Текст книги "Подонки. «Молись и проси» (СИ)"

Автор книги: Кейт Блейз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Глава 28

Сэйдж

Когда машины Хантера и Рида исчезают за воротами, в доме становится слишком тихо. Не уютно тихо, как бывает в богатых домах, где всё приглушено коврами и деньгами. Здесь тишина собранная, натянутая, будто сам дом вслушивается вместе с Ноксом.

Я стою рядом с ним и держу его за руку. Сама не заметила, когда это сделала – наверное, в тот момент, когда на экране появилось лицо человека с ожогом на шее и Нокс посмотрел так, будто ему снова двенадцать и он лежит на полу после удара. Он не отнимает руку. Раньше Нокс хватал, прижимал, забирал пространство, а сейчас его пальцы лежат в моих почти неподвижно, и от этого становится неприятно горячо под рёбрами.

– Ты побледнела, – говорит он, не глядя на меня.

– Спасибо, всегда мечтала услышать комплимент после покушения.

Он поворачивает голову, и взгляд сразу цепляет повязку на моей щеке.

– Болит?

– Терпимо.

– Врёшь.

– Учусь у лучших.

Уголок его рта едва двигается – почти ничего, но я уже слишком хорошо читаю его почти ничего. Нокс смотрит на камеры: ворота закрыты, двор пустой, охрана на местах. На экране всё спокойно, хотя где-то в городе ходит человек его отца и, возможно, уже держал меня в прицеле.

– Тебе нужно лечь, – говорит он.

– Мне нужен душ, чистая одежда и пять минут без мужиков, которые обсуждают, кто хотел меня убить.

– Душ будет в моей комнате.

Я отпускаю его руку и отступаю на шаг.

– Конечно, зачем мне гостевая, если можно сразу перейти к режиму заложницы класса люкс.

Он убирает телефон в карман и подходит ближе. Я чувствую запах его кожи, кофе и улицы – слишком близко, слишком быстро, слишком он.

– Ты будешь там, где я смогу держать дверь под контролем.

– Дверь в душ тоже?

– Если начнёшь падать, да.

Я смотрю ему в глаза и говорю твёрдо:

– Я не собираюсь падать.

– Сегодня в тебя стреляли.

– Я в курсе, была на месте происшествия.

– Значит, спор закончен.

Я усмехаюсь, и щёку сразу тянет болью.

– Ты правда думаешь, что можешь закончить спор одной фразой?

– С тобой нет.

– Прогресс.

Он смотрит на меня дольше, чем нужно. В этом взгляде нет привычного голода – есть проверка, подсчёт дыхания, поиск трещин, через которые я могу рассыпаться. Нокс будто заранее решает, чем их закроет.

– Я не сломалась, – говорю я тише.

Его пальцы касаются моего запястья – коротко, почти осторожно.

– Я вижу.

– Тогда перестань смотреть так, будто я умру, если моргну.

– Не могу.

Я закатываю глаза и отворачиваюсь к лестнице.

Дом Нокса дорогой, но меня этим не удивить. У моих родителей тоже есть мрамор, охрана, картины и лестницы, на которых можно снимать рекламу духов. Только здесь всё выглядит так, будто красоту выбирал человек, которому плевать на красоту: дорого, чисто, удобно для наблюдения. В каждом углу смысл, и этот смысл не про уют.

На втором этаже пахнет деревом и чем-то холодным. Нокс идёт рядом, хотя мог бы впереди. Я замечаю и молчу – у него сегодня редкий приступ почти человеческого поведения, пугать нельзя.

Он открывает дверь своей комнаты, и я вхожу первой. Комната большая, с широкими окнами, тяжёлыми шторами и кроватью, на которой можно совершить пару ошибок и ещё останется место для морального кризиса. Вдоль стены тёмные шкафы, на тумбе часы, книга и нож. У нормальных людей у кровати вода, у Нокса – предмет, которым можно вскрыть горло.

– Миленько, – говорю я, кивая на нож. – Очень по-домашнему.

– Привычка.

– У тебя все привычки выглядят как пункт обвинения.

Он проходит к окну, проверяет замок и касается маленькой панели у стены. Шторы двигаются и закрывают стекло, комната сразу становится теснее, хотя места здесь больше, чем в моей спальне.

– Ванная там, – он показывает на дверь слева. – Полотенца в шкафу. Одежду принесу.

– Я могу попросить кого-то привезти мои вещи.

– Позже.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

– Нокс.

Он смотрит спокойно, и это бесит сильнее крика.

– Сегодня нет.

– Ты хочешь, чтобы я ходила в твоих футболках, потому что это удобно для твоего контроля?

Его взгляд опускается на ткань, которая висит на мне слишком свободно.

– Да.

– Спасибо за честность. Отвратительно, но честно.

Он достаёт из шкафа чистую футболку и мягкие штаны, кладёт на край кровати. Движения точные, без лишнего шума – у человека, который умеет убивать, даже одежда ложится как улика.

– Дверь не закрывай до конца, – говорит он.

– Я помню: киллер в сливе, обморок, трагедия.

– Сэйдж.

Я беру одежду и бросаю через плечо:

– Попробуешь войти без стука – воткну твой декоративный нож в матрас. Предупреждаю, потому что я вежливая.

– Матрас дорогой.

– Будет повод купить новый. Ты же богатый.

Он почти улыбается, и я ухожу в ванную, пока не начала улыбаться в ответ.

В ванной свет мягкий, зеркало огромное, пол тёплый – всё дорого и безлико. Я кладу одежду на край раковины и смотрю на себя. Повязка белеет на щеке, кровь у края подсохла тонкой линией. Я осторожно снимаю её, и кожа тут же отзывается болью. Три шва. Всего три. Смешное число, если думать о том, что пуля могла войти выше, глубже, могла забрать глаз.

Я хватаюсь за раковину и дышу: раз, два, три. Меня не убили – просто повезло. Или Нокс успел дёрнуть меня на себя. В моём случае слово «повезло» теперь имеет лицо опасного психа и привычку проверять камеры.

– Сэйдж, – слышится за дверью.

Я вздрагиваю и злюсь за это.

– Жива.

– Подойди к двери.

Я открываю дверь на ладонь и высовываю голову.

– Вот, довольны, мистер паранойя?

Нокс стоит у кровати, руки в карманах, плечи напряжены.

– Обработай шов и не мочи сильно.

– Доктор уже сказал.

– Повтори.

– Обработать, не мочить, не трогать грязными руками, не умирать в ванной Нокса Восса, потому что это испортит интерьер.

Его взгляд задерживается на моей щеке.

– Смешно.

– Мне да.

– Мне нет.

Я закрываю дверь, оставив щель, и включаю воду.

Душ выходит странным: я стараюсь не мочить лицо, двигаюсь осторожно, как человек, который вдруг понял, что тело можно повредить за секунду. Вода смывает запах больницы, дороги и чужого выстрела, но не смывает чувство, что где-то за стенами этого дома чужой мужчина с ожогом на шее знает моё лицо.

Когда выхожу, зеркало запотело. Я надеваю его футболку и штаны, подворачиваю пояс. Запах Нокса в ткани бьёт сильнее, чем должен. Кожа реагирует глупо и сразу, хотя голова предлагает лечь в угол и пересмотреть жизненные выборы. Обрабатываю рану, клею новую повязку и возвращаюсь в комнату.

Нокс стоит у стола с ноутбуком, телефоном и экраном камер – уже успел превратить спальню в штаб.

– Ты вообще умеешь отдыхать? – спрашиваю я.

Он поднимает глаза.

– Нет.

– Самокритично.

– Подойди.

Я останавливаюсь.

– Если сейчас решил проверить повязку, делай молча. У меня лимит заботливых приказов на сегодня исчерпан.

Он берёт меня за подбородок – пальцы ложатся легко, слишком легко для него – и поворачивает моё лицо к лампе. Я смотрю на его горло, потому что в глаза сейчас опасно: там слишком много злости, усталости и контроля, который держится на зубах.

– Ровно, – говорит он.

– Я справилась. Представь себе, женщины иногда умеют клеить пластырь без мужского надзора.

– Не сомневался.

– Сомневался. У тебя это на лице написано.

Он отпускает меня и кивает на стол.

– Ешь.

Там уже стоит новая тарелка – суп, хлеб, вода. Я смотрю на еду и понимаю, что голод есть, хотя желудок до этого делал вид, что умер от стресса.

– Ты заказал суп?

– Тебе легче жевать.

Я беру ложку и сажусь в кресло.

– Это почти мило. Ужас.

– Ешь.

– Всё, момент испорчен.

Он остаётся рядом, смотрит на экран. Я ем медленно – щёка болит при каждом движении, и Нокс замечает каждый раз, когда я морщусь. Это раздражает и странно успокаивает.

Через несколько минут я откладываю ложку.

– Ты сказал, что Накамура был в доме твоего отца.

Нокс не сразу отвечает. На экране камеры показывают пустой коридор.

– Да.

– Он был там, когда умерла твоя мать?

Его пальцы на краю стола сжимаются.

– У двери.

Я молчу – впервые за вечер не знаю, как задать следующий вопрос, чтобы не попасть ножом в живое. Нокс сам продолжает:

– Отец не любил свидетелей. Но любил, когда нужные люди видят урок.

– И ребёнка он тоже оставил смотреть.

– Меня он считал частью урока.

Голос ровный, но в нём нет пустоты – только плотная, сухая боль, которую он научился не показывать. Я вспоминаю маленького мальчика на стадионе, кровь на чужих лицах, его тёмные глаза и девочку, которая сказала «я люблю тебя», потому что ничего умнее в семь лет не придумала.

– После той встречи со мной тебя отправили в интернат? – спрашиваю я.

Он поворачивает голову.

– Да.

– Почему?

– Я сбежал с охраны. Отец решил, что дом делает меня мягким.

– Ты избил подростков на заброшенном стадионе. Очень мягко.

– Я проводил тебя к школе.

– О да, почти герой сказки. Только с кровью на костяшках.

Он смотрит на мои губы – быстро, но я замечаю.

– Ты тогда сказала странную вещь.

У меня внутри всё сжимается от смущения и чего-то тёплого.

– Мне было семь. У меня был ограниченный набор инструментов: паника, абсурд и розовый рюкзак.

– Ты сказала, что любишь меня.

– Чтобы ты перестал бить людей.

– Сработало.

Я тихо смеюсь и тут же морщусь от боли. Нокс делает шаг ко мне, но я поднимаю ложку как оружие.

– Не надо. Я сама виновата, что решила смеяться с разрезанным лицом.

Он останавливается.

– Ты и сейчас используешь абсурд, когда боишься.

– А ты используешь угрозы, камеры и плохие решения. У каждого свой стиль.

Он садится напротив. Между нами стол, тарелка супа, экран с камерами и годами накопленная чужая ложь.

– Ты боишься моего отца? – спрашивает он.

Я смотрю на воду в стакане. Врать можно, но он услышит.

– Да.

Он кивает.

– Правильно.

– Не начинай.

– Это разумно.

– Бояться человека, который может послать стрелка мне в лицо? Да, Нокс, внезапно у меня есть мозг.

– Он не остановится.

От этих слов кожа на руках становится холоднее.

– Почему?

Нокс откидывается на спинку стула. В свете лампы его лицо кажется резче – красивое, закрытое, уставшее.

– Я поехал к родным матери. Узнал правду. Привёз тебя сюда. Для него это цепочка ошибок.

– Я ошибка?

– Для него.

– А для тебя?

Он смотрит прямо.

– Ты выбор.

Я замираю. Вот так просто, без красивой обёртки, без попытки звучать как мужчина из нормального романа. У Нокса даже признания похожи на приговор.

– Звучит опасно, – говорю я.

– Так и есть.

– Чудесно, очень успокаивает.

– Я не умею успокаивать.

– Я заметила.

Он наклоняется ближе, кладёт локти на колени, и голос становится ниже:

– Я умею держать.

– Иногда это одно и то же.

– Иногда.

– А иногда – клетка.

Он смотрит на меня долго. Я вижу, как слово ложится туда, куда попало раньше: сейф, клетка, его мать, документы, развод, маленький Нокс, которого хотели забрать и не успели.

– Я не хочу быть как он, – говорит Нокс тихо.

Если бы в комнате что-то упало, я бы испугалась меньше. Я ставлю ложку в тарелку и вытираю пальцы салфеткой, потому что надо что-то делать руками.

– Тогда не будь.

– Ты говоришь так, будто это просто.

– Нет. Я говорю так, будто выбора у тебя больше, чем он внушал.

Он отворачивается к экрану.

– Он сделал из меня то, что хотел.

– А я филолог, но почему-то сегодня обсуждаю киллеров в футболке убийцы. Жизнь иногда меняет жанр.

Нокс снова почти улыбается.

– Ты называешь меня убийцей, пока носишь мою одежду.

– Она удобная. Не льсти себе.

На экране одна из камер мигает. Нокс мгновенно встаёт – тело собирается, взгляд становится пустым, рука уходит к пистолету под столом. Я не видела, когда он успел положить его туда.

– Что? – спрашиваю я, тоже поднимаясь.

Он показывает мне ладонью молчать. Камера у заднего сада секунду показывает помехи, потом снова чистую картинку: пустая дорожка, кусты, свет фонаря на листьях.

Телефон Нокса вибрирует. Он читает сообщение.

– Охрана проверяет задний контур.

– Это он?

– Не знаю.

– Как утешительно.

Он берёт меня за руку и тянет к двери.

– Куда?

– Внутренняя комната.

– Нет.

Он останавливается так резко, что я почти врезаюсь в его спину.

– Сейчас не спорь.

– Ты обещал план. Я не полезу на улицу, но и в шкаф прятаться не буду.

Он медленно поворачивается. В его глазах тот самый Нокс, который может заставить людей пожалеть о дыхании.

– Это не шкаф.

– Смысл тот же.

– Сэйдж.

– Я рядом с тобой. В комнате. Подальше от окон. Вот мой предел.

Он смотрит на меня, считая варианты: поднять на плечо, запереть, заставить. Все плохие варианты мелькают у него на лице, и я вижу, как он их гасит. Это даётся ему нелегко.

– У стены, – говорит он. – Сейчас.

Я отступаю к стене у шкафа. Он выключает верхний свет, оставляет только лампу у стола, подходит к двери, слушает. Пистолет в его руке выглядит естественнее, чем телефон. В коридоре тихо. Слишком тихо.

Через минуту телефон снова вибрирует. Нокс читает и убирает оружие за пояс.

– Ложная тревога. Ветка на датчике. Охрана сняла.

Я выдыхаю и понимаю, что ладони влажные.

– Ветка. Отлично. Я чуть не умерла от дерева.

– Тебе нужно спать.

– Мне нужно, чтобы этот день закончился.

– Это одно и то же.

Он закрывает ноутбук, гасит экран камер, оставляя маленькую панель у кровати, достаёт из шкафа подушку и бросает на кресло.

– Ты что делаешь?

– Буду спать там.

Я смотрю на кресло, потом на огромную кровать.

– Ты серьёзно?

– Да.

– Ты спал рядом со мной в отеле.

– Там не было риска, что отец знает адрес.

– А здесь есть охрана, камеры и ты с пистолетом под столом.

– Именно.

Я подхожу к кровати и сажусь на край.

– Нокс.

Он поправляет кресло, будто это решённый вопрос.

– Ложись.

– Иди сюда.

Он замирает. Я сама слышу, как это прозвучало – слишком прямо, слишком тихо. Но отступать поздно, да и сил нет.

– Я не собираюсь заниматься с тобой сексом после того, как в меня стреляли и я узнала, что твой отец, вероятно, прислал человека с ожогом на шее.

– Я не думал об этом.

Я смотрю на него. Он смотрит в ответ.

– Ладно, думал, – говорю я. – Ты же ты.

– Я не трону тебя.

– Я знаю.

И вот это удивляет нас обоих.

Он медленно подходит к кровати, но не садится.

– Почему?

Я ложусь, осторожно устраивая голову на подушке, чтобы не тянуть щёку.

– Потому что сегодня ты уже два раза остановился, когда я сказала. Не испорти статистику.

Он смотрит на меня сверху вниз. В полумраке его лицо спокойное, но я вижу напряжение в шее.

– Сдвинься.

Я сдвигаюсь. Он ложится рядом поверх покрывала, на спину, оставляя между нами расстояние. В комнате слышно гудение вентиляции и далёкие шаги охраны внизу.

Я поворачиваюсь к нему боком.

– Ты правда не спишь в доме, когда угроза рядом?

– Сплю мало.

– Это ужасно для кожи.

– Я переживу.

– У тебя и так лицо человека, который ругается с зеркалом.

Он поворачивает голову ко мне.

– Ты устала.

– А ты наблюдательный.

– Спи, Сэйдж.

Я закрываю глаза, но сон не приходит. Передо мной парковка, хлопок, его рука на моей голове, кровь на пальцах, потом лицо Накамуры на экране, ожог на шее, Нокс, который узнаёт его и на секунду проваливается в прошлое.

– Он бил тебя? – спрашиваю я, не открывая глаз.

Нокс молчит так долго, что я думаю – не ответит.

– Отец?

– Да.

Одно слово, сухое, как шрам. Я открываю глаза. Он смотрит в потолок.

– Часто?

– Когда был повод.

– А поводом могло быть всё?

– Да.

Гнев поднимается медленно, густо. Мне хочется сказать что-то резкое, но любое слово будет мелким рядом с этим.

– Ты поэтому не сопротивляешься ему внутри? – спрашиваю я.

Его взгляд сразу поворачивается ко мне. Я понимаю, что попала – может, слишком точно.

– Я сопротивляюсь.

– Сейчас да. А тогда?

Он смотрит на меня не моргая.

– Тогда я выживал.

Мне становится стыдно. Не за вопрос – за то, что почти заставила его защищаться передо мной.

– Прости.

– Не надо.

– Я не жалею.

– Я знаю.

– Я злюсь.

– Ты уже говорила.

– Повторю, чтобы дошло через твой толстый череп.

Он медленно выдыхает. Его рука лежит между нами. Я смотрю на его пальцы, костяшки, кожу, которая знает больше крови, чем мои книги – слов.

Я протягиваю руку и касаюсь его пальцев. Он не двигается.

– Если он придёт, – говорю я, – ты будешь думать головой.

– Я всегда думаю головой.

– Иногда ты думаешь членом, ножом и травмой детства.

Он поворачивается ко мне всем телом. Между нами всё ещё есть расстояние, но воздух становится плотнее.

– Ты слишком много понимаешь.

– Это моя худшая черта.

– Нет.

Его взгляд опускается к моему рту, потом возвращается к глазам. Я чувствую это кожей. В животе тянет, хотя тело устало, лицо болит, а мозг должен держать траур по нормальности.

– Какая худшая? – спрашиваю я.

Нокс медленно поднимает руку и останавливается возле моей щеки, не касаясь повязки.

– Ты остаёшься.

Горло сжимается.

– Сегодня у меня мало вариантов. Ты помнишь про стрелка?

– Я помню всё.

– Вот и не приписывай мне романтический героизм.

– Я не приписываю.

Его пальцы касаются пряди волос у моего виска и убирают её назад – лёгкое движение, почти невинное. От Нокса такое ощущается как взлом нервной системы.

– Ты могла позвонить родителям, Марку, полиции. Могла требовать, чтобы я отвёз тебя куда угодно. Ты споришь, но остаёшься.

– Потому что здесь безопаснее.

– Да.

– И потому что ты выглядишь так, будто если я уйду, ты пойдёшь убивать без тормозов.

Он смотрит на меня внимательно.

– Это тоже правда.

– Отлично. Я стала эмоциональным ремнём безопасности для психопата.

– Плохой ремень. Ты сама опасная.

– Зато красивая.

Он касается уголка моей губы большим пальцем. Я задерживаю дыхание. Его рука тёплая, сильная, и сейчас в ней нет давления – только вопрос, который он не умеет задавать словами. Я должна отодвинуться, лечь нормально, уснуть, перестать превращать угрозу смерти в интимную паузу с мужчиной, у которого пистолет у пояса и семейная история хуже любого хоррора.

Я не отодвигаюсь.

Нокс убирает руку первым.

– Спи.

– Трус.

Он хмыкает.

– Сейчас да.

Слово бьёт сильнее поцелуя. Я смотрю на него и понимаю: он правда боится – не меня, не стрелка, не отца. Он боится сделать то, чему его учили: забрать, когда хочет, закрыть, когда страшно, сломать, когда не умеет держать.

– Иди сюда, – говорю я тише.

– Сэйдж.

– Просто ближе.

Он двигается медленно. Ложится ближе, всё ещё оставляя мне место. Я сама придвигаюсь и кладу голову ему на плечо. Повязка тянет, я морщусь, но устраиваюсь. Его тело сначала каменеет, потом рука ложится мне на спину – неловко, почти так же, как он обнимал бабушку.

Вот же больной ублюдок.

У меня щиплет глаза.

– Не сжимай так, – бормочу я.

Он сразу ослабляет руку.

– Так?

– Нормально.

Несколько минут мы молчим. Его дыхание у моего виска, тяжёлый ритм сердца под щекой. За стенами дом остаётся настороже, камеры смотрят в темноту, охрана ходит по коридорам. А я лежу на Ноксе Воссе и понимаю, что мой организм снова выбрал самый опасный источник спокойствия.

– Если он тронет тебя ещё раз, – говорит Нокс в темноте, – я сделаю с ним то, что должен был давно.

Я закрываю глаза.

– Если он придёт, ты сначала разбудишь меня.

– Нет.

Я открываю глаза и чуть приподнимаюсь.

– Нокс.

Он смотрит на меня спокойно.

– Ты не будешь рядом с ним.

– Я уже рядом с тобой. Это почти то же самое по уровню риска.

– Не шути.

– Я не шучу. Я не хочу однажды проснуться и узнать, что ты ушёл решать всё кровью, потому что решил защитить меня от информации.

Его рука снова напрягается на моей спине.

– Я не умею иначе.

– Учись.

Он долго смотрит на меня, потом коротко кивает.

– Попробую.

Для Нокса это почти клятва. Я снова опускаю голову ему на плечо. Сон приходит не сразу – подкрадывается через боль, усталость и тепло его руки. Я почти проваливаюсь, когда слышу за дверью шаг. Один, очень тихий.

Нокс открывает глаза раньше меня. Я чувствую, как меняется его тело: рука на моей спине замирает, дыхание становится беззвучным. Я не двигаюсь. За дверью снова тишина, потом короткий звук, похожий на щелчок замка.

Нокс осторожно сдвигает меня с себя. Я хватаю его за запястье.

– Что?

Он прикладывает палец к губам. В комнате темно, только панель камер светит слабым синим. Нокс встаёт без шума и тянется к оружию на тумбе. Я тоже сажусь, сердце бьётся в горле, щёка пульсирует.

Дверь не открывается.

Секунда тянется слишком долго. Нокс делает шаг вперёд. Тень возникает сбоку, там, где дверь в гардеробную. Я успеваю увидеть движение – слишком быстрое, чужое.

– Нокс! – кричу я.

Он разворачивается, но удар всё равно достигает цели. Тупой звук, тело Нокса дёргается, рука с оружием срывается вниз. Он пытается удержаться, делает шаг ко мне, и в его глазах на долю секунды появляется злость. Потом темнота забирает его.

Он падает на пол.

Я вскакиваю с кровати, но кто-то хватает меня сзади. Ладонь закрывает рот – запах ткани, металла и чужого тела. Я бью локтем, ногтем, зубами. Воздух рвётся в груди, повязка тянет болью.

– Тихо, – говорит мужской голос у моего уха. – Он просил доставить вас живой.

Я впиваюсь зубами в ладонь. Мужчина шипит и бьёт меня чем-то по голове. Комната переворачивается.

Последнее, что я вижу, – Нокс на полу. Его пальцы дёргаются, будто он всё ещё пытается дотянуться до меня.

Потом всё гаснет.