плоти, и меня выворачивает. Я падаю на колени, горло жжёт, слёзы сами лезут в глаза, желудок пытается избавиться от того, чего там давно нет. Я дрожу так сильно, что ладони стучат по полу.

Мужчина падает рядом – тяжело, без красоты, его рука дёргается, пальцы скребут дерево, потом замирают на рукояти катаны. Он смотрит на Нокса, взгляд уже мутнеет, но власть в нём ещё держится как заноза.

Нокс подлетает к нему. Я вижу это через слёзы и мокрые пряди волос: он падает рядом с отцом на колени, хватает его за плечи, будто может удержать кровь внутри.

– Нет, – хрипит он.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Вкус кислоты смешивается с кровью – своей или чужой, я уже не понимаю.

Отец Нокса пытается вдохнуть, получается плохо, в груди влажно хрипит. Он смотрит на сына, и даже сейчас в его лице нет просьбы, только злость, которую не успели добить.

– Слабый, – шепчет он.

Нокс вздрагивает.

– Заткнись.

Голос ломается.

– Твой человек промахнулся, – с трудом выговаривает отец. – Мой… сын… не должен был…

– Нет, – перебивает Нокс. – Не должен.

Отец пытается улыбнуть, но изо рта течёт кровь.

– Мой… сын.

Нокс сжимает его пиджак.

– Да, твой.

– Ты… не оправдал…

– Ничего, – заканчивает Нокс. – Я знаю.

Отец выдыхает последний раз, и комната становится пустой.

Нокс не двигается, его руки всё ещё держат мёртвого мужчину за пиджак, пальцы в крови, лицо в крови, глаза открыты, но он будто перестал видеть комнату.

– Нокс, – зову я.

Он не отвечает.

Я пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются, пол скользкий под ладонями. В животе мутит, но эта мысль приходит чисто и просто: я убила отца Нокса – мужчину, который мог убить нас обоих, который сломал его мать, потом сломал сына и назвал это воспитанием.

Нокс издаёт звук – глухой, рваный, будто что-то внутри него треснуло. Потом я вижу слёзы. Они идут по его лицу, смешиваются с кровью, падают на рубашку отца. Он смотрит на мёртвого человека и держит его так, будто вместе с ним на полу лежит вся его жизнь.

– Я… – он сглатывает, но слова не складываются. – Я не знаю…

Он резко отпускает отца и хватается за голову, пальцы впиваются в волосы, плечи вздрагивают. Я никогда не видела Нокса таким, и от этого страшнее, чем от катаны в груди его отца. Монстр умел убивать, преследовать, давить, а мальчик внутри него не умел пережить смерть человека, который был богом, палачом, отцом и клеткой сразу.

Я ползу к нему. Колени скользят по крови, меня мутит от запаха металла, желчи, пота, кожи, я хочу сбежать, но рука тянется к нему сама.

– Нокс, посмотри на меня.

Он качает головой.

– Нокс.

– Он был всем, – говорит он хрипло. – Всем, блядь.

Я добираюсь до него и беру его лицо в ладони. Кожа горячая, под пальцами кровь и слёзы, он пытается отвернуться к телу, но я держу крепче.

– Смотри на меня.

Его глаза наконец цепляются за мои, и в них пустота – такая страшная, что у меня самой срывается дыхание.

– Я убил его раньше, в голове, сотни раз, – говорит он. – А сейчас…

– Сейчас он умер по-настоящему.

– Я должен был сам.

– Он бы убил тебя.

– Нет.

– Да, – говорю я жёстко. – И меня тоже.

Он смотрит на меня, будто пытается вспомнить, что я здесь, что я живая, что моя щека зашита из-за его отца, что мои руки только что отпустили рукоять катаны.

– Ты убила его, – произносит он.

Я вздрагиваю.

– Да.

Слово падает между нами и остаётся на полу рядом с кровью. Меня снова тянет вывернуть, но я глотаю кислоту и держу его лицо.

– Зачем? – спрашивает он тихо, почти по-детски.

– Чтобы он не дошёл до тебя.

Нокс закрывает глаза.

– Он уже забрал.

– Нет.

– Ты не знаешь.

– Знаю.

– Нет, Сэйдж. – Он открывает глаза, и в них снова ярость, но направленная внутрь. – Я его голосом жил, его руками бил, его правилами дышал. Если он мёртв, что осталось?

Я смотрю на него и чувствую, как сама разваливаюсь. Голова болит, щёка горит, руки дрожат, рядом лежит труп. Я не психолог, не святая, не девушка из книги, которая сейчас скажет правильные слова и спасёт сломанного мужчину одним поцелуем. Я просто Сэйдж, которой страшно до тошноты, и я люблю этого больного ублюдка. Мысль приходит без разрешения – тихо, жутко, правдиво.

– Остался ты, – говорю я.

Он криво усмехается через слёзы.

– Это мало.

– Это больше, чем он тебе оставил.

Нокс смотрит на меня, дышит рвано, его пальцы на моих запястьях сжимаются сильнее.

– Я не знаю, как быть без него.

– Тогда будешь учиться.

– Я не умею.

– Ты много чего не умеешь – например, нормально просить, спать без ножа у кровати и говорить людям, что волнуешься, без угроз похищения.

Он выдыхает, почти смеётся, но звук ломается.

– Сэйдж, я не хочу быть им.

– Тогда не будь.

– Это не так просто.

– Я знаю.

– Ты не знаешь.

– Может, и не знаю, но я знаю, что ты слушаешь меня даже тогда, когда хочешь запереть в сейф, знаю, что сегодня ты не тронул меня, когда мог, знаю, что ты остановился, когда я сказала. Значит, в тебе есть что-то кроме него.

Он смотрит на меня так, будто это больнее удара.

– А если этого мало?

Я наклоняюсь ближе, касаюсь лбом его лба, чувствую его дыхание на губах, солёный запах крови, дрожь в его руках.

– Тогда я буду орать на тебя, пока станет достаточно.

Он закрывает глаза.

– Ты останешься?

Я хочу сказать что-то язвительное – про отсутствие такси из комнаты с трупом, про плохой сервис, про то, что после убийства родственников обычно неловко уходить без прощания. Ни одно слово не выходит.

– Да.

Его руки резко тянут меня к себе. Я вздрагиваю от боли в щеке, и он сразу ослабляет хватку – даже сейчас, в этой луже крови, он слышит.

– Смотри на меня, – говорю я. – Он больше не командует.

Нокс молчит.

– Слышишь? Он мёртв. Его голос будет лезть в твою голову, потому что ты привык, но он уже ничего не может сделать сам.

– Я могу сделать за него.

– Можешь. Поэтому будешь сначала приходить ко мне.

Его взгляд темнеет.

– Ты хочешь держать поводок?

– Я хочу, чтобы ты не превратил мою жизнь в кладбище.

– Я уже принёс смерть к твоим ногам.

Я смотрю на тело его отца, на катану, на кровь.

– Сегодня я принесла.

Он вздрагивает.

– Не говори так.

– Это правда.

– Я должен был защитить тебя.

– Ты защитил. Там, у отеля. А здесь я защитила нас.

Нокс закрывает глаза, и по его лицу снова течёт слеза. Я вытираю её пальцем.

– Не смей тонуть в нём, – шепчу я. – Я не убивала твоего отца, чтобы ты полез за ним в могилу.

Он открывает глаза.

– Что ты хочешь от меня?

– Сейчас?

– Да.

Я смотрю на него – на разбитую губу, на кровь у брови, на мальчика, которого никто не забрал, на мужчину, который мог стать хуже отца и всё же лежал рядом со мной ночью, боясь тронуть без разрешения.

– Дыши.

Он смотрит так, будто я сказала глупость.

– Нокс.

Его грудь поднимается и опускается.

– Ещё.

Он слушается. Комната медленно возвращается в реальность: оружейная, пол, кровь, мёртвый отец, мы на коленях, как два идиота, которые только что разрушили старый мир и не придумали новый.

– Я люблю тебя, – говорю я. Слова выходят хрипло, почти зло. – Не как нормальные – у нас с этим швах, – но люблю. И если ты сейчас скажешь что-то тупое, я ударю тебя, несмотря на твою трагедию.

Он смотрит на меня долго, потом его рука ложится мне на затылок – осторожно, будто я могу сломаться.

– Повтори, – просит он.

– Нет.

– Сэйдж.

Я сглатываю.

– Люблю тебя.

Он закрывает глаза и прижимается лбом к моему лбу.

– Ты моя.

Обычно я бы огрызнулась, но сейчас сил нет, да и правда стала слишком страшной, чтобы прятать её за принципами.

– Да, – говорю я. – Но теперь по-моему.

Его губы дрожат, в этом жесте почти улыбка и почти боль.

– Командуешь?

– После сегодняшнего? Да.

Он смотрит на меня и впервые за эту ночь видит не отца, не труп, не старый приказ – меня. Я целую его сама, осторожно, губы касаются разбитой кожи, он вздрагивает, но не отстраняется. Поцелуй солёный, горький, с привкусом крови и страха, в нём нет победы – только мы, живые, испуганные, связанные тем, что уже нельзя отмыть.

Нокс обнимает меня сначала сильно, потом вспоминает и ослабляет руки. Я вцепляюсь в его рубашку, чувствую пульс у него на шее. Отец этого пульса уже не имеет.

– Не отпускай, – шепчу я.

Он сжимает меня так, будто я – единственное, что осталось у него настоящего.

– Никогда.

За спиной лежит его отец. Перед нами нет дороги, которую можно назвать чистой. Внизу, возможно, уже едут Хантер и Рид. Где-то за стенами этого дома люди его отца ждут приказа, который больше никто не отдаст. Я закрываю глаза и держусь за Нокса. Он больше не принадлежит мёртвому человеку. Пока он дышит в мои волосы и слушает мой голос, он здесь.

Эпилог

Сэйдж

Год спустя

У бабушки Нокса всегда пахнет яблоками, мукой и чем-то тёплым, от чего у меня внутри каждый раз происходит сбой. Я выросла в доме, где дорогие свечи меняли по сезону, а цветы в вазах выглядели так, будто их нанял дизайнер. Там тоже было красиво. Здесь иначе. На кухонном столе лежит скатерть с маленьким пятном от вишнёвого варенья, у окна стоит радиоприёмник, на подоконнике сохнут травы, а дед Нокса ругается на чайник так, будто тот лично испортил ему утро.

– Он опять свистит раньше времени, – бурчит дед, снимая чайник с плиты.

– Это чайник, Артур, – говорит бабушка, раскатывая тесто. – У него одна работа.

– Вот пусть делает её правильно.

Я сижу за столом и давлю улыбку в чашку. Нокс стоит у окна с телефоном в руке и выглядит так, будто попал в чужую бытовую магию. Он почти привык, но каждый раз, когда бабушка кладёт ему в тарелку лишний кусок пирога, у него на лице появляется та же осторожность, что у человека, которому протягивают нож рукоятью вперёд. Он учится медленно, с внутренним сопротивлением. Нормальный психолог купил бы себе дом у моря от такого клиента, но Нокс учится.

– Нокс, – зовёт бабушка. – Ты опять не ешь.

Он отрывается от телефона.

– Ем.

– Ты смотришь на тарелку. Это разные вещи.

Дед ставит чай на стол и садится напротив меня.

– Он в детстве тоже так делал?

Бабушка замирает на секунду, но быстро возвращает руки к тесту. Год назад такой вопрос разрезал бы комнату. Сейчас он всё ещё режет, но мы уже знаем, как дышать после. Нокс убирает телефон в карман и подходит к столу.

– Я ел быстро.

– Потому что боялся, что отнимут? – спрашивает дед.

Нокс смотрит на него без злости, с усталой прямотой.

– Потому что отец считал долгую еду слабостью.

Дед сжимает кружку. Костяшки белеют. Он уже старый, но в такие моменты я вижу, как в нём поднимается ярость человека, который опоздал защитить ребёнка на девятнадцать лет.

– Твой отец был больным ублюдком, – говорит он.

Бабушка тихо выдыхает:

– Артур.

– Что? Я год молчал культурно. Лимит вышел.

Я улыбаюсь. Нокс садится рядом со мной. Его колено касается моего под столом – лёгкое движение, почти случайное. Для него случайных касаний не существует. Всё либо выбор, либо ошибка. Я давно перестала делать вид, что не понимаю разницу.

– Он мёртв, – говорит Нокс. Голос ровный, но я чувствую, как напряглась его нога.

Я кладу ладонь ему на бедро не для утешения, а скорее как предупреждение: не уходи туда. Он понимает, накрывает мою руку своей и сжимает один раз. Бабушка смотрит на нас с такой мягкостью, что хочется спрятаться под столом. Я не умею принимать чужую нежность нормально. У меня в этом смысле неожиданно много общего с мужчиной, который однажды предложил мне решать, кому жить.

– Ты останешься на ужин? – спрашивает она у Нокса.

Он смотрит на меня. Я поднимаю бровь.

– Не смотри на меня. У тебя есть рот, пользуйся.

Дед хмыкает в кружку. Нокс переводит взгляд на бабушку.

– Да.

Одно слово. Бабушка улыбается так, будто он подарил ей дом. Иногда я ненавижу, как мало нужно людям, которых долго лишали главного.

Телефон Нокса вибрирует на столе. Я чувствую это раньше, чем он берёт аппарат – его пальцы становятся тише, опаснее. Он смотрит на экран, и лицо закрывается.

– Что? – спрашиваю я.

– Ничего.

– Восс.

Дед поднимает глаза от чая. Бабушка делает вид, что занята тестом, но слушает всем телом. Нокс встаёт.

– Мне нужно ответить.

Он выходит в коридор. Я смотрю ему в спину и уже знаю – ничего хорошего там нет. Проходит минута, потом вторая. Я поднимаюсь.

– Я помогу ему с его «ничего».

Бабушка кивает. Дед молча пододвигает к себе мою чашку, чтобы я её не задела. Вот что такое семья: люди уже знают, как ты встаёшь, когда собираешься лезть в чужое дерьмо.

Нокс стоит у входной двери, телефон у уха, взгляд на сад. За стеклом моросит дождь. Его плечи неподвижны.

– Хантер, – говорит он в трубку. – Что там?

Я слышу голос Хантера – деловой, собранный.

– Один дилер из старой сети отца хочет встретиться. Говорит, есть выгодное предложение. Думаю, пробует почву.

Нокс молчит, потом произносит:

– Встретимся в городе через час.

Он заканчивает звонок и медленно убирает телефон в карман. Я понимаю без слов: разговор про бизнес, про территории, деньги, влияние. Всё то, за что держался его отец и что теперь перешло к Ноксу и его команде. Хантер не звал его убивать – Хантер звал его на разговор. Но я знаю, как часто такие разговоры заканчиваются.

– Ты хотел уехать, не сказав мне? – спрашиваю я.

– Я хотел, чтобы ты доела пирог.

– Не уходи от темы.

Он смотрит на меня. В его глазах нет той пустоты, что была год назад. Есть усталость от вечных решений.

– Один из дилеров предлагает сделку. Хантер думает, что это ловушка. Мне нужно быть там.

– Чтобы убить?

– Чтобы разобраться. Если обойдётся без крови, я предпочту этот вариант.

Я смотрю на его руки. Он не сжал их в кулаки, и это хороший знак.

– Ты хочешь, чтобы я сказала «не убивай»?

– Я хочу, чтобы ты сказала правду.

Я подхожу ближе.

– Правда в том, что я надеюсь на лучшее. Может, этот человек просто хочет мира. Может, ему надоело воевать с тенью твоего отца. Может, он устал так же, как ты.

– А может, он ждёт, когда я ослаблю контроль.

– Тогда не ослабляй. Но не начинай первый.

Нокс молчит, и я чувствую, как внутри него ворочается старая привычка – убирать угрозу сразу и навсегда.

– Я не обещаю, – говорит он. – Если он придёт с оружием или попытается ударить, я отвечу.

– Я и не прошу обещать. Я прошу помнить, что есть другие способы.

Он наклоняется и целует меня коротко, почти сухо.

– Я позвоню.

– Лучше пиши. Словами легче притворяться, что всё хорошо.

Он уходит. Дверь закрывается. Я стою в коридоре и слышу, как заводится двигатель. Бабушка зовёт к столу, дед ворчит, что пирог окончательно остынет. Я возвращаюсь на кухню, сажусь на своё место и беру чашку. Пальцы не дрожат.

Я всегда знала, на что иду. Когда я впервые поцеловала Нокса Восса, я понимала, что перехожу черту. Не между добром и злом – там слишком пафосно. А между нормальной жизнью и той, где вопросы решаются в тёмных комнатах, где слова имеют вес, а молчание – цену. Тогда мне казалось, что я смогу остаться чистой. Год спустя я понимаю: нельзя жить с тем, кто носит в себе столько тьмы, и не набраться её самому.

Филолог во мне говорит: каждый текст, который ты читаешь, меняет тебя. История, которую мы пишем с Ноксом, не исключение. Я уже не та девушка, которая пряталась за стеллажом в библиотеке. Я та, кто провожает своего мужчину на встречу, где могут решать судьбы. Не от хорошей жизни, а потому что если не он, то кто-то другой. А другие не спрашивают меня, надеюсь ли я на лучшее.

Нокс вернулся поздно ночью. Я не спала, сидела у окна в нашей спальне. Той самой спальне в доме, где Нокс вырос и где я убила его отца. Странное место для совместной жизни, но мы выбрали его не из-за удобства. Мы выбрали его, потому что бояться собственных теней глупо и потому что каждый день, проходя мимо того места, где упал старый Восс, Нокс учился не оборачиваться.

Он вошёл тихо, как всегда, но я услышала шаги. Он пах дождём и чужими сигаретами – значит, курил не он.

– Всё сделано, – сказал он.

– Трупов нет?

– Нет. Дилер согласился на новые условия. Уходит с нашей территории. Передаёт каналы Хантеру.

– Сильно пострадал?

– Его гордость и несколько костей. Он жив.

Я кивнула. Мы не говорили больше. Он разделся, лёг рядом, и я положила голову ему на грудь. Сердце билось ровно. Я закрыла глаза и подумала: вот она, плата. Я больше не спрашиваю «сколько крови на твоих руках». Я спрашиваю «ты справился?» И он отвечает «да». Мы называем это прогрессом.

И это и было нашим общим счастьем – не громким, не чистым, не таким, как в книгах, которые я когда-то любила. Оно пахло дождём и чужими сигаретами, звучало тихими шагами в три часа ночи и коротким «да» в ответ на мой беззвучный вопрос. Мы не строили розовые замки и не клялись в вечной любви при свидетелях. Мы просто учились дышать в одном ритме, когда за окном темно, а внутри – ещё темнее. И когда я чувствовала его пульс под щекой, я знала: он здесь, он живой, и завтра он снова уйдёт в свою тьму, но вернётся. Потому что я сказала «возвращайся». А он научился слушать. Наверное, это и есть счастье – не то, что ищут, а то, что остаётся, когда отсекаешь всё лишнее.