Текст книги "Подонки. «Молись и проси» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Глава 20

Нокс

Вчера вечером я отправил Сэйдж сообщение на почту: «Завтра заеду за тобой в восемь утра. Буду ждать у ворот». Без лишних слов, без объяснений. Она не ответила – и это тоже ответ.

Ровно в восемь я паркуюсь у её дома, глушу двигатель и смотрю на калитку. Район тихий, дороги пустые, только птицы орут где-то в кустах. Жду. Через несколько минут дверь открывается, и Сэйдж выходит на крыльцо. Она суетливо оглядывается, поправляет сумку на плече, потом замечает мою машину. Замирает на секунду, будто решается.

Идёт медленно, не глядя на меня. Подходит к пассажирской двери и просто стоит, опустив руки. Я смотрю на неё через стекло, откинувшись на сиденье. Её лицо недовольное – брови сдвинуты, губы сжаты. Пытаюсь понять, что не так. Потом доходит.

Она ждёт, чтобы я открыл ей дверь.

Закатываю глаза, выдыхая: «Девушки». Выхожу из машины, обхожу её, встаю напротив Сэйдж, упираясь руками в крышу по обе стороны от неё. Она поднимает голову, и я вижу, как подрагивают её ресницы. Пахнет от неё тем же ванильным шампунем, что и вчера в библиотеке. Наклоняюсь, и она отступает на шаг, вжимаясь спиной в дверцу.

– Не обязательно быть такой вредной, – говорю я.

Она смотрит на меня, и в её глазах уже нет той уверенности, что была минуту назад. Только лёгкое замешательство и что-то ещё, что я не могу прочитать. Она сглатывает. Я опускаю руку, открываю дверь и делаю шаг назад.

– Знаешь, людям нужны руки, чтобы ими можно было, к примеру, открывать двери.

Она молчит, садится в машину, и я возвращаюсь за руль. Завожу двигатель, выезжаю на трассу. Сэйдж смотрит в окно, делая вид, что меня не существует. В салоне тихо, только шум колёс и её дыхание.

– Говори, что на уме, – бросаю я, не поворачивая головы.

Она взрывается:

– Знаешь ли, когда девушка стоит у двери, настоящий джентльмен должен…

– Я не джентльмен, – перебиваю я.

Она снова вспыхивает, но продолжает:

– Открыть дверь. Это базовая забота. Внимание к девушке.

– Но ты же не инвалид, – отвечаю я спокойно.

Она поворачивается ко мне, встречается взглядом.

– Нет, не инвалид. Но всегда приятно, когда за тобой ухаживают. Если, конечно, мы встречаемся.

Я усмехаюсь.

– Да ты моя.

Она тут же оживает, голос становится острее:

– Твоя? В каком смысле – твоя? Только для траха или что-то большее?

Я поворачиваюсь к ней, смотрю прямо в глаза.

– Мы не пара. Наша связь иная.

Облизываю губу, чувствуя, как её взгляд скользит по моему лицу.

– А секс делает нашу связь сильнее.

Она хватает ртом воздух, скрещивает руки на груди.

– Ты чертов дьявол. Ты пиздец как меня бесишь.

– И ты пиздец как хочешь меня, – добавляю я.

Она вскидывает подбородок:

– Мы сейчас вообще не об этом.

Я пожимаю плечами и возвращаю взгляд на дорогу. Её ухо краснеет – я замечаю это краем глаза. Она злится, а сама тает. Помолчав, говорю:

– А знаешь, общаться с тобой вот так, как нормальные люди… это приятно.

– Да ладно! У тебя же есть друзья, с ними ты общаешься.

Я смотрю прямо перед собой, на белую разметку, убегающую под колёса.

– Знаешь, я не многословен. В кофейне и сейчас я сказал больше слов, чем за последние четыре года.

Она смотрит на меня, и в её глазах что-то меняется – не страх, не жалость, а что-то тёплое. Она молчит, но её пальцы перестают теребить край юбки. Она не отвечает, только отворачивается к своему окну.

Через десять минут она начинает клевать носом. Сначала просто закрывает глаза, потом голова клонится к стеклу, она вздрагивает и снова выпрямляется. Я сбавляю скорость на кочке, чтобы не разбудить. Её дыхание становится ровным, руки расслаблены на коленях.

Пока она спит, я прокручиваю в голове картинки из детства. Бабушка на кухне месит тесто, её руки в муке, и она отрывает кусочек, даёт мне попробовать. Я помню этот вкус – сладкий, тягучий, с корицей. Дедушка во дворе учит меня забивать гвозди, я промахиваюсь, он смеётся и перевязывает мне палец платком. Он не злился, никогда не злился. Отец говорил, что они слабые, что они портят меня. Но сейчас я думаю – может, они просто хотели, чтобы я был счастлив.

Машина мягко катится по асфальту, и я впервые за много лет чувствую что-то похожее на спокойствие.

Сэйдж просыпается от того, что я резко торможу. Перед капотом выбегает олень – крупный, с ветвистыми рогами, замирает на секунду и исчезает в лесу. Она вздрагивает, открывает глаза.

– Что случилось?

– Ничего. Зверь.

Она смотрит в окно, потом на меня.

– Ты мог бы сбить.

– Мог бы. Не захотел.

Она молчит, потом тихо говорит:

– Значит, не всё тебе равно.

Я не отвечаю. Мы едем дальше.

Через полчаса она просит включить музыку. Говорит, что тишина давит на уши. Я нажимаю кнопку на панели, радио ловит рок-станцию. Играет что-то старое, с гитарным риффом, который я узнаю. Сэйдж тоже узнаёт, начинает тихо напевать. Голос у неё низкий, чуть хрипловатый, она смущается и замолкает, но через пару секунд снова поёт. Я смотрю на дорогу, но краем глаза вижу, как она улыбается сама себе. Я не говорю ничего, но внутри что-то оттаивает.

Дорога до соседнего штата занимает почти пять часов – я еду быстрее, чем планировал, потому что хочу успеть засветло. Съезжаю на заправку, заливаю полный бак, захожу в магазин. Беру два капучино в бумажных стаканчиках и два сэндвича с курицей. Возвращаюсь в машину, протягиваю ей. Она берёт, делает глоток, морщится – слишком горький. Я молча протягиваю ей сахар, она сыплет две ложки, размешивает.

– Нормально, – говорит она и откусывает сэндвич.

Мы едим в тишине, но не напряжённой. Я смотрю на неё, на то, как она жуёт, как отпивает кофе, как вытирает крошки с губ тыльной стороной ладони. Она замечает мой взгляд, хмурится, но не отворачивается.

– Что? – спрашивает.

– Ничего.

Она не верит, но не лезет.

Через пятнадцать минут я снова завожу мотор.

Ближе к городу Сэйдж становится тише. Она смотрит в окно, потом на меня, потом снова в окно.

– Ты скучал по ним? – спрашивает осторожно.

Я сжимаю руль, не отвечая.

– Что ты им скажешь?

Молчу. Она не настаивает, но я вижу, как её пальцы теребят ремень безопасности. Тишина становится тяжёлой, но не враждебной. Просто мы оба знаем, что сейчас будет.

Мы въезжаем в небольшой городок. Дома становятся ниже, улицы уже. Я сверяюсь с листком бумаги, на котором записан адрес – единственное, что я взял из той папки. Нахожу нужную улицу, медленно еду вдоль заборов.

Белый дом с голубой крышей. Небольшой, ухоженный, с палисадником перед крыльцом. Я паркуюсь у тротуара, глушу двигатель. Выхожу из машины, воздух ударяет в лицо – пахнет травой и чем-то сладким, как в детстве. Сэйдж идёт за мной, я слышу её шаги по гравию.

– Я волнуюсь, – говорит она. – А ты?

Я смотрю на неё, на её лицо, на то, как она кусает губу. Её пальцы сжимают лямку сумки так, что костяшки белеют. Она кладёт руку мне на плечо – легко, почти невесомо.

– Мы справимся, – говорит она.

Я не отстраняюсь, не комментирую. Просто стою, чувствуя тепло её ладони через ткань рубашки.

– Знаешь, у меня пусто, – отвечаю я. – Ни волнения, ничего.

Это правда. Внутри тишина. Не холодная и не тёплая – просто пустая. Но с её рукой на плече пустота перестаёт быть пугающей.

Я делаю шаг к калитке, чувствуя спиной её взгляд. Оборачиваюсь:

– Идём.

Она убирает руку, поправляет юбку и идёт за мной. На крыльце я останавливаюсь, оглядываюсь. Её лицо спокойное, только губы чуть сжаты. Я поднимаю руку, чтобы позвонить в дверь.

Глава 21

Сэйдж

Дом оказался именно таким, каким я представляла себе уют после долгой дороги. Белые стены, голубая крыша, лужайка перед крыльцом подстрижена так ровно, будто её стригли линейкой. В палисаднике розы и ещё какие‑то цветы, которых я не знаю, но пахнут они сладко и спокойно.

Я перевожу взгляд на Нокса. Он стоит ко мне спиной, и я вижу, как напряжены его плечи под тканью рубашки. Подхожу ближе, заглядываю ему в лицо – странное выражение, не пустое, как обычно, а какое‑то потерянное. Я не спрашиваю, потому что не знаю, с чего начать. Внутри меня крутится один вопрос за другим: почему он выбрал меня для этой поездки, а не кого‑то из своих друзей? Почему он волнуется, если сам говорит, что у него пусто? И что он вообще чувствует сейчас, глядя на этот дом? Я смотрю на его затылок и думаю: я здесь, потому что удобно? Потому что я единственная, кто не сбежал? Или потому что он действительно чувствует ко мне что-то, чего не умеет назвать?

Он делает шаг к крыльцу, я следую за ним. Кажется, я переживаю больше, чем он, хотя это не моя бабушка и не моя встреча.

Нокс нажимает на звонок. Звук разносится по дому, потом тишина, и через несколько секунд дверь открывается.

На пороге стоит невысокая полноватая женщина с седыми волосами, собранными в пучок на затылке. Её лицо в морщинах, но глаза молодые – тёмно-карие, живые, очень похожие на глаза Нокса. На ней простой клетчатый фартук поверх светлого платья, руки в муке. Она смотрит на Нокса пристально, минуту, не меньше. Я вижу, как её губы начинают дрожать, на глазах выступают слёзы, и она бросается к нему с возгласом:

– Мой мальчик!

Она пахнет мукой и яблоками – этот запах заполняет всё пространство между ними. Её руки дрожат на его спине, она прижимает его к себе, гладит по плечам, по затылку. Нокс стоит не двигаясь, его пальцы сжимаются в кулаки и разжимаются, он не отвечает на объятия, но и не отталкивает. Я вижу, как напряжена его шея, как подрагивает кадык.

– Мой мальчик, мой маленький мальчик, – шепчет она, уткнувшись ему в плечо. – Ты так вырос, боже, ты такой взрослый. Я так счастлива, что ты приехал.

Она отстраняется, обхватывает его лицо ладонями, рассматривает каждую черту. Нокс позволяет, стоит неподвижно, и только один мускул на его скуле дёргается.

– Ты таким красивым стал, – говорит бабушка, и голос её дрожит. – У тебя черты лица матери.

Я замечаю, как Нокс сглатывает, но не произносит ни слова. Его взгляд скользит по комнате, по стенам, по фотографиям, но ни на одной не задерживается – он смотрит сквозь них, как сквозь пустоту.

Она вдруг спохватывается, опускает руки, вытирает слёзы фартуком.

– Ой, простите, я совсем растерялась, держу вас на крыльце. Проходите, дорогой, и твоя спутница.

Нокс кивает в мою сторону.

– Сэйдж.

– Сэйдж, – повторяет бабушка, и её лицо озаряется улыбкой. – Какое красивое имя. Проходите, проходите, у меня есть горячий травяной чай и яблочный пирог. Вы, наверное, устали с дороги.

Она ведёт нас в гостевую комнату. Я оглядываюсь по сторонам – здесь тепло и уютно, пахнет деревом и сушёными травами. Стены выкрашены в кремовый цвет, на полу лежит плетёный ковёр, в углу стоит старый камин из красного кирпича, сложенный явно не вчера. Над каминной полкой висят фотографии в деревянных рамках. Я подхожу ближе и вижу молодую женщину с тёмными волосами и светлой улыбкой – мать Нокса. Та же форма лица, те же скулы, только глаза живые, без той пустоты, которую я привыкла видеть в нём. Рядом с ней мужчина в военной форме – отец, наверное. На другой фотографии тот же мужчина с ребёнком на руках. Ноксу года четыре, он смотрит в камеру серьёзно, без улыбки. Уже тогда он не улыбался. Я краем глаза смотрю на Нокса – он стоит у окна, спиной к фотографиям, и не оборачивается.

Бабушка усаживает нас на мягкий диван у камина. Я тону в подушках, а Нокс садится на самый край, выпрямив спину. Она исчезает на кухне, слышен звон посуды и её приглушённые всхлипы.

Я поворачиваюсь к Ноксу.

– Нам нужно уходить, – говорит он, глядя в пустоту перед собой.

– Что? – я не верю своим ушам. – Но мы только что приехали.

Он смотрит в сторону, на фотографии, которых избегал минуту назад.

– Я думал, будет пусто. А здесь… здесь что-то есть. И это страшнее, чем пустота. Встретиться спустя девятнадцать лет – это было ошибкой.

– Девятнадцать лет? – я присвистываю. – Вы не виделись девятнадцать лет?

Он кивает. Я смотрю на него и вдруг понимаю. Он просто не знает, какого это – иметь семью, которая тебя ждёт. Он не привык к такому вниманию, к заботе, к теплу. Для него эти объятия – чужой язык, на котором он не умеет говорить.

– Нокс, – говорю я тихо, наклоняясь к нему. – Она ждала тебя все эти годы. И если ты сейчас струсишь и сбежишь, ты лишишь себя последнего, что могло бы сделать тебя человеком.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то похожее на удивление.

– У меня есть ты, – говорит он.

– А о её чувствах ты подумал? Или ты как всегда думаешь только о своей чёртовой заднице?

Он молчит, и я продолжаю, чувствуя, как злость смешивается с жалостью:

– Знаешь, мне похрен, сбежишь ты или нет. Но я вижу, что тебе это нужно. Поэтому, блядь, останешься здесь и будешь вести себя как любимый внук.

– Но это не так, – перебивает он. – Я не нормальный. Что я ей скажу? «Привет, бабушка, а ты знаешь, я видел, как отец убил твою дочь, и всё, что я умею, – рвать людям глотки, и мне это нравится»?

Я беру его лицо в свои ладони, поворачиваю к себе. Его кожа горячая, щетина царапает пальцы.

– Нет, Нокс. Семья нужна для другого. Я больше чем уверена, они понимают, что ты в этом не виноват. Ты был ребёнком, которому показали эту жизнь. Если бы ты жил с ними, ты был бы другим.

– Уже поздно, – говорит он, и его голос звучит глухо, почти сдавленно.

– Никогда не поздно, – отвечаю я и касаюсь его губ своими.

Целую медленно, без спешки. Сначала он не отвечает, только задерживает дыхание, а потом его рука ложится мне на затылок, пальцы вплетаются в волосы, и он прижимает меня к себе, словно боясь, что я исчезну. В этом движении нет жёсткости, только какая-то отчаянная, почти детская просьба остаться.

В этот момент в комнату заходит бабушка с подносом, полным чашек и тарелок. Она ставит его на журнальный столик, вытирает руки о фартук и смотрит на нас с Ноксом с такой теплотой, что у меня сжимается горло.

– Боже, а как же твой дед будет рад, – говорит она. – Он в сарае, возится с инструментами. Я сейчас позову его.

Я встаю с дивана и подхожу к ней.

– Я бы хотела подышать воздухом, – говорю я тихо. – Вы не покажете, где у вас сад?

Бабушка кивает, берёт меня за руку и ведёт к задней двери.

– Там, за домом, небольшой сад. Я ухаживаю за цветами сама, так что, надеюсь, тебе понравится.

Она улыбается мне, и в её глазах благодарность за то, что я оставляю их наедине.

– Я ненадолго, – говорю я. – Думаю, вам есть о чём поговорить.

Бабушка обнимает меня – мягко, по-бабушкиному, пахнущее мукой и яблоками.

– Спасибо тебе, Сэйдж. Я так рада, что ты приехала с ним.

Я выхожу в сад, закрываю за собой дверь и прижимаюсь лбом к тёплому дереву. Здесь пахнет розами и влажной землёй, солнце греет лицо. В доме тихо – они говорят, но слов не разобрать. Я не знаю, о чём, но знаю, что это правильно. Я остаюсь здесь, вдыхая цветочный воздух, и только когда солнце начинает садиться за деревьями, слышу, как открывается дверь.

Глава 22

Сэйдж

Дом пахнет чаем, старым деревом и чем-то сладким. Пирогом или печеньем. Мозг цепляется за эти мелочи, потому что рядом сидит Нокс и выглядит так, будто его вытащили из тела, а обратно засунуть забыли.

Он сидит за столом напротив окна со ровной спиной, локтями на дереве и взглядом, ушедшим за сад. На лице ничего. У Нокса это обычное дело, но сегодня тишина давит по-другому.

Бабушка ставит на стол чайник, чашки и тарелку с печеньем. Её руки чуть дрожат, хотя она старается делать вид, что всё нормально. Будто к ней в гости каждый день приезжает внук, которого она потеряла на девятнадцать лет, и привозит с собой девушку, ставшую свидетельницей убийства. Семейный завтрак мечты.

– Чёрный или с молоком? – спрашивает она у меня.

– Чёрный, спасибо.

– С сахаром?

– Без.

Она кивает, наливает мне чай, потом смотрит на Нокса.

– А тебе?

Он моргает, будто возвращается издалека.

– Всё равно.

У бабушки на секунду сжимается рот. Она наливает ему чёрный чай и кладёт рядом ложку, хотя сахар не двигает ближе.

Я беру чашку и грею пальцы. Чай пахнет крепко и терпко. Внутри до сих пор всё трясётся после разговора, который я слышала кусками. Мать Нокса хотела уйти и забрать его. Мужчина, из-за которого его отец устроил ад, оказался юристом – не любовником из грязной сказки и не предателем, а просто человеком с документами, который мог помочь женщине выбраться.

Нокс смотрит в окно. Я смотрю на него. Бабушка садится между нами, будто пытается удержать стол от развала, кладёт ладонь на кружку, но не пьёт.

– Ваш дед скоро вернётся, – говорит она тихо. – Он с утра на рыбалке. Вы можете подождать.

Нокс сразу поднимает глаза.

– Нет.

Слово падает на стол тяжело. Бабушка вздрагивает, но не спорит. Я почти слышу, как у неё внутри ломается надежда, которую она успела собрать за эти полчаса.

– Нокс, – говорю я.

Он переводит взгляд на меня – чёрный, сухой, собранный.

– Мы уезжаем.

– Тебя никто тут не держит.

– Я знаю.

– Тогда можно сказать это как человек, а не как автоответчик.

Бабушка неожиданно тихо посмеивается и сразу прикрывает рот пальцами. Нокс смотрит на меня дольше, чем нужно. В его лице на секунду появляется что-то почти живое, потом исчезает.

– Я вернусь, – говорит он и поворачивается к бабушке. – В ближайшее время.

Она смотрит на него так, будто боится дышать слишком громко.

– Ты обещаешь?

Нокс молчит. Его пальцы сжимаются на чашке.

– Да.

У бабушки глаза блестят. Она кивает несколько раз и тянется к блюдцу, хотя там ничего не нужно поправлять.

– Хорошо. Я скажу деду. Он будет ругаться, что не успел тебя увидеть.

– Пусть ругается.

– Он умеет.

– Я тоже.

Она снова улыбается. Нокс нет. Он берёт чашку, делает один глоток и ставит обратно. Чай его, по-моему, вообще не интересует. Ему сейчас можно налить бензин – заметит только после третьего глотка.

Я отпиваю свой чай и смотрю на фотографии на стене. Женщина с мягкой улыбкой, маленький мальчик с тёмными глазами, дед рядом с машиной, бабушка моложе и с такими же руками. Дом хранит Нокса в рамках лучше, чем он сам хранит себя.

– У вас красивые фотографии, – говорю я, чтобы тишина перестала давить на грудь.

Бабушка поворачивается к стене.

– Его мать любила снимать. Всё подряд: еду, сад, его ботинки у двери. Говорила, что жизнь исчезает быстро, если её не ловить.

Нокс опускает взгляд на стол. Я почти жалею, что открыла рот, но понимаю, что это всё равно должно было прозвучать. Ему нужно слышать о ней настоящей – с руками, фотоаппаратом и дурацкой привычкой снимать ботинки, а не той мёртвой версией, которую ему годами скармливал отец.

– Она была красивой, – говорю я.

Бабушка смотрит на Нокса.

– Ты на неё похож, когда молчишь.

Он медленно поднимает глаза.

– Тогда мне стоит чаще говорить.

– Ты и в детстве так делал. Говорил грубость, если кто-то подходил слишком близко.

– Помогало?

– Нет.

Уголок его рта дёргается. Это почти улыбка – настолько редкая, что я мысленно ставлю галочку в календаре. День, когда Нокс Восс чуть не стал похож на человека.

Бабушка встаёт первой, понимая, что он уже ушёл отсюда, хотя тело ещё сидит за столом.

– Я заверну вам печенье.

– Не надо, – говорит Нокс.

– Надо, – отвечает она и уходит на кухню с таким видом, будто только что выиграла спор. Я провожаю её взглядом и наклоняюсь к Ноксу.

– Поздравляю. Тебя победили печеньем.

– Заткнись, Сэйдж.

Голос тихий, без злости.

– У тебя тут семейная власть сильнее, чем в твоём Логове.

– Не начинай.

– Я даже не начинала. Я разминаюсь.

Он смотрит на меня, и взгляд цепляется за лицо, губы, шею. Привычный Нокс где-то там, под всем этим молчанием. Тот, который может напугать одним движением, и тот, от которого моё глупое тело забывает про инстинкт самосохранения.

– Ты слишком много говоришь, – произносит он.

– Зато кто-то в этой комнате выполняет норму по человеческому общению.

Он ничего не отвечает, просто смотрит так, что у меня сбивается дыхание. Потом бабушка возвращается с пакетом печенья, и напряжение спадает.

У двери становится хуже. Я думала, чай был тяжёлым – ошиблась. Прощание оказывается пыткой, которая не оставляет синяков, но выворачивает людей наизнанку.

Бабушка протягивает мне пакет.

– Возьми, дорогая.

– Спасибо.

Она задерживает мои пальцы в своих.

– Присмотри за ним.

Я кошусь на Нокса. Он делает вид, что не слышит, хотя слышит каждую букву.

– Постараюсь. Хотя он кусается.

– Я знаю.

– И командует.

– Это у него от деда.

– И смотрит так, будто уже выбрал место для трупа.

Бабушка вздыхает.

– Это, боюсь, от отца.

Нокс резко смотрит на неё, но бабушка выдерживает его взгляд. Маленькая женщина с седыми волосами стоит перед ним и не отводит глаз – вот это, наверное, настоящая смелость. Без ножей и камер.

– Я жду тебя, – говорит она. – Мы оба ждём.

Нокс кивает.

– Я приеду.

Она делает шаг к нему и обнимает. Он замирает. Я вижу это слишком хорошо: руки висят вдоль тела, плечи напряжены, лицо пустое. Любой другой решил бы, что ему неприятно. Я знаю – его просто не учили.

Бабушка не отпускает. Проходит секунда, ещё одна. Потом Нокс медленно поднимает руки и кладёт их ей на спину – неловко, осторожно, будто боится сделать больно или разрушить что-то, чему нет названия. У меня сжимается горло. Он даже обнимается так, что хочется ударить его или закрыть собой.

Когда он отстраняется, бабушка гладит его по щеке. Нокс позволяет – событие уровня стихийного бедствия. Он выходит на крыльцо первым, молча, и я следую за ним.

– До скорого, – говорит она.

– До скорого.

В машине он молчит. Я сажусь рядом, пристёгиваюсь и кладу пакет с печеньем на колени. Дом остаётся за спиной. Бабушка стоит у двери, пока мы выезжаем со двора. Нокс смотрит вперёд, пальцы на руле крепкие, костяшки светлеют.

Я хочу сказать что-то язвительное про печенье, семейную драму и про то, что у него лицо человека, который проиграл войну старушке с чайником. Не говорю. Иногда даже я умею закрыть рот вовремя.

Нокс ведёт машину быстро, но ровно. Сад, забор, дом с фотографиями исчезают за поворотом. В салоне пахнет кожей, дождём с его куртки и печеньем, которое теперь лежит между нами как улика.

– Ты правда вернёшься? – спрашиваю я.

Он долго молчит.

– Да.

– К деду тоже?

– Да.

– Он будет ругаться.

– Пусть.

– Бабушка сказала, что ты в этом в него.

Нокс смотрит на дорогу. На его лице почти ничего, но пальцы на руле расслабляются на долю секунды.

– Она много говорит.

– Теперь понятно, почему ты молчишь. В семье уже закрыли лимит.

Он выдыхает через нос – почти смешок, очень тихий. Если бы я моргнула, пропустила бы. Я отворачиваюсь к окну, чтобы не пялиться на него как идиотка.

За стеклом тянется дорога. Серое небо давит на поля. Всё выглядит слишком обычным для дня, в котором Нокс узнал, что его мёртвую мать оболгали, отец оказался ещё большим чудовищем, а я получила пакет домашнего печенья от женщины, которая попросила присмотреть за её внуком-убийцей. Моя жизнь стала настолько абсурдной, что филология тут уже бессильна.

– Сэйдж, – говорит Нокс.

Я поворачиваюсь.

– Что?

Он смотрит на дорогу, но голос становится ниже.

– Не жалей меня.

Я усмехаюсь, хотя внутри неприятно тянет.

– Боже, Восс, я видела, как ты убиваешь человека. Жалость к тебе у меня где-то между страхом за свою задницу и желанием ударить тебя кружкой.

– Хорошо.

– Но я могу злиться на то, что с тобой сделали.

Он ничего не отвечает. Я смотрю на его профиль – жёсткую линию челюсти, тёмные ресницы, губы, которые умеют доводить меня до бешенства. Он красивый в том неправильном смысле, за который нормальные девочки потом платят терапевтам.

– Это разные вещи, – добавляю я.

Нокс молчит так долго, что я уже думаю – он снова ушёл в себя. Потом говорит:

– Я знаю.

Я сжимаю пакет с печеньем в пальцах. От этих двух слов мне становится страшнее, чем от всего разговора за столом. Нокс Восс начал понимать, а когда такой человек начинает понимать, мир обычно платит кровью.